Помоги проекту - поделись книгой:
Один из франков, тот, что постарше, заговорил. Певучий арабский, созданный Аллахом для поэзии и любовных признаний, звучал отрывисто и грубо:
— Говори, где старик прячет золото?
Золото. Этих дикарей ничего больше не интересовало. Откуда взяться золоту у Ходжи, который никогда не брал плату с гостей оазиса, довольствуясь несколькими чайными листами да дружеской беседой под звёздами?!
Голова взорвалась от страшного удара в затылок.
— Отвечай, сарацинское отродье!
Оружие поэта — слово. Он заговорил. Он говорил о подлых чужаках, нарушивших закон гостеприимства, о жадных взглядах, готовых принять блик на поверхности солончака за блеск сокровища, о грубых варварах, не чтящих законов, уважаемых даже зверьми… Его бессильную речь прервала боль.
Потом его били, уже не задавая вопросов. Потом один из рыцарей, плеснул в лицо принесенной в шлеме водой, и все повторилось сначала. Потом…
— Что здесь происходит?
Голос. Он с трудом разлепил заплывшие глаза и, сдерживая стон, повернул голову.
Перед чадящим костром стоял всадник. По виду — явный франк, еще один убийца, заливающий священную пустыню кровью правоверных. Не зная франкского, поэт не мог разобрать слов, однако по реакции мучителей было ясно, что он не из их шайки. Да какая разница, все они из одной своры… Тут боль взяла свое, и несчастный путник провалился в пустоту…
— Что здесь происходит?
Молодой рыцарь еще раз повторил вопрос. Один из сидящих у костра засмеялся:
— Слово Божие по мере сил проповедуем. Да только эти собаки скорее сдохнут, чем от своего идола отрекутся. А ты кто такой, что бы задавать вопросы рыцарям Храма?
Вот как! Рыцари Храма. Значит, правду о них шептали молоденькие оруженосцы!
— Я Гвидо фон Тирпенау, опоясанный рыцарь и вассал Императора Священной Империи. Здесь творится беззаконие и произвол. Я беру этих людей под свою защиту.
В ответ грянул дружный смех.
— Хо-хо-хо! — заливался один из храмовников, — Слыхали? Берёт под свою защиту! Хо-хо-хо! Эй, немчик, катись-ка ты отсюда, а то, как бы твоим рыцарским поясом тебе же задницу не отполировали!
Острота вызвала очередной приступ хохота. Губы юного рыцаря побелели, рука сама нашла рукоять меча, однако голос его остался таким же ровным.
— Своими речами и поступками вы оскорбляете не моё, а собственное достоинство. Я, Гвидо фон Тирпенау, вызываю вас на поединок.
— Ну, щенок, ты меня утомил, — широкоплечий тамплиер, судя по выговору — бретонец или валлиец, небрежно поиграл тяжеленным двуручным мечом. Придётся тебя…
Не договорив, он вскинул меч и без замаха нанес удар.
О, знаменитые тяжелые клинки! Те самые, способные одним ударом перерубить и всадника, и лошадь! Если попадут, конечно…
Храмовник промахнулся. Не то, чтобы промахнулся: его меч точно поразил место, где только что стоял наглый молокосос. Хороший был удар, сильный. Меч до середины вошел в землю, увлекая за собой хозяина. Сильный толчок в плечо довершил дело. Ругаясь на чем свет стоит, нападавший рухнул, подняв тучу пыли, и на какое-то время перестал принимать участие в происходящих событиях. Три других рыцаря с рычаньем бросились на обидчика…
Когда бродячий поэт очнулся, молодой франк говорил старшему из нападавших:
— Я не буду мешать вам покинуть это место. Ты и твои люди могут даже набрать воды. Надеюсь, теперь вы станете более серьезно исполнять свои обеты, вы, обещавшие быть защитниками и покровителями всех несправедливо обиженных!
Храмовник поднял на рыцаря тяжёлый взгляд. Не говоря ни слова, набрал воды и помог товарищам оседлать лошадей.
— Мы ещё встретимся! — бросил он традиционное обещание побеждённого. Кони понесли галопом.
Молодой рыцарь глядел им вслед, задумчиво покачивая головой. Встретимся? Едва ли. Разве что там, где их свара потеряет смысл. Гвидо фон Тирпенау подошёл к непонимающе глядящему на него сарацину, легким касанием меча освободил его от пут. Подвел своего жеребца и медленно побрёл на звук родника. Предначертанное было исполнено.
Он похоронил старого Ходжу на закате, лишь только небо засеялось первыми звёздами. Потом долго сидел, глядя вверх. Оставленный незнакомцем конь потянулся к воде, а поэт задумался: не исчезнет ли в одночасье и он, и этот поруганный оазис, и вся пустыня, и далекие земли, и звёздное небо, когда свершится что-то воистину важное, для чего всё и было сотворено? Как исчез, неведомо куда, загадочный франк, спасший ему жизнь.
Тихая печаль и тупая, ноющая боль во всем теле почему-то располагали к размышлениям…
Третий
Весна пришла на исходе апреля.
Наконец здесь, в заповедном полесском лесу, начал сходить снег — побежал, уступая место голубеньким, беленьким подснежникам-пралескам; разводя промозглую сырость, что продирает почище самого лютого мороза. Только серые ноздреватые сугробы светлели могильными холмиками ушедшей зимы под светлыми стволами сосен и на крышах землянок — и через месяц ещё можно будет скатать твердый льдистый снежок, запустить в зазевавшуюся спину…
Партизаны батьки Рыгора ждали всю зиму. Снег не оставлял никакой возможности для проведения операций: следы немедленно выдали бы их месторасположение. Впрочем, батька был хорошим командиром. Еще с Гражданской, где он командовал почти таким же отрядом, Григорий Каленкович понял нехитрые истины, которым следовал неукоснительно: безделье убивает на войне вернее пули. Один-два показательных расстрела значительно повышают боевой дух. Командир должен быть сыт ровно настолько, насколько сыт самый голодный из его бойцов. Так что всю зиму хлопцы совершенствовали боевую подготовку, ладили снаряжение, а по вечерам один из отрядных, Саня-Студент, рассказывал у костра бывшим селянам о большом и прекрасном мире, ради которого они сражаются. Впрочем, ещё перед первыми снегами большая часть партизан перебралась в ближние деревни, схоронилась в погребах да сараюшках, организовывая подполье.
Теперь же, когда зима, наконец, отошла, пришла пора напомнить проклятым фрицам об истинных хозяевах белорусской земли.
Начали возвращаться посланные накануне разведчики. Полученные сведенья давали определённый простор для планирования предстоящей операции. Больше всех отличился, как обычно, Егор Балаболка: его тройка не только навестила оставленного в селе связного, но и ухитрилась приволочь языка.
Батька Рыгор довольно хекнул. Матё-орый волчара попался! Сразу видать — большая шишка у немцев. Как только дотащили этого пузана. Заслужили парни награду. А какая награда в отряде? Ни орденов, ни медалей… Ну, по чарке спирта за ужином — это святое. Жаль, что группа, в составе которой находился Студент, отправилась к дальним выселкам, а кроме Сани кто ж растолмачит, что этот вражина поёт. Народ в отряде сплошь простой, языкам не обученный. Хорошо — Студент прибился из окружения. По ихнему чешет — чисто профессор. Пару раз добрые дела проворачивали благодаря его умению. Ладно, подождем трошки[1]. А все ж интересно, что за фрукта Егор с хлопцами заполевали.
Группа возвратилась ближе к ночи и без Студента. Среди разведчиков находился какой-то незнакомый парнишка. Посмурнев, командир кивнул на дверь своей землянки старшему, Василю.
— Напоролись, батька, — начал тот, широко кусая ломоть скверного хлеба, густо усыпанного крупной серой солью. — Кто ж знал. На выселках — взвод СС, с овчарками. Они, гады, учёные — тихо сидели. Хорошо — тамошний мельник, ну, однорукий, — крикнуть успел, так его первого и положили. Студент сообразил — стал по собакам бить. Оно верно, псы натасканные — вмиг по следам бы адшукали[2]. Ну, собак пока постреляли, Санька и зацепило. Эх, не сберёг парня…
— С вами кто? — прервал бойца батька.
— Так я ж и рассказываю. Хрен бы мы от фрицев ушли, если б не той хлопчик.
Василь отложил недоеденный кусок и стал яростно жестикулировать, окончательно перейдя на белорусский.
— Калi Студзента забiлi, я ж думаў — усе, не ўцеч. Шмат iх было, бацька, вельмi ж шмат! Мяркую, ўсё, згарэў Васiль. А тут гэты хлопчык выскакiвае, як пачаў з аўтамата… Уцяклi. Вось, з сабой яго ўзялi. Ен баец добры, сам бачыў.[3]
Рыгор встал, пригнувшись под низким потолком, оперся руками на стол, помолчал.
— Ясно. Что в засаду влетели — не твоя вина. И что хлопца привел — тоже ладно. Будет боец — хорошо, а оставлять его, как понимаю, нельзя было.
— Нияк, бацька.
— Добро. Веди сюда, посмотрю на него.
Василь вышел. Эх, Студент-Студент, как же ты так! Не вернёшься в свой университет, не двинешь вперед науку… Кто ж теперь мне языка толмачить будет.
В дверь постучали.
Значит, вот он, спаситель. И правду — совсем пацан. Лет шестнадцать? Семнадцать? Ну, теперь на года другой счет.
— Так, — произнес командир. — Звать меня Григорий Афанасьевич. Хлопцы кличут батькой Рыгором. Я — командир партизанского отряда имени Кастуся Калиновского. Рассказывай, кто ты есть такой, что еще умеешь, кроме стрелять и как дальше быть думаешь. Там решу.
Серёжка стоял перед командиром, ни жив, ни мертв. С тех пор, как он очутился на окраине какой-то деревни, в телогрейке с чужого плеча, с автоматом в руках, все пошло слишком быстро, чтобы вдумчиво разбираться в происходящем. Выходит, своих он выручил, советских, партизан. Вот только мама… Но говорить сейчас о маме — Серёжка понимал это необычайно ясно — было совершенно нельзя.
— Ну? — взгляд пожилого партизана, не сводившего с него глаз, потеплел. — Что молчишь-то? Никак испугался, сынок? Меня бояться не надо. На-ка вот…
Серёжка, благодарный отсрочке, принял из рук командира горячую кружку.
— Пей, сынок, — голос батьки Рыгора чуть дрогнул. — Сахарок вот трофейный, хлебушек…
— Значит, в бою потерялся… — задумчиво проговорил Григорий Афанасьевич, выслушав сбивчивый рассказ. — Не похоже, что б струсил. Василь о твоем подвиге уж всему отряду, поди, расписал. Добре.
Широкая ладонь легла на стол, как бы подводя конец допросу.
— На войне, сынок, и не такое случается. Так что, зачисляю тебя в отряд. В наше, так сказать, боевое братство. Хватит и на тебя фрицев.
Внезапно на лице командира мелькнула надежда:
— Сынок, а ты по-немецкому, часом, не разумеешь? — он вздохнул. — Убили толмача нашего, там же, на выселках, и убили.
Как же! Даром, что ли, столько лет в школе зубрил! С такой занудливой училкой, как их Клара Альфредовна, хочешь-не хочешь, а выучишь. Серёжка кивнул.
— Понимаю… Разумею немножко, в школе учил.
— Вот и славненько! — просиял командир. — Понимаешь, сынок, большое дело ребята сделали — языка взяли. А допросить — никак. Ни он по-нашему, ни мы по евоному. Вот тебе и первое партизанское задание.
Пленного держали в холодной землянке, обычно служащей складом провизии.
Серёжка удивился. Он еще не встречал таких толстых людей. Немец был не просто толст — больше всего он походил на громадный дирижабль, поднимавшийся с портретом товарища Сталина по большим праздникам над Ленинградом. Казалось, немец весь состоял из огромного, трясущегося живота, за которым едва виднелась коротко стриженая голова в круглых очках и смешные пухлявые ручки и ножки. Такими на карикатурах изображали жадных американских миллионеров. К тому же, на толстяке был невиданный черный мундир с непонятными знаками в петлицах и какие-то награды. Серёжка сразу проникся к нему жгучей ненавистью.
— Что спрашивать-то? — тихонько обратился он к командиру.
Тот на миг задумался.
— Да обо всем пытай. Кто он есть, сколько немцев в округе, где штаб.
— Пытать? — растерянно переспросил Серёжка. К этому он, несмотря на всю ненависть, готов не был.
— Да спрашивать! — батька неожиданно развеселился. — Ты, партизан, привыкай к нашей мове.
Он начал, медленно выстраивая фразы и выворачивая язык, как заставляла Клара Альфредовна, задавать вопросы.
Услышав немецкую речь, пленный радостно затараторил:
— Это чудовищная ошибка! Я профессор Лейденского университета! Молодой человек, объясните этим господам, что я не военный!
Серёжка старательно переводил.
Григорий Афанасьевич скептически хмыкнул.
— Ага, не военный. Знаем мы этих профессоров неизвестных наук. То-то на нем цацек, как на елке. Пусть не запирается. Ты давай, коли его. Эх, и добре ты по-ихнему хлещешь! Аж заслухался.
— Молодой человек! — не унимался толстяк, — Если бы не эта форма, мне никогда бы не попасть в эту экспедицию, она под патронажем СС, у меня не было выбора! Вы ничего не понимаете, вы живёте в уникальном месте, такого больше не осталось нигде в Европе! По количеству эндемиков местные флора и фауна сопоставимы с австралийскими! Вы ничего не понимаете, вокруг вас — настоящие сокровища! Да вы посмотрите, эти громилы отобрали у меня все материалы! Одних только найденных мною Cypripedium, не описанных ни в каких источниках, уже достаточно, чтобы навсегда остаться в истории науки! А ваши знаменитые Bison bonasus! Я биолог, молодой человек, учёный, а не питекантроп, способный лишь воевать. Между прочим, я с тридцать девятого года лишён возможности общаться со своими европейскими коллегами. Вам не понять…
Пленный, наконец, иссяк, бессильно махнул вялой ладонью и, задыхаясь, стал обтираться огромным грязным платком. Выглядел он необычайно жалко.
— Он про какие-то документы говорит. — Серёжка, не понимая доброй половины из сказанного говорливым немцем, повернулся к командиру.
— Точно, притащили хлопцы вместе с пузаном портфель какой-то. А ну, побач[4]!
В портфеле — чудо, а не портфель, кожаный, с серебряным замочком, с красивой монограммой, — в замечательном портфеле нашлись и документы на имя Эрнста Краубе, профессора, доктора, почётного члена множества учёных обществ (включая Советскую Академию Наук), и исписанные строгим почерком толстые тетради с рисунками, и большая папка, заполненная засохшими листьями.
— Я проделал колоссальную работу! — вновь подал голос немец. — Эта дурацкая война рано или поздно кончится, мои открытия произведут фурор в Европе! Вы должны быть благодарны мне за вклад в сохранение вашей уникальной биосистемы!
— Вроде, правду говорит, — робко проговорил Серёжка.
— Сам вижу, — буркнул батька. — Ты давай, по делу спрашивай.
На интересующие партизан вопросы профессор отвечал, что экспедицию из четырех учёных охранял взвод ваффен-СС, причем господа повстанцы могли сами убедиться, насколько скверно это делалось. Что же касается других частей, то его они мало интересовали, так как, хоть они и относятся, безусловно, к объектам биологическим, но, тем не менее…
— Хватит, — батька махнул рукой.
— Тоже мне, языка привели, — язвительно скривился он. — Блазного якога-то[5].
— Хто ж знал, батька, — подал голос Егор. — Идет фриц по лесу, травки дёргает. Ну, и мы того… дёрнули.
— Ясно всё. Ладно. Ты, Балаболка, эту кашу заварил, тебе и прибирать.
Партизан кивнул.
— Это мы завсегда пожалуйста. Ты уж не обижайся, — обратился он к немцу. — Судьба такая.
Серёжка, кажется, начал понимать происходящее. Отпускать взятого по ошибке пленника никто не думал. Значит, сейчас этот весёлый боец со смешной фамилией Балаболка возьмет автомат, отведет несчастного профессора в лес и… Решение, кристальное в своем безумии, возникло мгновенной вспышкой.
— Товарищ командир, Гри… батька Рыгор! — почему-то Серёжка решил, что обратиться нужно именно так. — А можно я? Ну, гада этого толстого?
— И правда, батька! — обрадовался Егор. — Хай хлопец стрельнёт, ему полезно будет.
Минуту командир отряда с сомнением глядел в Серёжкины глаза.
Поделиться книгой: