Помоги проекту - поделись книгой:
— На любом. Тебя все поймут.
Перед работой с детьми мне всегда нужно полчаса пройтись в полном бездумье. Наверно, это своего рода медитация, ведь занятие начинается с того момента, как входишь в класс. Если я заранее знаю, что буду делать, я этого никогда не сделаю. И когда нужно будет воплотить задуманное, я уже так устану от желания достичь поставленной цели, что и сама цель, и движение к ней обесценятся — ведь я уже все проиграла в уме. Незнание интригует.
Зачем люди записались на этот семинар? Их чаяния изложены в анкетах. Нужны методики по работе с аутистами, слепоглухонемыми, даунами, детьми в стрессовой ситуации, детьми из спец-изоляторов и спец-интернатов, детьми, больными раком, детьми-сиротами, детьми, усыновленными из домов ребенка…
Двадцать пять вымотанных жизнью людей разного возраста выстроились по периметру. От них веет усталостью. Какие методики!
— Линшом, линшом амок! — говорит Вики, что на иврите значит «дышать, глубоко дышать», — и затягивает в тишине песню без слов.
Мы рисуем в воздухе круги: вдох — руки вверх, выдох — руки вниз, дуем на воображаемую свечу, которую будто бы держим на расстоянии вытянутой руки. Вики стучит кулаком под ключицами, ее голос начинает вибрировать, все повторяют за ней. Вибрация нарастает, мы попадаем в резонанс. Вики опускает руку, голоса стихают. Она начинает зевать, и все за ней. Мы зеваем и зеваем, все глубже и глубже, разводя руки в стороны и открывая грудную клетку.
Позевали, закрыли глаза. Попробуем ходить по прямой — от стены до стены, но так, чтобы не задеть друг друга. Оказывается, это нелегко. Но весело. Другой ритм.
Открываем глаза, рассаживаемся вдоль стен на матах, смотрим друг на друга и улыбаемся. Изменилось общее состояние — вот что случилось.
Последнюю фразу я произношу вслух. И все кивают. Да, так и есть.
Пока еще не пора разговаривать, нужна другая энергия. Деятельная. Расстелить рулонную бумагу, достать уголь. Во время подготовки начинается общение: просят — дай мне скотч, придержи бумагу, спрашивают — какое расстояние должно быть между раскатанными полосами бумаги, как садиться — лицом друг к другу или еще как-то. А я приглядываюсь.
Наверно, это Хава из Чечни. Стройная, высокая, в белом свитере, открывающем шею и плечи. У нее «нервная кожа», она кожей чувствует. Лицо красное, на шее красные пятна.
— Хава!
Она оборачивается.
Тяжело ей приходится. В такое время работать с детьми в Грозном… Я подсаживаюсь к ней.
Попробуем выполнить упражнения, которые помогали детям в концлагере внутренне собраться.
— Звук и линия. Вики будет петь, а вы вместе с ней рисовать. Приготовились. Движение руки должно повторять движение звука. Закройте глаза. — И к Вики: — Ташир шаблюль! — Спой улитку!
Не открывая рта, она заводит круговые звуки. Голос нарастает, линия усиливается, голос поднимается вверх по спирали, вдох, с нажимом, выдох, отпустить руку…
— Посмотрите, что вышло?
— Улитка, — говорит Хава.
Она выглядит более спокойной, краснота с лица ушла, но на шее еще есть пятна.
— Вики, спой, пожалуйста, прерывистые линии!
Вики поет. Все рисуют.
Те, кто никогда в жизни не нарисовал ни одной абстрактной композиции, на глазах превращаются в Кандинских. Никто не спрашивает, что это у них нарисовано, люди отдались музыке.
Если бы кто-то посторонний вошел к нам в класс, подумал бы, что здесь происходит сеанс гипноза. Голос Вики способен рисовать и живописать. Но самое главное — Вики чувствует людей на той глубине, где не нужны слова.
Бумага закончилась. Мы ходим и смотрим, у кого что получилось.
Круги, спирали, знаки бесконечности — их можно пропеть. И мы поем. И снова каскад упражнений, без передышки. Джазовая импровизация.
Сделать паузу? Нет. Сменить материал. Перемена материала — это тот же перерыв. Лепка. Спирали, круги, абстрактные композиции — мы переводим их в объем. Кто-то хочет делать это в глине, кто-то в одноцветном пластилине. Лепка сбавляет скорость, в ней задействована не вся рука, с плечом и предплечьем, а мелкая моторика, во время лепки люди начинают болтать. Дать им поболтать? Нет. Включить Вики. Она может и лепить, и петь, у нее великолепная концентрация.
Вики поет нам потрясающую цыганскую песню на ладино, это меняет настроение, движения становятся упругими, а главное, мы не теряем драгоценную энергию, которую могли бы растратить на слова.
— А теперь то, что слепили, превратите в коллаж.
Все по-деловому раскладывают на полу наборы цветной бумаги, клей, ножницы, всматриваются в то, что слепили. Как же это сделать? Ну как — подобрать цвета, формы… А, тогда понятно! Неужели понятно?
Коллажи заняли еще полчаса. Теперь диктанты, расстилаем рулонную бумагу, берем уголь. Возвращаемся к звукам и линиям. Звук скорого поезда и мельничного колеса, шум прибоя… Поем и рисуем, синхронно. Рука останавливается, как только пропадает звучание.
Теперь возьмем пастель и обратимся к мелодии. Она многоцветна, в отличие от простых звуков.
Хава запевает. Она сидит на коленях, поджав под себя пятки, и поет. Она не может петь и рисовать разом. А Мария, мадоннистая мать огромного семейства (четверо своих и шестеро приемных), может делать и то и другое одновременно.
Является пожилая женщина, корреспондентка «Семьи и школы». Я предложила ей влиться в нашу компанию. Невозможно ведь заниматься и отвечать на вопросы. Она согласилась. В конце урока она прошептала мне на ухо:
— Правда, я здорово леплю?
Потом по нашу душу явился еще один репортер, высокий худой мужчина в очках с толстыми линзами. Сказал, что понаблюдает. Но наблюдал недолго. Вскоре я увидела его сидящим на корточках и рисующим корабль в море, а часом позже — радостно танцующим около своего рисунка!
Обеденный перерыв в саду. Сок, плюшки, ватрушки — и жуткие рассказы. О том, что действительно происходит здесь с детьми, о тысячах беспризорных, о детдомовцах, достигших совершеннолетия и оставшихся без жилплощади. По закону она им положена, да на всех не напасешься. Что делать? Есть патент. Выпускников провоцируют на хулиганские выходки с тем, чтобы сдать их в дурдом и тем самым снять с себя ответственность за обеспечение жильем. У Николая, работающего с трудными подростками, дома живет беглец. Он сбежал из дурдома без протеза, на одной ноге доскакал до станции… И ведь совершенно нормальный парень! Николай теперь ищет кого-то, кто может мальчику бесплатно поставить новый протез. Или заплатить за работу. У Николая на это средств нет. Впрочем, о средствах можно было бы и не говорить. На нем старомодный костюм с чужого плеча, видно, одолженный для представительности, сношенные мокасины…
Кстати, о тяготах жизни речь шла только в первый день, во второй все будто бы (или впрямь) о них забыли. В свое время мы тоже пытались просвещать иностранцев, а они, вместо того чтобы передать на Запад информацию о происходящем, приносили нам поношенные свитера и щипчики для снятия заусениц. Бедным все пригодится!
Николай с беглецом приезжали ко мне в Химки — нужно было оценить глубину педагогической запущенности этого беглеца, ведь не мог же он остаться на иждивении Николая, который, как потом выяснилось, тоже был из Грозного и в Москве скитался по знакомым правозащитникам, а сироту поселил на квартире у одного из них. Запущенность была основательной, но схватывал парнишка быстро, и мы решили, что, если правозащитники позанимаются с ним пару месяцев, он сможет поступить в кулинарный техникум и получить общежитие. Так, собственно, и вышло. А деньги на протез собрал светлой памяти отец Георгий Чистяков.
Некоторые из семинаристов стали моими близкими друзьями. Приезжая в Москву, я занимаюсь с педагогами, работающими в их учебных или лечебных заведениях. Так что ни один семинар не заканчивается после отвальной.
Поездка на Валдай
С палатками, спальниками, кастрюлями, баками, поварешками и прочими художественными принадлежностями быта мы загрузились в автобус. Полный автобус педагогов, работающих с аутистами, олигофренами, даунами, дэцепэшниками, шизофрениками, слепоглухонемыми, онкологическими больными, выруливает на Окружную. Мы с Таней устроились на предпоследнем сиденье. Она тихонькая, вся в сером, да еще и в косыночке. Тихая-тихая, а подбить умеет! Сначала по ее просьбе я провела семинар для педагогов детских садов (в одном из них она работает логопедом), а теперь еду на Валдай. Мы познакомились на Сахаровском семинаре. С тех пор как ни приеду в Москву, нахожусь у нее в послушании.
Таня верующая, как почти все в этом автобусе, — дети педагогов все с крестиками на груди. На мне ни креста, ни звезды Давида. Как-то Таня спросила меня, неужели при такой работе я не верю в Бога. Я сослалась на профессора Эфроимсона — он хоть и был атеистом, помогал всем, кому мог. И на то, что живу в Иерусалиме. Прозвучало неубедительно.
Маленький мальчик рвется к водителю — рулить, мама его не пускает.
— Иди ко мне, будем отсюда рулить.
Мальчик подходит:
— Где руль?
— Сейчас будет.
Скручиваю газету в баранку, сажаю его на колени — едем.
— Крути быстрей.
Он крутит — мы едем быстрей.
— Два водителя в одном автобусе, — говорит мальчик. — А самолет сделать можешь?
Первая остановка. Все выходят из автобуса. Небо сгустилось — к грозе. Но перекусить успеем. Бетонные столы и лавки. Украсть невозможно.
Где это было? До Твери, после Твери? Я не запоминаю дорог.
Танина новая знакомая, яркая блондинка с красными ногтями, забивает место. Крестик с брильянтиком на тоненькой золотой цепочке. Похоже, неофитка, которую Таня приобщает к добрым делам. Точно. Она работает с детьми в отстойнике.
— Что за отстойник?
— Там содержатся дети, чьи родители под следствием, но еще не осуждены. Я туда хожу на добровольных началах.
— У нее муж — бизнесмен, — объясняет Таня, — хочет, чтоб Катя баклуши била. Увидишь еще, как она рисует и как ее любят дети!
— Елена Григорьевна, угощайтесь! — женщина с темными курчавыми волосами (типично семитская внешность, и тоже с крестиком) подносит персики. — Я вообще-то тут чужая. Прочла ваши книги и напросилась в поездку. У меня непростой случай, — показала она на стоящего поодаль юношу. — Вы о таких писали…
«Случай» приблизился к нам.
— Толя, это Елена Григорьевна, мы едем к ней на семинар.
— А руль она мне сделает? Я хочу руль!
В автобусе мы поменялись местами — Таня уступила место Толе, а сама села рядом с его мамой. Маленький мальчик, которому я сделала руль, вертелся около нас с Толей. «Российская газета» уже была свернута в большую баранку, так что теперь у нас было два руля — от игрушечного автобуса и от почти что настоящего. Толя посадил ребенка себе на колени, и они рулили вместе — шумно, но миролюбиво. То, что Толя время от времени странно дергает головой, ребенка не смущало. Дети спокойно относятся к такого рода отклонениям.
Разразилась гроза. Автобус плыл по водам.
— Рули быстрей, — волновался малыш, — а не то застрянем посередь чиста поля…
Толя рулил быстро. Баранка доживала последние секунды. Таня подкинула мне «Труд», и мы совместными усилиями сделали новый руль — прочнее прежнего.
Хляби раздвинулись, блеснуло солнце.
Валдай. Густой лес. Мириады меленьких мошек, как капельный душ, взбалтывают воздух, и он дрожит перед глазами. В ушах стоит зуд, в носу щекочет. Машу руками, как мельница, — нет, этого не выдержу.
Из кустов на нас надвигается огромный человек, движениями напоминающий заводного медведя, за ним женщина, кричит:
— Петя, Петя, иди ко мне!
Еще один больной, лет тридцати. Толя бросается к нему, они обнимаются и падают в траву.
Оказывается, где-то в глубине леса обитают летом социально опасные больные, они живут в деревянном домике со своими мамами под присмотром воспитательниц и медперсонала. К нам они ходить не будут.
Наш дом на вырубке, в нем мы будем заниматься и трапезничать, около него и разобьем палатки. Спать я буду в доме, мне дадут спальник. Или даже два. Дом еще холодный.
Все что-то носят из автобуса в помещение, а я стою где стояла, сражаюсь с мошками. Уже не понять, кусают они меня или это нервный зуд.
Таня отводит меня в дом, опрыскивает аэрозолем.
— Адаптируйся, — говорит она и уходит за очередной порцией вещей.
Места много, заниматься есть где. Но этот зуд… Я вся распухла, нёбо, горло… Может, уехать этим же автобусом в Москву?
Таня втаскивает в комнату тяжеленный мешок.
— Материалы для занятий! Есть еще один. Все в комнату сложим, а вечерком рассортируем. Рулонная бумага, все как ты просила.
Чтобы не мозолить всем глаза, я сажусь на пол в углу пустой комнаты, где буду спать, и достаю книжку Евфросинии Керсновской «Сколько стоит человек». Второй том, про побег из лагеря. Страница 167.
Мне стало стыдно. Я закрыла книжку и вышла на крыльцо. Молодая женщина в декольтированном платье без рукавов улыбнулась мне. Нет ли у меня опыта работы со слепыми? Она учит их ориентироваться на местности. Хотелось бы узнать, как с ними заниматься искусством. Только лепкой? Или можно попробовать и рисование?
Я смотрела на нее во все глаза — неужели ей не холодно? Неужели ее не донимают проклятые насекомые?
Потом подошла уже знакомая мне Даша. Она работает с даунами и с детьми, которым пересаживают костный мозг. Это она мне рассказывала про кукольный спектакль, который устраивала с даунятами, про то, что им больше всего было жаль Бабу-ягу. Потому что ее никто не любит.
А вот и Коля — маленький, борода клинышком, ноги враскоряку. Тот самый Коля, что показывал мне свечи для детей, больных раком.
— Ручки у них слабые, а воск этот специальный, мягонький, приятно в руках держать, а еще они любят смотреть на пламя.
Коля привез на Валдай взрослую дочку, она очень любит рисовать.
Стало тепло на душе. В конце концов, переживу ночь с Керсновской, утром выпью кофе, ничего мне не сделается. Не сахарная.
Таня принесла мне что-то против аллергии.
Поделиться книгой: