Помоги проекту - поделись книгой:
— Очки вроде искала, — напомнила Анна металлическим голосом.
— За дуру меня держишь! Из ума, думаешь, я выживаю! Давай, давай! Как помру — взвоешь! По рукам ведь пойдешь! Со слезами меня вспоминать будешь!
Со сдерживаемым рычанием, как была нагая, Анна выскочила из постели, подобрала с пола свою одежду и, топая, вылетела из комнаты.
— Беги, беги, от стыда не спрячешься! Мозгов-то нет, вот и крутишься! Выросла девочка, мужиков в дом водит! — Не переставая кричать, старуха ушла за ней следом.
Это было первое знакомство с бабушкой Анны. Потом Валька привык. Поутру каждый день старуха ворча обходила дом. Что-то искала или просто, без цели, бродила, трогала вещи, бормоча что-то под нос. Пилила Анну, ревниво оглядывала Валькино лицо, торчащее из-под одеяла. Но чаще уходила из комнаты спокойно, не доводя до скандалов. Тогда они поднимались, спешно завтракали и шли к метро. Анна торопилась на работу, но где работает, не говорила и не разрешала себя провожать.
Впрочем, мирно утро заканчивалось не всякий раз. Между ними оказалось застаревшее, глубочайшее идейное расхождение, делавшее их непримиримыми врагами, и, хотя Анна стойко пыталась не реагировать на ворчание бабки, случалось, что она не выдерживала, и тогда они шумно, через всю квартиру начинали ругаться.
— Диссидентка! Демократка! — кричала Анна. — Вы Родину продали, а теперь плачете, что не все комиссионные получили! Иуды вы! Недобитки классовые! Мало вас к стенке ставили!
— Красная подстилка! — не оставалась в долгу бабка. — Стерва коммунистическая!
— Вот, больше и сказать-то нечего! — не унималась Анна. — А то, что мы все ваших душонок продажных, трусливых грехи расхлебываем, это в голове не шевелится! Не стоило бы ради таких, как ты, ничего делать. Дохните в нищете, раз сами того захотели!
Валька обычно старался тогда побыстрее утащить ее из дома.
— А что, я не права, не права я, скажешь? — фыркая, как раздраженная кошка, говорила Анна на улице, не в силах остановиться. — Ты думаешь, она такая тихонькая, божий одуванчик? Вот еще! Она из тех, из старых, замшелых интеллигентов, кто на кухнях в свое время шептался, кто прятался трусливо, все недовольны чем-то были, а потом и развалили страну. Она за Ельцина голосовала! — как смертный грех вдруг вспоминала Анна. — Мещанство у них внутри вместо сердца, ради колбасы идею продали, потерпеть немного не могли. Сытости западной обзавидовались, так вот теперь хлебай лаптем эту сытость — все равно не наесться.
Большую часть дня они с бабкой, к счастью, не виделись и не успевали сильно насолить друг другу.
Валька догадывался, что вот так, вдвоем, эти женщины живут уже очень давно. В квартире было чувство неизбежного постепенного запущения: откалывался кафель в ванной, тек кран, покорежило от времени кухонную мебель, скрипели двери, заедало замки, возле холодильника вздулся линолеум — видно, случался потоп. Даже обод на унитазе отказывался держаться стоймя, словно забыл, что так вообще бывает — мужчин в доме давно не бывало. Валька наточил ножи, смазал петли, заклеил на зиму старые рамы. Анна рассказывала, что ее родители получили эту квартиру, когда она родилась, — расселили малосемейку. Но прожили в ней недолго: оба погибли, когда Анне было пять лет.
— Я иногда думаю: это хорошо, что с ними так получилось, — сказала однажды Анна глубокой ночью, находясь в том состоянии, когда ее душа была покрыта большим мраком, чем мир за окном. — Вовремя это у них получилось, еще ничего не началось, ничего они не застали. А то что бы с ними в девяностые стало? Торговали бы где-нибудь на рынке. Они были инженеры, химики. Я бы их сейчас презирала.
Эти тяжелые мрачные моменты случались с Анной часто. Будто черные тени поднимались из глубин ее души, и Валька обмирал, не зная, что делать, чувствуя себя заложником в комнате-пенале, один на один с этой мглой. Анна смотрела тогда на мир и не видела вокруг ничего утешительного ни в чем, даже в собственной вере, которая обычно скрывала ее от этой тьмы.
— Мир ничтожен, — говорила она в такие минуты. — В нем совсем не за что умирать. Мелководье, сладенькая мещанская водичка. Я тогда должна была родиться, тогда, к революции. Тогда было за что жить, за что умереть, с кем воевать было.
Черный ветер бесновался за окном, швырял в стекло сухую снежную крупу, гнал белесую поземку по замерзшему асфальту. Валька курил в форточку, зябко ежась от врывающегося в комнату ветра, но это было ему приятней, чем сидеть рядом с далекой сумрачной Анной.
— Но было ли это все… правдой, Ань? — спросил он однажды, с трудом подбирая слова.
Она подняла на него далекий холодный взгляд.
— А мне бы это было неважно. Тем и прекрасней было тогда, что можно было верить, не разбираясь. Это сейчас мы можем понять, правда или неправда. А тогда нужно было верить. И действовать. Не разбираясь.
Только в таком состоянии, когда душа ее глядела в бездну и бездна глядела ее глазами, могла Анна достать свою единственную драгоценность и рассматривать ее не так, как обычно. У нее был огромный альбом, где она собирала советское искусство довоенной поры. Там были фотографии сталинской архитектуры, метро, фрагменты зданий, и советские плакаты, и репродукции картин, открытки, старые фото. Огромные, тяжеловесные, давящие своей мощью и величием здания — сталинские высотки, Центральный военный штаб, Дом на набережной, павильоны ВДНХ, колонны, статуи сильных советских людей — и сами люди той эпохи, полные, будто налитые спокойной силой, с деревенскими, бездумными и значительными лицами, в ослепительной белизне — белые блузки, белые фасады позади, сияющее безоблачное небо, — все это под сумрачным взглядом Анны, под завывание черного ветра за окном выглядело декорациями, масками. Казалось, вот-вот — и эти гармоничные здоровые лица облезут, словно размытые кислотой, и под ними откроются язвы и опухоли, выпирающие от голода кости и суставы, высохшие изуродованные тела, греховные, извращенные позы, оскал и пустые глазницы смерти, как на средневековых гравюрах, как на картинах Босха, как в адовых видениях Данте.
Анна листала свой альбом, свое сокровище, и не находила в нем того, что могло бы успокоить, поддержать ее. Тогда она включала компьютер и ставила свою коллекцию советской музыки. У нее было безумно много этих старых песен, революционных и гражданской войны, патриотических, безмерно пафосных и маршевых. Список начинался всегда с одной и той же: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек…» — пел хор, преисполненный величия, Анна слушала, откинувшись к стене, закатив глаза, поджав тонкие ноги, и лицо ее было болезненным, бледным. Она отчаянно пыталась бороться с той тьмой, в которую погружалась, но все то прошлое, которое Анна любила, которым жила, источало тьму так же, как и мир вокруг, и Анна, утомленная противостоянием, наконец сдавалась. Тогда она открывала глаза, черные, жестокие, и тянулась к Вальке молча, жадно. Она обвивала его всего и словно втягивала в себя, в свое темное облако. «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой», — пел солист высоким и чистым мальчишечьим голосом, а Анна отдавалась неистово, закатывала глаза, изгибалась, откидывалась, закусывала губу — и все это молча, совершенно беззвучно, с лицом жестоким, мстительным и злым.
После она выпихивала Вальку с кровати. «В душ. Иди в душ», — говорила жестко. А сама полулежала царственно и смотрела презрительно, насмешливо, и была в тот момент настоящая Анна, какую он искал за всеми масками ее, — томная, властная, тонкая, словно прочерченная черным грифелем, словно Ахматова работы Модильяни. Валька холодел, глядя на нее, и, пятясь, скрывался за шкафом.
14
Зима стояла теплая, душная. Батареи топили так, что в маленьких комнатках можно было при желании париться. Форточек в рамах не предполагалось, только две створки — большая и малая. Мы жили с раскрытыми окнами всю зиму, простывали, чихали, но не эти болезни, а другая, мерзкая, охватившая всю общагу, волновала нас: кражи. Телефон Жоры, белобрысого первокурсника, оказался первой ласточкой, дальше они полетели косяками: сотовые, плееры, фотоаппараты, камеры, часы, даже электронный измеритель давления и тот уперли. Это не говоря о деньгах, заначках и стипухах.
— Нашли у кого красть! — возмущался Дрон. — У самой же голытьбы! Шли бы к экономистам. Или вниз, в гостиницу. Так нет же! Там камеры, дежурные, там таракана просто так не вынесешь. А у нас — пожалуйста! Вот где повод для классового недовольства. Ты так своим коммунистам и расскажи, — добавлял он для Вальки.
Нас охватывала паника: ни одна комната не оставалась нетронутой. Мы меняли замки, прятали деньги, носили ноутбуки с собой. Мы стали бдительны и аккуратны, не оставляли своих вещей ни у соседей, ни на кухне, но не помогало: каждую неделю кто-то опять жаловался на пропажу. Как умудрялся вор проникнуть в комнаты, оставалось загадкой. Пропадала всегда только одна вещь, вор не был жадным, поэтому и обнаруживалось не сразу. Зато в некоторые комнаты он повадился. Мы вызывали милицию, жаловались коменданту, писали просьбы, чтобы у нас на этаже установили камеры для наблюдения, чтобы ужесточили досмотр приходящих, чтобы сделали хоть что-нибудь. Мы были в отчаянье. Менты приходили, заводили очередное дело и забывали о нас. Комендант отговаривался нехваткой денег на камеры. Все оставалось по-прежнему, и через неделю кто-то снова сообщал, что его обокрали.
Мы без доверия смотрели на всех, кто приходил на этаж, стали следить друг за другом. Везде мерещились тени, все подозревали всех. Под самым большим подозрением долго жила Марина. Ее цыганские юбки, ее беспечное житье всегда напрягали нас, а теперь и подавно. С ней перестали общаться, ее не пускали в комнаты, следили исподтишка. Дело ухудшалось тем, что комната 1159 долгое время оставалась единственной, которую не посетил вор. Конечно, она была самой дальней от лифта и лестницы, в тупике, но это ничего не объясняло. Конечно, брать там было нечего: у Дрона стоял старый компьютер, который просто так не вынесешь, деньги — виртуальные, а мобильники и плееры они носили с собой. То есть, даже пробравшись, вор мог не найти, что взять, но нас эта простая мысль не убеждала. Ропот возмущения нарастал на этаже, и шутка Андрюхи, что их бережет сторожевой кот, уже не вызывала улыбку. Мы готовы были вызвать их с Мариной на ковер, но произошла новая кража и враз снизила общественное недовольство.
Наверное, это было самое нелепое воровство. Украли модель Солнечной системы, которую Дрон собрал, будучи еще школьником, из шариков от пин-понга, проволоки, лампочки и батареек. Ничего ценного в этой хлипкой конструкции, где Юпитер иногда сталкивался со спутниковым поясом Сатурна, а Луна была из комочка фольги и закреплялась на тонкой проволочке, — ничего ценного в этой модели не было. Дрону передали ее из дома после того, как в их комнате была реанимирована любовь к астрономии. Модель к тому моменту не работала долгие годы, но Андрей перебрал ее, настроил, вставил свежие батарейки и гордо демонстрировал свое чудо на кухне. Солнце было из маленькой радиолампы. Под нашими восхищенными взглядами, как в чудесном фонаре, на Земле, пришедшей в движение, день переползал с одного полушария на другое, год накручивался за годом, и то же самое, как оказалось, происходит на других планетах, однотонных, в отличие от сине-зеленой, крашеной Земли. Мы завороженно следили за шариками, но больше всех млела Марина, она выглядывала из-под руки Дрона, гордая, как будто была возлюбленной Зевса.
И вот игрушки не стало. Андрей был удручен.
— Я понял, — говорил он потерянно. — Это маньяк такой. Он тырит все, что связано с электричеством. Но зачем ему моя система? Там ценного — только свежие батарейки!
Однако еще более подавленной выглядела Марина. Вся ее энергия, весь ее безудержный оптимизм улетучились, что-то в ней пошатнулось, она ходила с недоумением в глазах и чувствовала себя виноватой.
— Хочешь, я работу брошу? — говорила она Дрону плаксивым голосом. — Буду сидеть дома и сторожить.
— Не страдай ерундой, — раздражался Андрей. Он, как все мы, менял замок, расширяя паз в двери молотком и зубилом, оно сорвалось и оцарапало палец. — Развалюху эту все равно уже не вернуть, а больше тут тянуть нечего, — говорил он полнорото, обсасывая палец. — Ты ведь, Валек, не хранишь под кроватью золото-брильянты?
Валька не отозвался. Странная, чуждая мысль шевелилась на дне его сонных, ртутных глаз. Он сам еще не до конца осознал ее, не до конца обдумал, а она уже становилась импульсом к действию, уже свербела, не давала покоя, и Валька чувствовал, что неизбежно повинуется ей.
Она зародилась от всего, что происходило в общаге, от рассуждений Дрона о несправедливости, но главное — от давящего в последнее время чувства, что ему нужны деньги для Анны, что он-де выбивается из сил, пашет как вол, а денег по-прежнему нет. Ладно бы для себя, но ведь для Анны! Эта потребность казалась ему благородней, тем более что был декабрь, приближался Новый год, и Валька ощущал катастрофически, что денег на подарок, достойный его Анны, нет и неизвестно, откуда их взять.
В то же время деньги были кругом, их было видно невооруженным глазом. Стылая, гриппозная, бесснежная Москва, как полоумная старуха-миллионерша, блестела огнями, игрушками-гигантами на искусственных елках, помпезными, как кремлевские залы, витринами магазинов в нижних этажах зданий в центре города. Теперь Валька после универа не спешил в свою пекарню, а бродил в ранних сумерках среди возбужденной предпраздничной шопинговой суетой толпы, глазел на витрины и ощущал себя стоящим если не на самой обочине жизни, то где-то в крайнем правом ряду, в длинной, бесконечной пробке, тогда как слева несутся на бешеной скорости, поблескивая маячками, дорогие автомобили. Деньги в Москве были везде, они лежали рядом, стоило только протянуть руку, они давались людям без труда, но не давались Вальке, сколько бы он ни работал.
Это чувство измучило его. От разговоров о краже оно нахлынуло снова, и, повинуясь, Валька поднялся, стал обуваться, натянул куртку.
— Ты куда? — вскинул брови Дрон, сторонясь в дверях. Валька не ответил. — В кои-то веки домой не ночью вернулся и опять убегаешь, — обиженно, как родитель, проворчал он.
— Ключи! Ключи пусть новые возьмет! — встрепенулась Марина.
— Эй! — крикнул Дрон и метнул в Вальку ключ. Тот успел обернуться и поймать его одной рукой, несмотря на всю свою озабоченность.
Он вышел на улицу и отправился куда-то не глядя, аршинными шагами, нахохлившись, засунув руки в карманы. Светили фонари, на асфальте намерзла тонкая наледь и блестела, как лакированная. Искушение душило Вальку, и он шел так, будто пытался от него убежать. В голове кипело и клокотало, как в котле: обрывки пламенных речей ребят из Анниного подвальчика, слова Дрона о несправедливости, перед глазами стояло нежное исступленное лицо Анны, а в ушах вместо привычных, расслабляющих песен русского рока громыхало, как горный обвал:
Мысль, наткнувшись на Анну, развернула Вальку и погнала в обратную сторону. Подходя к общежитию, он еще не думал, что сдается, но, достигнув подъезда, ощутил вдруг, как все в нем подобралось, словно вселился безжалостный дух. Собственной воли не стало, он превратился в исполнителя, в механизм и, казалось даже, мог наблюдать за своими действиями со стороны. Осторожной, звериной походкой, другим человеком, нежели выскочил полчаса назад, поднялся он на крыльцо и вошел в подъезд нашего общежития.
На вахте как раз сменялись охранники. Дверь будки была открыта, и один еще не вошел, задержавшись в проеме, а другой не вышел — сидел и что-то объяснял, показывая разложенные перед стеклом пропуска и ключи. Громко работал телевизор перед ним, но еще громче смеялись незнакомые Вальке студенты. Они столпились возле столика с письмами, усадили на него длинноногую густогривую мулатку с Кубы и учили ее русскому языку. «Скажи: как пройти к библиотеке имени Ленина?» — напрягали они пьяные глотки, и мулатка, мелодично картавя, пропевала слова, коверкая их и в хвост и в гриву: «Как пройты к бильбильетьеке имьени Льенина». Хотя, Валька знал, была она русисткой и переводила Платонова на испанский язык. Публика жизнерадостно балдела. На Вальку никто не обернулся, когда он махнул перед вахтерами пропуском и скользнул за турникет.
В лифте он нажал на кнопку «11», но не по привычке. Сейчас в нем все было осознанно, как никогда, каждое движение было верно, в каждом шаге он отдавал себе отчет. Выйдя на нашем этаже, он размеренно, не торопясь дошел до середины коридора, но никто не выглянул в этот момент из-за двери, не прошел на кухню или в душ. Тогда Валька развернулся и так, будто только сейчас уходил — в круглосуточный киоск, за хлебом, — дошел до лестницы и стал спускаться вниз.
Ему никто не встретился. Никто не курил перед окнами, не пел под гитару, прижавшись спиной к ребрам батареи, не целовался в слепой гулкой темноте пролетов. Общага жила близкой сессией, совсем другие заботы занимали людей. Непривычная тишина стояла везде. Спустившись на третий этаж, он снял куртку, положил ее на перила и вошел в гостиницу.
Этот этаж всегда отличался от других тишиной. Пол здесь был устлан мягкими половиками, скрадывающими шаги. Из-за стен, усиленных гипсокартоном, не долетали звуки. В тупике, в комнате горничной, журчал телевизор. Если днем обычно она сидела посреди коридора и собирала ключи, то сейчас — Валька был уверен — она не высунется без зова.
Сутулясь, глядя в пол и качаясь, как пьяный, он пошел медленно по коридору, вслушиваясь в звуки из-за дверей. Перед Новым годом почти все номера были заняты. Жизнь нерешительно пробивалась из-за них — звуками телевизоров, воды, запахами еды и парфюмерии. На весь коридор пялилась единственная видеокамера. Ее черная тупорылая морда была нацелена на лифт и выход на лестницу и по касательной выхватывала несколько дверей в ближайшем расположении. На большее гостиница не расщедрилась. Валька шел в конец коридора, каждым движением изображая, что сам не знает, как оказался здесь и что делает, а перед глазами видел самого себя, свою спину в футболке на черно-белом мониторе перед дремлющим вахтером. Когда он подменял их на первом курсе, он нагляделся на эти одинаковые спины.
Голова работала непривычно ясно, он не рассуждал, но действовал, как жадный уверенный хищник. Дойдя до конца, он развернулся и пошел обратно. Монитор должен был отметить, что Валька покинул это пространство. Держась за стену, он дождался лифта, поднялся на шестой этаж, снова вернулся на лестницу и бегом спустился обратно.
Возле собственной куртки он остановился, переводя дыхание и прислушиваясь. Ничего не менялось. Казалось, во всем здании он был один. Тогда Валька вывернул пуховик и надел его черной подкладкой наружу. Натянул капюшон. Втянул руки, чтобы не было видно ладоней. Досчитал до тридцати, одним махом вошел в коридор и тут же сделал шаг к ближайшей от камеры двери в номер. Он припоминал, что на мониторе эту дверь не видно.
Она была чуть-чуть приоткрыта, он заметил это еще при обходе. Из щели неслось сипение телевизора и шум воды. Света не было. Валька навалился на дверь боком, не касаясь ручки, и вкатился в номер так грубо, но тихо, чтобы не спугнуть, если хозяин в душе, или разыграть пьяного, если он прямо здесь, сидит перед телевизором.
В номере пахло одеколоном, носками и перегаром. Было жарко, окна закрыты, воздух спертый. Дверь в душ была открыта, свет там не горел, вода текла, переполняя маленький тазик. Белесые вспышки телевизора освещали комнату. Хозяин спал, развалившись на кровати. Он лежал на животе, и от дыхания его большое мягкое тело с курчавым мехом на спине качалось, как на волнах. Валька успел заметить на телевизоре высокую, с талией, коньячную бутылку с блестящей желтой жидкостью на самом дне, распотрошенную дорожную сумку возле шкафа. Одежда, вещи валялись где попало. А на кровати лежала открытая коробка от нового, только что купленного ноутбука, все документы и гарантии к нему; сам ноутбук, блестящий, стоял на ночном столике, отражая матовым монитором вспышки экрана телевизора.
И тут Вальке показалось, что кто-то на него смотрит. Не так, как там, в коридоре, когда он видел сам себя глазом камеры, а просто глядит в упор, спокойно и выжидательно, — тот, кто и привел его сюда. Валька почувствовал, что ему нестерпимо жарко в этом нелепом, вывернутом пуховике. Футболка прилипла к спине, а носки чуть не чавкали в ботинках. Осторожно, будто босиком по стеклу, он развернулся, вышел из комнаты, выкатился на лестничную клетку, снял куртку и навалился животом на перила. Его вырвало.
15
— Нехорошо, конечно, так говорить, но можно считать, что справедливость восторжествовала, — рассуждал утром Дрон, вернувшись в комнату из кухни, полной слухами о новой краже. — У нас хоть по мелочи тырили. А тут ноуту ноги приделали. Так и правильно, нефиг оставлять где попало.
— Опять, да? — спросила Марина. Глаза у нее были печальные. После пропажи Солнечной системы она не могла прийти в себя.
— Ага. Наши гудят, как улей. Все надеются, что теперь хоть искать начнут. Типа где-нибудь склад такой и там все стыренные у нас шняги. «Склад украденных вещей», прикинь! — Он хохотнул.
— Может, и наше найдется? — встрепенулась Марина.
— Забей. Эту фигню на помойке надо искать. Ее так, для разминки сперли. Нечего больше было. Разве что вот кота.
— А известно уже кто? — подал вдруг голос Валька, и они обернулись к нему. Он лежал, натянув одеяло до носа, и глаза блестели влажные, тревожные, какие-то не Валькины глаза.
— Ты что, заболел? — сразу заподозрил Дрон. Тот не ответил, только измученно отвернулся. Андрей переглянулся с Мариной, потом положил Вальке руку на лоб. — Э, дружище, да тебе врача звать надо. Нагулялся вчера. Мариш, метнись по-быстрому к их старосте, в восемьсот двенадцатой живет. Скажи, что боец пал смертью храбрых за дело рабочего класса.
— Ты нормально на вопрос ответить можешь? — спросил Валька плаксиво.
— В смысле? Кто у нас тут ворует, что ли?
— Да. Известно уже кто?
— Я тебе бог, что ли? Или начальник милиции? Я-то откуда знаю?
— Ну… там ничего не говорят? — Валька показал подбородком на коридор.
— Так, пациент готов. Ты чего зависла? Беги на восьмой. Да спроси, у кого колеса какие есть. Еще нам заразы тут не хватало. Какого-нибудь свиного гриппа!
Марина послушно выскочила из комнаты. Дрон сходил налил воды в чайник, поставил кипятить. Стал рыться в тумбочке.
— Сейчас будем тебя откармливать медом. Был у меня тут где-то… Если Борька не сгрыз.
Валька смотрел на него большими слезящимися глазами. Что-то в нем происходило странное. Дрон обернулся, заметил, сел на пол и вгляделся в него внимательней.
— Ты чего такой накрытый сегодня?
— Да так. Добрый ты, — выдавил из себя Валька, будто прощаясь. Горло у него сжалось.
Дрон от удивления вскинул брови и покрутил пальцем у виска.
— Ты ничего вчера не курил?
Валька не ответил. Дрон снова нырнул в ящик.
— Девок-то жалко в принципе. Наши, конечно, злорадствуют, типа не нам одним страдать. А вообще-то жалко. Сессия, а у них в ноуте, говорят, курсовики все были, одна уже к диплому готовилась. Не успели же ничего сдать.
— Какие девки? — блекло спросил Валька.
— Ну эти, у которых ноут сперли.
— Какие девки? — снова спросил Валька.
— Не помню я комнату. С шестого, кажется. Которые по обмену. Испанки они, что ли, или итальянки. Ты прикинь: говорят, спали, а комнату не заперли. Хорошо, хоть не придушили там обеих. Ноут уперли, деньги, фотик. Даже шмотки какие-то.
Валька завозился, но Андрей был занят, он нашел наконец мед, нашел чистую ложку, блюдце и стал отковыривать от засахаренного куска тонкие пластины. Когда он обернулся с чашкой и блюдцем, Валька сидел на кровати и влезал в рукава рубашки. Дрон опешил.
— Андрюх, слушай, ты того… денег не одолжишь мне до зарплаты? — спросил Валька бодро.
— Вот так, значит. Да… хорош. А кто только что помирать собрался?
Валька осклабился.
— Ну так что, одолжишь?
— На фиг?
— Хочу девушке своей подарок сделать. На Новый год.
— Кольцо с брильянтом?
Валька хохотнул. В комнату влетела Марина с таблетками и порошками в обеих пригоршнях.
— Живой? — удивилась она с порога. — А я тебя только что от универа отмазала.
— Вот видишь, — задумчиво сказал Дрон, кладя в рот ложку меда, — пойдешь завтра ювелирный магазин грабить, так даже прогул не запишут.
16
Были сумерки, когда Валька поднялся из метро на Тверской. Он шел по сверкающей улице, со спокойным благодушием глядя на снующих людей, машины, витрины, рекламы. Все они теперь обращались к нему, зазывали, улыбались ему, предлагали что-то купить. А он имел свободу посмотреть на все со снисходительным спокойствием, к чему-то приглядеться, мимо чего-то шагнуть, бросив один только взгляд. Деньги, одолженные у Дрона, давали ему такую свободу.
Москва несла его вверх по Тверской улице. Валька повиновался ей с расслабленностью человека, которому все доступно. Волны людей, снующих по магазинам, вносили его то в одни, то в другие распахнутые двери, но Валька плыл, нигде не задерживаясь. Он не знал, чего достойна его Анна, он искал что-то совсем необычное, особенное. Наконец из очередных стеклянных дверей пахнуло теплом и оглушительным запахом духов, в нем была какая-то знакомая, родная нота, он зашел внутрь и замер в остолбенении.
Казалось, он попал не в магазин, а в музей. Огромное помещение, весь первый этаж здания был залит светом от огромных, как во дворцах, ламп. Внизу, на уровне человеческого роста, стояли белые стеллажи со стеклянными полками, где поблескивали благоухающие скляночки дорогих духов, элитной туалетной воды, благородных одеколонов. Медленно двигались задумчивые покупатели, сновали консультанты в шелковых блузах ослепительной белизны, с нежно-голубыми шарфиками на шеях, напоминающими пионерские галстуки. А выше, на белых стенах, под потолками в помпезной лепнине, висели картины — огромные полотна во всей простоте и пафосе социалистического реализма изображали рабочую жизнь советских людей. Могучие, краснощекие, смеющиеся девицы в резиновых сапогах, возле трактора, на черной до блеска плодородной земле, молодые, как воспоминание, — поднятие целины или уборка картошки. Начинающие инженеры, юноши и девушки, за кульманами — широким размахом сильных рук размечают чертежи будущего: самолетов, космических кораблей, жилых районов для трудящихся. Грязнющие, но счастливые, такие же непобедимо могучие, как и все, молодые мужики, усталые после трудового дня, а руки, и лица, и каски у них — все в черной, жирной, блестящей нефти — разработка нового месторождения. И еще, еще, еще — картин было много, по щедрым рельефным мазкам, по массивным рамам видно было, что оригиналы. Это был такой громогласный гимн молодости, безоглядному энтузиазму, романтике открытий, торжеству разума и веры в человека, что казалось, то вечно юные эллинские боги, а не люди — люди здесь, внизу, среди блестящих стекляшек, в темной одежде, с мерзлыми руками и лицами, снуют между стеллажами, отыскивая запахи, чтобы прикрыть свой смрад. Те, наверху, как и положено богам, заняты непонятными, но прекрасными делами, они создают миры, строят будущее и верят в него, на их лицах возвышенное вдохновение, и глаза устремлены к недоступным делам, невообразимым целям. Как и положено богам, они бессмертны. Эти же, внизу, — смертны, и жизнь их быстротечна, они захвачены неизбежной суетой жизни, а дела их просты и понятны, как мычание.
Контраст был разителен до головокружения. Валька наконец опустил глаза, покрутил, разминая, затекшей шеей и не сразу сообразил, что через зал на него глядит Анна, бледная, как блуза, которая на ней надета.
Она первой пришла в себя и поспешила, лавируя между покупателями, в комнату персонала, к незаметной двери. Валька стал проталкиваться следом, не понимая еще ничего. Анна скользила, как тень по воде, не встречая препятствий. Валька же натыкался с каждым шагом на кого-нибудь, как на колонну, ударялся, отскакивал и почти не продвигался вперед.
Дверь захлопнулась, когда он достиг ее. Разумеется, она была заперта. Разумеется, подергав ручку, Валька не добился ничего. Достал телефон, стал звонить ей — она не брала трубку. Из-за двери кто-то вышел, Валька попытался протиснуться. Подошел охранник. Валька напирал, толкался, что-то кричал. Плохо соображая, как в бреду, он оказался наконец на улице.
— На фига ты вообще туда пошел? — говорил вечером Дрон, подставляя горячий градусник под свет и отыскивая уровень ртутного столбика. — Заболел — так и сиди дома. Тоже мне, рыцарь. Вот, догулялся: тридцать восемь и семь. Мариш, давай колеса. Марина домовито размешивала шипучий аспирин в кружке, попробовала пальчиком, замахала, обжегшись, положила палец в рот и, обернувшись, протянула стакан Вальке. Тот смотрел в потолок остановившимся взглядом.
17
Поделиться книгой: