Трикстер, Гермес, Джокер

Любимым учителем Дэниела из всех гостей «надежного дома» — а их было около сорока — стал Джонни Семь Лун. Он был ближе всех к роли отца. И единственный из гостей, кто приезжал потом просто так. Более отчаянные сорвиголовы тоже возвращались, но по делу, время от времени выскакивая из кипятка опасности в прохладу сонного провинциального уюта — вечная смена температур.

Семь Лун был старый помоанский индеец, истово веривший, что взрывать плотины — одно из высших духовных удовольствий, доступных человеку. В начале марта, перед седьмым своим днем рождения, Дэниел вышел утром покормить кур и обнаружил Джонни Семь Лун — тот сидел на крыльце с таким умиротворенным и самодостаточным видом, словно материализовался из рассветных лучей. Для обоих это была любовь с первого взгляда.

Говорят, у великих учителей не бывает отдельного предмета, — и это целиком и полностью относилось к Джонни Семь Лун. Как и другой педагогический принцип — «великие учителя никого не учат». Семь Лун просто делал что-нибудь вместе с Дэниелом. Мастерил лук и стрелы, ставил верши на рыбу, красил гостевой дом, собирал грибы, готовил и убирал, занимался тем, чего требовали ежедневные нужды или ненасытное мальчишеское любопытство. Как и для Эннели, Дэниел был для него скорее товарищем, чем подопечным. Сначала мальчик был разочарован тем, что Семь Лун не учит его разным индейским штучкам. «Я и сам не слишком много знаю, — объяснил Семь Лун, — потому что ходил в обычные миссионерские школы». Служба в армии научила его разрушать и уничтожать, после демобилизации он применял свои армейские навыки к искусственным водным преградам вроде плотин, дамб, оросительных каналов и акведуков, за что отсидел в тюрьме. «Но ты не волнуйся, — сказал он Дэниелу, — об индейцах я кое-что знаю. У меня индейский склад ума, не хватает только кое-каких деталей».

Если было солнечно, Дэниел и Семь Лун чем-нибудь занимались на воздухе. Дождливые дни посвящались марафонским шахматным турнирам. Фигурки Семь Лун вырезал из лосиного рога, белые были сделаны в виде ковбоев, а красно-коричневые — индейцев. Семь Лун заявил, что в индейских шахматах темные фигурки всегда ходят первыми и ими могут играть только настоящие индейцы, хотя для Дэниела было сделано великодушное исключение. Семь Лун играл искусно, никогда не поддаваясь. Он использовал каждую ошибку противника и каждый раз, когда Дэниел промахивался, издавал радостный клич.

Самый памятный урок Семь Лун дал Дэниелу и Эннели одним теплым майским днем. Все трое драили кладовку для продуктов (пункт номер девять в списке весенних дел), когда небо внезапно скрылось за кучевыми облаками. Через минуту пошел дождь. Джонни Семь Лун вышел на крыльцо, сделал глубокий вдох и начал стаскивать одежду. Эннели с Дэниелом обменялись недоуменными взглядами.

— Ты купаться собрался? — пошутил Дэниел.

— Нет, — Семь Лун стянул джинсы и бросил их в сторону. — Иду гулять под теплым весенним дождем. Хотите, давайте со мной. Гулять под теплым весенним дождем в чем мать родила — одно из высших духовных удовольствий, доступных человеку.

Эннели уже расстегивала джинсы, но Дэниел все-таки спросил:

— Даже лучше, чем взрывать плотины?

Семь Лун прикрыл глаза и тут же открыл.

— Трудно сказать. Думаю, примерно одинаково. Понимаешь, если бы я не взрывал плотины, не давал рекам течь так, как они должны течь, довольно скоро у нас не стало бы теплых весенних дождей, под которыми можно гулять голышом.

Это было потрясающе. Взявшись за руки с Дэниелом посередине, они прошли голышом по лугу и забрались на холм с дубом, где, мокрые, спели светлеющему небу «Старушку Миссисипи». Через несколько минут вышло солнце. Когда они вернулись к дому сквозь струйки пара, поднимающиеся от мокрой травы, то уже совсем высохли, только волосы и ступни были влажные.

Эннели и Дэниел часто вспоминали эту прогулку под дождем с Семь Лун, но никогда не говорили о самых глубоких своих впечатлениях. Эннели ошеломила щекотка барабанящих по коже капель — она даже испугалась, что сейчас кончит, упадет в сладких судорогах на мокрую траву. Приходилось сдерживаться. Было трудно отвлечь внимание от своего тела, посмотреть на Дэниела и Семь Лун, хотя это тоже была большая радость.

А Дэниел вспоминал те секунды, когда они начали взбираться на холм — он смотрел на маму, такую красивую, всю блестящую от дождя, и на Джонни Семь Лун, сильного, храброго и мудрого. Дэниел держался за их большие ладони, а дождь падал на плечи, на спину, и секунду весь мир казался Дэниелу совершенством.

И оба помнили, что сказал Джонни Семь Лун, когда они поднялись на вершину холма, хотя никогда не говорили об этом. Он запрокинул голову и выдохнул:

— О-оо, взрывать плотины — это огромный, гигантский, величайший долг! — И рассмеялся, как дурачок, эхо прокатилось по лугу и растворилось в шуме дождя. Потом сжал руку Дэниела и улыбнулся Эннели. — Только в такие минуты я бываю рад, что мы все умрем.

В первый свой приезд Семь Лун жил у них больше полугода, а потом приезжал три-четыре раза в году на неделю или две. Когда он пропал на целых восемь месяцев, Дэниел забеспокоился.

Прошел еще месяц, приехал на Рождество Улыбчивый Джек, и Дэниел спросил, не попал ли Семь Лун еще раз в тюрьму. Улыбчивый Джек ничего об этом не знал, но обещал выяснить, как только сможет. Только это может быть не скоро, предупредил он Дэниела, — Семь Лун странствует где хочет, без адреса и телефона. Дэниел и не ждал быстрого ответа, зная, что чудовищные опоздания Улыбчивого Джека были следствием его характера. Однако через неделю после его отъезда, когда они выбрались в город за продуктами, в почтовом ящике оказалось письмо. Улыбчивый Джек сообщал, что Семь Лун живет в Индонезии, ухаживая за матерью — та серьезно болела, теперь ей лучше, но Семь Лун вряд ли сможет навестить их до осени. Дэниел почему-то решил, что больше никогда не увидит Семь Лун. Эннели, встревоженная его внезапной хандрой, вскоре упросила сына поделиться тайной тревогой и предложила ему самому весной навестить Семь Лун.

Она была рада помочь Дэниелу устроить эту поездку, надеясь, что он прогостит у друга все лето. Если Семь Лун согласится, она попросит Улыбчивого Джека дать ей три месяца каникул. Ей нужно было отдохнуть. Забота о надежном доме никогда не была в тягость Эннели, но постепенно превращалась в рутину. Дэниел с его невероятной жаждой знания и действия очень радовал ее, однако и утомлял не меньше. Чем реже приезжали гости, тем труднее ей становилось находить время для себя, поддерживать собственный внутренний ритм, ощущать себя собой. Особенно беспокоил Эннели недавний прилив чувственного влечения к сыну. То ли это был просто единственный выход для возросшей после прогулки под дождем чувственности, то ли какая-то особенная черта их отношений, а может быть, так бывает со всеми матерями, у которых есть сыновья в подростковом возрасте, в этом облаке превращения из мальчика в мужчину. Дэниел был высокий долговязый мальчишка, голубоглазый и жизнерадостный, но это не помогало. Недавно Эннели увидела его голым. Это зрелище взволновало и смутило ее. Эннели знала, что никогда не даст волю желанию, и ее беспокоил не страх поддаться ему, а постоянное напряжение, необходимость все время сдерживать себя. Она так хотела отправить сына к Семь Лун, что оставила Улыбчивому Джеку телефонное сообщение с просьбой связаться с ней как можно скорее.

Могла бы и не оставлять. Вечером, когда они с Дэниелом вернулись из Сан-Франциско, Улыбчивый Джек уже улыбался им из-за кухонного стола. С ним был новый гость, первый, кого Джек привез лично, — красивый мужчина лет тридцати пяти по имени Шеймус Мэллой. И все тотчас же изменилось.

Шеймус Мэллой был профессиональный контрабандист, алхимик-металлург, вор-новатор и — боже ты мой — поэт с далеко не скромными достижениями. При своих шести футах двух дюймах он был чуть выше Эннели и на десять лет старше. Непослушные волосы песочного цвета, ярко-голубые глаза с прямым открытым взглядом, звучный баритон, ласкающий длинные гласные и слегка катающий «р». Была в его привлекательном облике и одна необычная деталь — черная перчатка на левой руке.

Эннели он сразил.

Дэниела заинтересовал и немного испугал своей таинственной притягательностью, но не настолько, чтобы прогнать любопытство насчет черной перчатки. Эннели не раз говорила ему: если ты хочешь что-то узнать, не бойся спросить, но сейчас он видел по ее поведению — откровенно глупому — что прямой вопрос про перчатку ее расстроит. Надо быть умнее. Дэниел дождался, когда Улыбчивый Джек вышел, а Эннели, без конца отбрасывая волосы с лица, ушла на кухню готовить чай, который никогда не пила. Тогда он как бы между прочим спросил Шеймуса:

— Вы давно увлекаетесь соколиной охотой?

И тут же пожалел об этом. В него уперся твердый прямой взгляд пронзительных голубых глаз. На кухне засвистел чайник, сперва тоненько, словно чей-то дух в дымоходе, потом все громче, переходя в резкий свист. Повисла неловкая пауза.

— Дэниел, ты о чем? — спросил Шеймус. Тон был вполне доброжелательный, но в нем слышались раздраженные, вызывающие нотки.

— О соколах, — Дэниел знал, что Эннели их слушает. — Мы с мамой целый год изучали хищных птиц. Этот класс так и называется — raptors, хищники. Интересное слово, да? Похоже на «восхищение».

Не сработало.

— Да, слово забавное. От латинского raptor, что значит «похититель», происходит из корня rapto, «хватать». Оттуда пошли слова rapt и rape, «восхищение» и «насилие», два разных типа захвата — один участник охоты охвачен радостью, другой подвергается нападению. Но скажи мне, Дэниел, какое отношение этот этимологический экскурс имеет к моей соколиной охоте?

Из кухни вернулась Эннели с чаем. Чашки уже стояли на блюдцах. Дэниел явно влип.

— Ну, — сказал он, изображая детскую непосредственность, — это же перчатка для охотничьего сокола, разве нет?

— Нет, Дэниел, — голос Шеймуса стал холодным и ровным, как замерзшее озеро. — Перчатку я ношу, потому что рука изуродована. Шрамы от ожогов.

— Как вы ее обожгли?

— Опрокинул колбу с расплавленным серебром.

— Вы всегда ее носите?

— Да. Без перчатки она вызывает у людей нездоровое любопытство, а потом отвращение или жалость — куда более отвратительную, чем мои шрамы.

— А вы ее снимаете, когда…

— Дэниел! — взвилась Эннели. — Хватит. Начал с бестактных вопросов, теперь прямая грубость…

Дэниел снова вернулся к невинному тону, в котором звучал теперь испуг и раскаяние.

— Я вам нагрубил?

— Да, нагрубил. Но, по-моему, скорее из-за неумеренной любознательности, а не душевной черствости.

— Обязательно ему надо все знать, — улыбнулась Эннели, и Дэниел с облегчением понял, что она не сердится.

— Простите, — сказал он Шеймусу. — Семь Лун говорил мне: трудно угадать, когда лучше высунуться со своим интересом.

Шеймус улыбнулся. В свете лампы блеснули голубые глаза.

— Изящные извинения с радостью приняты, — он протянул мальчику раскрытую ладонь в перчатке. — Пойми, Дэниел. Рука у меня вся в уродливых шрамах. Черная перчатка производит впечатление чего-то таинственного. Лучше вызывать любопытство, чем ужас в людских глазах, в сердце, в душе. Это мой выбор. Если ты не уважаешь его, ты мне не друг.

— А может, лучше было бы видеть эти шрамы, чем представлять, как они могут выглядеть?

— Может быть. Но я с этим не согласен, и я сделал свой выбор.

— Что ж, так тому и быть, — кивнул Дэниел.

В тот первый вечер они засиделись, слушая рассказ Шеймуса о благородных металлах — как и где они добываются, как обрабатываются, какие у них цвета, структура, свойства, ковкость и температура плавления, какую важную роль они играют в развитии человеческого разума, — и об их необыкновенной, неотъемлемой чистоте, буквально первозданной. И Дэниела, и Эннели увлекли его яркие красноречивые описания, хотя вместе с восхищением азарт Шеймуса вызывал у них и смутную тревогу — перед ними было нечто среднее между благоговением и одержимостью.

Когда Шеймус ушел ночевать в гостевой домик, Эннели принялась чистить зубы, а Дэниел спросил:

— Он тебе понравился, да?

Она прополоскала рот.

— Да. Невероятно притягательный мужчина.

— Я так и думал.

— Почему тебе так показалось?

— Из-за черной перчатки.

Эннели рассмеялась.

— Скорее из-за синих глаз.

— Да, но и из-за перчатки тоже.

— Красивый, чуткий, образованный, яркая личность, от которой веет таинственностью и опасностью — да, он меня зацепил.

Минуту Дэниел думал.

— Тогда не надо так странно себя вести, а то ты ему разонравишься.

— Видно со стороны, да?

— Мне видно. Я же знаю, какая ты на самом деле.

Эннели вдруг посерьезнела.

— Хотела бы я знать, какая я на самом деле. Вот что мне действительно нужно знать, вот чего мне так не хватало весь последний год. Мне нужна какая-то тайна, опасная тайна, красивые незнакомцы с темным прошлым. Я так сумбурно говорю, не знаю, понимаешь ли ты.

— Не совсем. Но неважно. Это твой выбор.

Эннели обняла его.

— Дэниел, — торжественно провозгласила она, — ты моя радость!

На следующий день, сказав сыну, что Шеймус пригласил ее в гостевой домик побеседовать об алхимических свойствах металлов и что вернется она, наверное, поздно, Эннели танцующим шагом выскользнула за дверь. Утром, когда она вплыла обратно, Дэниел варил овсянку.

— О нет! — схватилась за голову Эннели. — Не мать, а ехидна — ребенок голодает, а она где-то резвится всю ночь.

— Ого, — сказал Дэниел, — ты прямо сияешь. Видно, вы и правда хорошо порезвились.

— Ага. Мы построили замок, а потом сожгли.

— И вы занимались любовью?

— Еще как. Дико и нежно, жгуче и ласково. В один порыв, в одно дыхание.

Дэниел кивнул, не очень понимая мать, но видя, что она счастлива. Как только Эннели умолкла, он быстро вставил:

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Конечно, — но кивок был несколько нервным.

— Он снял перчатку?

— Нет.

— Странно, — задумчиво протянул мальчик. — Можно еще вопрос, может быть, грубый?

— Валяй, — теперь она почти сдалась и уже не нервничала.

— А ты не просила ее снять?

— Нет.

— Он тебе очень нравится, да, мам?

— С каждым днем все больше и больше, — улыбнулась она.

И с каждой ночью тоже. Как только была вымыта посуда после ужина, Эннели с Шеймусом исчезали, а возвращались почти в полдень. Дэниел не жаловался на недостаток внимания, он был рад счастью матери. Правда, ему до сих пор было не по себе из-за черной перчатки, и порой он не понимал, отчего больше уважает гостя — от восхищения или смутного страха. Но Шеймус действительно ему нравился. И стал нравиться еще больше, когда в Эннели появилась задорная игривость, о которой Дэниел даже не подозревал. Эннели, наоборот, беспокоилась, что сын чувствует себя брошенным, и после пятой ночи страстного неистовства предложила Шеймусу провести вечер с Дэниелом.

— Да, так будет лучше, — ответил Шеймус, уткнувшись носом ей в плечо. — А то я не переживу этот отпуск, который собирался посвятить созерцательному безделью.

На следующий день после ужина Шеймус присоединился к занятиям по временно заброшенному предмету, который Эннели с Дэниелом выбрали в этом году. Предмет был весьма обширный — «Американская история и культура», или, как выражался Дэниел, «Жизнь в стародавние времена». Книга для чтения, «Приключения Гекльберри Финна», была только начата. Все по очереди читали вслух, после каждой сцены останавливались, задавали вопросы и обсуждали прочитанное. Шеймус даже что-то записывал в красный блокнот, лежавший у него в портфеле. Портфель, как и перчатка, был всегда при нем.

Прочитав очередную свою порцию, Шеймус поинтересовался, предусмотрен ли в этой школе перерыв, чтобы он мог просмотреть свои записи.

— Хорошая мысль, — сказала Эннели, — уже есть хочется. Ребят, хотите поп-корна?

— Мне две порции, — сказал Дэниел. — Я сам растоплю масло.

— Давай, — Эннели встала, опершись о колено Шеймуса.

— Только мне сначала надо в туалет.

— Иди. Никогда не сопротивляйся зову природы, это перегружает органы.

— Твоя мать мудрая женщина, — сказал мальчику Шеймус, глядя на Эннели.

Дэниел вышел и почти сразу же вернулся.

— Эй, там вертолет!

— Черт! — прошипел Шеймус, засовывая блокнот в портфель и, как по волшебству, доставая оттуда кольт. — Уходим, — спокойно сказал он. — Прямо сейчас, или нам конец.

Дэниел сорвал с вешалки куртку. Путаясь в рукавах, он смахнул со стола керосиновую лампу. Стекло разлетелось, вспыхнуло пламя.