Призрак Перл-Харбора. Тайная война

— Сто — это таким дохлякам, как ты, а нам тащи еще пол-литра! — отрывисто выдохнул Дервиш, ткнул пальцем в тщедушную грудь официанта и пригрозил: — И смотри мне, чтобы была не ваша паршивая самогонка, а наша «Смирновская»!

— Харасе! Харасе! — зачастил тот.

— И еще, повтори рыбу, только без соуса и эти… бамбуковые…

— Может, не надо, а то он с перепугу дерево припрет? — усомнился Павел в познаниях русского официантом.

— Господина асибается, Сун все понимает, — поспешил заверить тот.

— Вот видишь, он понятливый. Хозяин дураков держать не станет, — сменил гнев на милость Дервиш.

— Да, да, господина! — подтвердил официант и исчез.

Не прошло минуты, как он появился с бутылкой «Смирновской», смахнул со стола невидимые крошки, разлил водку по рюмкам и умчался на кухню. Дервиш довольно улыбнулся и заявил:

— Продолжим! Как продвигаются дела по Люшкову?

Павел насупился.

— Что, совсем ничего?

— Никаких следов, как сквозь землю провалился.

— Плохо. Очень плохо.

— Знаю, что плохо. Бьемся как рыба об лед. Такое впечатление, что японцы прихлопнули гада или вывезли на острова.

— Не должны. Он им здесь нужен. А что Есаул, тоже молчит?

— У него совсем глухо. После провала покушения на Сталина в лечебнице Мацесты, его от работы с боевиками отстранили.

— Жаль, — посетовал Дервиш. — В тот раз он вовремя дал наводку на группу Люшкова. Она еще не добралась до Трабзона, а наши уже ждали ее.

— Тогда непонятно, как ему дали уйти? — недоумевал Павел.

— Не дали, а сам ушел.

— Согласен, бывает, всего не предусмотришь. Но как здесь, у черта на куличках, он смог подготовить такую операцию? Невероятно.

— Ничего невероятного. Люшков знал мацестинскую лечебницу как свои пять пальцев.

— Откуда?

— Отвечал за нее головой.

— А я считал, что дальше Сибири его не посылали.

— Посылали, — и, понизив голос, Дервиш продолжил: — На той самой лечебнице Люшков, собственно, и погорел. В 37-м его назначили на перспективный участок — начальником управления НКВД по Азово-Черноморскому краю. Хозяйство досталось не столько сложное, сколько хлопотное. Вредителей и саботажников тогда хватало не только на Северном Кавказе, а вот спецобъектов, на которых трудился и отдыхал товарищ Сталин, можно было по пальцам перечесть. Один из них строился в Сочи — «Зеленая роща». Перед сдачей последние три месяца Люшков оттуда не вылезал и вместе с архитектором Мироном Мержановым подчищал последние «хвосты».

Незадолго до заезда товарища Сталина на объект принимать его прилетел начальник личной охраны Николай Власик. Приехал он не в духе. Люшков с Мержановым решили поднять ему настроение и приготовили сюрприз. На площадке перед дачей Власика ожидал загадочный шатер. Машины остановились, он вышел, Люшков махнул рукой рабочим. Те дернули за веревки, полог слетел на землю, заработали насосы, и мощные струи фонтана забили в воздух. Но тут произошла досадная оплошность. То ли Люшков, то ли Мержанов чего-то там не доглядели — Власика окатило с головы до ног. Он взбеленился и потом долго гонял их по даче, тыча мордами в цветочные вазы и задницы древнегреческих богов, которые Люшков утащил из Сухумского музея. В общем, хотели как лучше, а получилось хуже не придумаешь. Перед отъездом Власик пригрозил отправить обоих туда, куда Макар телят не гонял.

После этого не только карьера, а и жизнь Люшкова пошли под откос. В конце 37-го его сослали начальником управления на Дальний Восток. Долго он там не проработал, 12 июня 38-го года его срочно вызвали в наркомат. Он почувствовал, что пахнет жаренным, и сделал ход конем — утром 13-го выехал на границу якобы для проверки, и пока пограничный наряд хлопал ушами, ушел к японцам и сдал всю нашу закордонную агентуру в Маньчжурии.

— Вот же сволочь! Сколько же он людей загубил! — задохнулся от возмущения Павел.

— Много. В Маньчжурии пришлось заново создавать резидентуру, — не стал вдаваться в подробности Дервиш.

— Нашей тоже досталось. Сергей рассказывал.

— Поэтому, Паша, сам понимаешь, такой, как Люшков, не должен жить.

— Найдем мерзавца, — заверил он и поинтересовался: — А что с ним дальше было?

— А то, что со всеми предателями. Японцы в его советах особо не нуждались и держали так, на всякий случай, — с презрением заметил резидент и вернулся к рассказу: — Вспомнили о подлеце в августе 38-го года, когда наши всыпали им на озере Хасан. И тогда они решили уничтожить товарища Сталина. Операцию назвали «Охота на медведя», а покушение задумали провести в водолечебнице, в Новой Мацесте, во время приема им процедуры. Вот тут пригодился Люшков; он знал там каждый закуток и предложил план: ночью со стороны моря проникнуть в сточные трубы, по ним пробраться в подвал, а дальше, через специальный люк, открывался прямой путь в ванную комнату.

— Хи-те-е-р, — не переставал удивляться коварству Люшкова Павел.

— Не то слово, — согласился Дервиш. — Подлец, предусмотрел все до мелочей! В Мацесте не было постоянной охраны, она выставлялась перед приездом товарища Сталина, а в процедурной находился только врач. Исключение не делалось даже для Власика, тот сидел за дверью. В такой ситуации для Люшкова и десятка головорезов не составило бы труда совершить акцию. Японцы согласились с этим предложением и утвердили его на самом высоком уровне. Непосредственную подготовку вел военный разведчик Хакиро Угаки. Тренировку боевиков проводили на макете, который был точной копией водолечебницы.

— Нашли мы тот макет и полигон, где их натаскивали, — вспомнил Павел. — Ох, и пришлось же повозиться! Спрятали его так, что сам черт не найдет. Но нам повезло — Есаула взяли туда инструктором. Гоняли эту банду на полигоне с утра и до глубокой ночи, патронов перестреляли вагон. Режим был жестокий, за забор никого не выпускали, и все-таки Есаул умудрился передать записку и схему макета. Вначале мы не могли понять, на что они нацелились, окончательно все стало на свои места после сообщения Кабэ: он точно назвал место теракта — Мацеста!

— Я знаю, — кивнул Дервиш, — видел ваше донесение, когда знакомился с делом, — и продолжил рассказ: — В сентябре их перебросили в Турцию. Там, в порту Трабзона, они ждали сигнала о том, что товарищ Сталин выехал из Москвы в Сочи, и дождались. Сигнал пришел не от первой группы бандитов, которые уже сидели на Лубянке, его дали те, кому надо. Люшков с восемью террористами переправились через границу под Батумом, там их и зажали в ущелье, но ему удалось вырваться из засады.

— Повезло сволочи! А нам тут досталось, — посетовал Павел. — Когда он вернулся, жандармы и дулеповские ищейки вывернули все наизнанку. И если бы не комбинация с Пашкевичем, то Кабэ, Леону и Есаулу пришлось бы туго.

— Грузинские чекисты — молодцы! Грамотно сработали — вовремя подкинули Пашкевичу информацию о предательстве Осиповича и потом, как по нотам, разыграли побег из Батумской тюрьмы, — согласился Дервиш.

— Зато второй раз наломали дров. Это же надо додуматься — взять группу прямо на границе! После такого последнему дураку в японской контрразведке стало понятно, где искать агента. О чем только думали в Москве?

Несмотря на смуглую кожу, румянец проступил на щеках Дервиша. Поиграв желваками на скулах, он обронил:

— Значит, по-другому было нельзя.

— Но почему? Что мешало провести операцию прикрытия? Мы тут из кожи лезли, а нас даже не предупредили, — горячился Павел.

— Видишь ли, — смягчил тон Дервиш, — это железное правило нашей профессии: каждый участник операции должен знать только то, что необходимо. По плану их предполагалось взять на подходах к Москве, но в последний момент все переиграли.

— Понятно. Решили перестраховаться, а о нас, о Леоне, Есауле не подумали? — обида прозвучала в голосе Павла.

Лицо резидента затвердело, и он сурово отрезал:

— Думали. Но ты не хуже меня знал, что в группу отбирали не просто головорезов, а убийц-смертников! А с чем они шли? Оружие разрабатывали лучшие спецы Японии. Противотанковая пушка по сравнению с их ружьем — детская игрушка! Снаряд запросто пробивал сорокамиллиметровую броню. Вот и представь, что с таким арсеналом они бы натворили в Москве.

— Представляю, — согласиться Павел, но не удержался от упрека. — И все-таки обидно, могли бы сказать. Хотя нет, не могли.

— Могли, не могли — сейчас это не имеет значения! — положил конец неприятному разговору Дервиш и заявил: — Центр располагает достоверной информацией, что японцы не угомонились и продолжают вести активную подготовку новой группы. К сожалению, сроки проведения акции и маршрут выдвижения неизвестны. Главную роль они снова отводят Люшкову.

— Вот же, мерзавец, все неймется ему! — с ожесточением произнес Павел.

— Что мерзавец, то мерзавец. Но в уме ему не откажешь. Нанесет удар оттуда, откуда и не ждешь. Потому японцы и трясутся над ним, как Кощей над яйцом.

— Думаю, ничего у них не выйдет.

— Это почему же?

— Да вспомнил старую прибаутку, как раз к нашему злодею относится, — и улыбка тронула губы Павла.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился Дервиш.

— А знаете, почему у Кощея нет детей?

— Ну, наверно, с Бабой-ягой их поздно заводить.

— Нет, просто его яйцо залежалось и протухло, — оба дружно рассмеялись, и Павел закончил мысль: — Так и с Люшковым получится, если его через Леона скомпрометировать, как залежалый товар. Глядишь, японцы сами мерзавца ликвидируют.

— А что, дельное предложение, — согласился Дервиш. — Доложу в Центр. Надеюсь, поддержат, но сначала надо отыскать негодяя.

— Вот только где? — задался вопросом Павел.

— А если подловить на слабостях: женщины, кабаки. Помнится, он не пропускал вечера в «Новом свете» и «Погребке Рагозинского».

— Отгулялся! После последнего покушения носа не кажет.

— Жаль, — лицо резидента помрачнело, а затем просветлело. — Есть ниточка. Была у него одна болячка, замордовал ею ребят из разведотдела. Они таскали ему разные китайские штучки и водили к одному знахарю.

— Вы хотите сказать, что надо искать знахаря? — сообразил Павел.

— Именно, Паша! Вот тебе и ниточка.

— Не совсем. Мы работаем с сырьем, а препараты готовят в аптеках.

— Все равно — зацепка.

— Аптек в Харбине море, еще бы знать какой препарат он использовал.

— С этим проблем не будет. В нашей конторе ничего не пропадает. Запрошу Центр.

— Это меняет дело, — оживился Павел и, разлив водку по рюмкам, тихо произнес: — За победу под Москвой!

Заканчивался их обед под пьяный рев луженых глоток. Немцы не остановились на пиве, перешли к водке и пошли в разнос. Зал загудел от топота ног, и хилая, вихляющая из стороны в сторону, шеренга из ошалевших китайцев-официантов безуспешно пыталась овладеть искусством прусской шагистики.

— Пора уходить, а то скоро и до нас доберутся, — завершил встречу Дервиш.

— Скорее, мы до Берлина! — с ожесточением ответил Павел, но согласился и подозвал официанта.

Тот подлетел к столику и алчными глазенками зашарил по портмоне. Чтобы усыпить его подозрения, Павел щедро расплатился. Они вышли из ресторана и поднялись на Китайскую. Там их пути разошлись. Резидент отправился в район Мадягоу. Павел нанял извозчика и поехал в контору.

Ездовой, бывший хорунжий, с уныло обвисшими усами неспешно погонял старую заезженную клячу. Она тащилась по улицам слабой трусцой, надолго останавливалась на перекрестках и меланхолично посматривала на сверкающих никелем четырехколесных конкурентов. Те, презрительно выпустив ей под нос клубы сизого дыма, с места срывались в лихой галоп. На узких улочках китайского квартала горластые, нахальные рикши норовили ткнуть кляче в бок и оттеснить ее к обочине. Она и хозяин одинаково безучастно относились ко всему происходящему.

Павел начал терять терпение, когда, наконец, впереди показалось здание конторы. Стоянка перед ней была забита тележками и крестьянскими арбами. У стены на лавках и на земле, сбившись в кучки, сидели артельщики-заготовители. Длинная очередь выстроилась к двери в главный зал. Там царила особенная атмосфера. За тремя длинными столами происходили прием и сортировка корней женьшеня.

Бригадир артельщиков, пожилой коренастый китаец, бережно, словно драгоценную чашу, брал из лотка очередной экземпляр и поднимал вверх так, чтобы все оценили достоинства корня. Кончиками пальцев нежно поглаживая отростки и прицокивая языком, он нахваливал его. Два верхних отростка сравнивал с руками пловца. Легким касанием указательного пальца подчеркивал благородство и красоту их линий. В мощной, разветвленной нижней части находил сходство с ногами портового грузчика. Верхняя часть с ниспадающими изящными мочками была не чем иным, как головой и благообразными сединами самого господина Вана. Суровый цензор, оценщик Чжан, согласно кивал головой — это был действительно самый ценный из всех разновидностей женьшеня — судзухинский, доставленный контрабандистами из России, из Судзухинского заповедника. Такой экземпляр под радостные восклицания артельщиков ложился на первый стол.

Это был своеобразный спектакль, в котором каждому отводилась своя роль. В какой-то момент Чжан, придирчиво изучавший каждый экземпляр, нашел изъян. Недовольная гримаса появилась на его лице, и артельщики замерли. Окончательное решение оставалось за главным специалистом — невозмутимым Ху. Корень переходил к нему. Он легким касанием пальцев обнаруживал невидимые царапины на корне, острым глазом находил микроскопические узлы на мочках. Такой экземпляр безжалостно отправлялся на второй стол, и в зале звучал вздох разочарования. Гробовое молчание сопровождало экземпляр, отправлявшийся на третий стол — к «спящим корням».

Сцена приема повторялась до тех пор, пока на смену королю лекарственных растений — женьшеню, не пришли сишень — копытень, фанфын — лазурник и увэйцзы — лимонник.

Все это было хорошо знакомо Павлу. Не задерживаясь, он протиснулся сквозь толпу, зашел в конторку и там, к своему изумлению, увидел Виктора. Судя по его виду, в хулианской заготовительной артели произошло что-то чрезвычайное. Забыв поздороваться, Виктор потухшим голосом произнес:

— Паша, японцы арестовали Серегу и Лю.

— Как? — опешил Ольшевский.

Это был еще один тяжелый и неожиданный удар по цепочке связников.

Глава 3

Бронированная машина наркома внутренних дел СССР, покачиваясь на неровностях брусчатки, свернула с площади на улицу Куйбышева. Отсюда до Кремля было рукой подать, и тут водитель резко затормозил. Берию бросило вперед. Дорогу перегородили пожарные машины. Дежурные расчеты быстро и слаженно ликвидировали последствия недавней бомбежки фашисткой авиации. Одна из бомб пробила крышу дома и разорвалась на верхних этажах. Косматые языки пламени вырывались из разбитых окон.

«Хваленые сталинские „соколы“! Мать вашу так! Фашисты бомбят Кремль! — с ожесточением подумал Берия и вспомнил недобрым словом летчиков. — Этого выскочку Рычагова и вчерашних капитанов с генеральскими лампасами надо было ставить к стенке в тот же день, когда немецкий Ю-52 пролетел от Кёнигсберга до Москвы и средь бела дня сел на Ходынке».

Берию передернуло при воспоминании о том ЧП. 15 мая 1941 года он едва не попал под горячую руку взбесившегося Хозяина. В тот день Сталин, Ворошилов, Буденный и он после жаркого спора за обедом на Ближней даче о том, кто сильнее — «Динамо» или ЦДКА, прямо из-за стола отправились на футбольный матч.

Стадион в Петровском парке гудел, как пчелиный улей, в предвкушении захватывающей игры непримиримых соперников. Любимцы Берии — динамовцы с первых минут захватили инициативу и обрушили шквал атак на армейцев. Острые моменты у их ворот возникали один за другим. Гол назревал. Буденный с Ворошиловым негодовали.

Хозяин хитровато улыбнулся в усы и с иронией произнес:

— Семен! Клим! Я что-то не узнаю ваших кавалеристов? Чекисты Лаврентия лупят их в хвост и гриву.

Ворошилов побагровел и, пробормотав что-то невнятное, нетерпеливо махнул рукой. В глубине ложи возникло легкое движение. Моложавый полковник отделился от свиты, проскользнул сквозь злорадно хихикающую охрану — на глазах самого Хозяина чекисты раскатывали армейцев по всем статьям — и наклонился к плечу маршала. Тот, тыча пальцем на футбольное поле, что-то с гневом сказал. Порученец, поеживаясь под насмешливым взглядом Сталина, стрелой слетел с трибуны и резвым аллюром понесся к тренерской скамейке армейцев. Там нервно засуетились — бегущий полковник, подхлестнутый маршальской блажью, ничего, кроме паники, внушить не мог.

С его появлением на скамейке запасных игра армейцев окончательно смешалась и свелась к откровенному отбою мяча. Первый тайм приближался к концу. Динамовцы плотно прижали соперника к воротам, навес за навесом следовал во вратарскую площадку. Трибуны замерли в ожидании гола, и никто не обратил внимания на взъерошенного комбрига. Он с трудом пробился через толпу к правительственной ложе, а дальше на пути встала охрана. Она не позволила приблизиться к вождям, а комбриг, как заклинание, твердил: «У меня срочное донесение для товарища Ворошилова!».

Начальник охраны Власик недовольно нахмурил брови, поднялся с места и спустился к нему. Комбриг наклонился к уху и что-то сбивчиво прошептал. Власик дернулся, как от удара электрическим током, и отступил в сторону. Комбриг на негнущихся ногах приблизился к Ворошилову и, запинаясь, принялся докладывать. Лицо маршала пошло бурыми пятнами, потные круги проступили на белоснежной гимнастерке.

— Товарищ комбриг, расскажите и нам, что это у вас за секреты с товарищем Ворошиловым? — недовольно проворчал Сталин.

Бедняга с трудом переборол нервный спазм и, собравшись с духом, доложил:

— Товарищ Сталин, час назад на Ходынском поле приземлился трехмоторный германский самолет в составе экипажа из двух человек — капитана люфтваффе и…

— Как?! — этот вопрос Сталина заставил съежиться свиту, а затем подбросил ее из кресел.

Комбриг что-то лепетал о сбоях в системе ПВО и плохих погодных условиях — его никто не слушал. Всем, от Сталина и до последнего охранника, была очевидна чудовищность случившегося. В стране нет ПВО! 22 июня 1941 года эта горькая истина подтвердилась. В первые дни войны почти вся военная авиация Советского Союза сгорела на земле. «Сталинские соколы» так и не взлетели…

Бросив негодующий взгляд на чернильное небо, по которому продолжали шарить лучи прожекторов, Берия распорядился ехать в объезд, по набережной, и снова вернулся к предстоящему докладу Сталину. Его цепкий и изощренный ум искал в нем слабые места. И чем ближе было к Кремлю, тем все больше их появлялось. Разведданные Зорге уже не казались столь убедительными, а показания японского резидента Каймадо, разоблаченного особистами Абакумова, представлялись тонкой дезинформацией противника.

«Опять Зорге!» — в душе Берия поднялась волна раздражения.