На румбе 202

— Травить еще. Четыре в воду! — поднес к губам рупор капитан.

Судно дернулось. «Как Ветрогон на цепи», — отметил Витя; и снова грохот брашпиля сообщил, что команда «травить еще!» выполняется.

— Панеро![2] — доложил голос боцмана.

— Задержать, когда надрается! — откликнулся рупор капитана.

Вот и слова все русские, а о чем говорят моряки, для Вити — как китайская грамота. Коля — тот, наверно, не только понимает, но и сам «травит и выбирает». И Витя вдруг почувствовал себя лишним. Прямо как иностранный турист.

— Держать машину в десятиминутной готовности, — сказал дядя Сергей штурману. — Все время стоянки на рейде вахты остаются морские[3].

Опять Витя ничего не понимает. А какие еще бывают в море вахты, как не морские, и что такое «держать машины»? Как держать?

— Из-за тумана нам пришлось сбавить ход, — опять заговорил с помощником дядя Сергей. — И неизвестно, сколько еще придется простоять в ожидании выгрузки. Погода срывает нам выполнение плана. Придется помудрить, как ускорить разгрузку. Пригласите ко мне парторга и предсудкома, отдал он последнее распоряжение вахтенному матросу и спустился в свою каюту.

А Вити вроде и нет в рулевой рубке. И снова мимо него капитан дядя Сергей прошел как мимо пустого места. Ну, конечно, «мудрить», как ускорить разгрузку, Витя не сможет. Но неужели же на всем судне для него — отличника — не найдется подходящего дела?

— Эй, сумма квадратов, как дела? — услыхал он рядом голос Коли. — Теперь будем болтаться на рейде, пока туман не умотается. Пошли на камбуз. Пробу снимать. Харч сегодня кок наготовил мировой!

Отличнику, получающему по русскому языку с первых дней учебы одни пятерки, Колина речь показалась сейчас насыщенной великолепным русским языком. Наконец-то Витя все понимает, что говорится вокруг. А это удивительно здорово, что он не один на «Богатыре», что у него есть шеф, обучающий его «хорошей морской практике». Да и перспектива посещения камбуза тоже кое-чего стоит.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующий день Витю разбудили вместе со всей командой. Раннее утро. А он уже стоит у второго трюма. В одной руке у него карандаш, в другой блокнот. Тумана как не бывало. Лучи несмелого утреннего солнца косо падают на мокрые еще палубы, блестят в капельках росы, висящих на стоячем такелаже. Около борта «Богатыря» ошвартован буксирный катер. Это он привел с берега пузатые деревянные кунгасы, в которые сейчас грузятся с «Богатыря» мешки с солью.

В трюмах все свободные от вахты моряки насыпают в рогожные мешки соль. Обычно это делают береговые грузчики, но ведь недаром «мудрил» судовой «треугольник». Команда взяла на себя обязательство подготовить судно к разгрузке. Считать количество поднятых сеток с грузом помощник капитана поставил на одном трюме судового фельдшера, на другом, — Виктора Шапорина.

— Семьдесят семь, — вписывает очередную палочку в блокнот Витя.

На палубу вышли капитан и боцман, остановились около Вити и заглянули в трюм.

— Раньше чем за три дня, пожалуй, не разгрузимся! — сказал капитан.

Боцман что-то прикинул в уме. Рассчитал. И не слишком уверенно ответил:

— Хорошо бы за три дня, товарищ капитан.

Дядя Сергей опять словно не замечает племянника. Ну, на мостике вчера — ладно. Там Витя действительно бездельничал. Но сейчас ведь он при деле. А может быть, дядя Сергей не знает, что его племянник занимается делом? От нечего делать чиркает палочки в тетрадку?

— Дядя Сергей! А я уже семьдесят семь подъемов записал! Не пропустил ни одного! — говорит Витя.

— Кто у вас несет вахту у трюма? — глядя куда-то мимо Вити, спрашивает у боцмана капитан. — Кто за тальмана?

— Это я, дядя Сережа! Я за тальмана!

— Товарищ тальман! Капитан обращается не к вам! Товарищ боцман, почему у вас выполняет матросскую службу пионер, не знакомый с элементарными понятиями о дисциплине?

Витя чувствует, как краска заливает лицо. Он, конечно, сразу понял, о каких понятиях говорил капитан…

— Нельзя говорить «дядя»? Я не буду больше…

— …товарищ капитан, — подсказывает дядя Сергей.

— Все, что вы требуете от Николая Самохвалова, требуйте и от Виктора Шапорина! — снова отдал он распоряжение боцману.

— Но, товарищ капитан! Коля мне сын…

— А Витя мне племянник. И, между прочим, тоже морская косточка. Так, Витя?

— Да, дядя… товарищ капитан! — без всякого воодушевления подтвердил Витя.

— И вряд ли он поблагодарит вас, — опять обратился капитан к боцману, — если вы будете считать его неженкой, который боится труда, ветра, холода!

— Я не боюсь, — неожиданно для себя перебил капитана Витя. — Виноват, товарищ дядя…

— Сколько, говоришь, насчитал? Семьдесят семь? Добро. А может, за три дня и уложимся. При таких темпах. Вы как, не вызвали первый трюм на соревнование?

Капитан присел на сложенные у комингса[4] трюма деревянные лючины[5] и поманил к себе Витю.

Другой человек… Только что разговаривал служебным голосом. А теперь улыбается. Трогает Витю за уши. А чего их трогать? Ну, холодные и холодные… Нет, пристально рассматривает Витино лицо. Смеется! Наверно, Витя от старания измазал лицо чернильным карандашом? Витя трет, на всякий случай, щеки. Потом сам смеется. Ему становится удивительно легко и весело. А если и было только что немного прохладно, то теперь даже жарко стало.

— А у рыбаков девочка считает, — показал дядя Сергей на рыбачий катер. — Кончится разгрузка, сверим ваши подсчеты! Во-он следит за сеткой, нос подняла кверху. Видишь ее, Витя?

— Да, товарищ…

— Вот теперь не товарищ, а дядя Сергей. Почему? Да потому, что я назвал тебя по имени. Значит, обратился не к тальману, а к своему племяннику!

— Внимание, на кунгасе! — крикнул матрос, командовавший работой грузовой лебедки. Его боцман называет «ухман». — Вира! Вира помалу, — покрутил он поднятым вверх большим пальцем правой руки. Лебедка весело зажужжала, стальная сетка с грузом выплыла из трюма и, пролетев над палубой за борт, повисла над водой.

— Майна! Майна! — замахал матрос кистью правой руки, и сетка плавно опустилась на покачивающийся у борта кунгас.

— Записывай — семьдесят восьмой! — поднялся с лючин капитан. — Не буду мешать!

Витя слышит, что дядя Сергей сказал это не шутя. Что дядя Сергей доволен своим племянником. Какая ни есть работа — это работа.

Вите видно, как капитан прошел к первому трюму, заглянул в люк, о чем-то разговаривает с фельдшером, — наверно, спрашивает, сколько у него записано подъемов. Интересно, больше или меньше?..

Витя старательно выводит около колонки столбиков еще один, шепчет: «Семьдесят восьмой».

В каждой сетке по двенадцать мешков, — значит, всего выгрузили девятьсот тридцать шесть! А сколько в каждом мешке килограммов? Надо спросить у дяди. А дядя Сергей чудодей! В одном дяде два дяди живут! То один покажется, то другой… Не успеешь к одному привыкнуть, а они уже подменились… Неужели так будет все лето?

Внезапно совсем рядом с ним из трюма вынырнула Колина голова.

— Эй, тальман, застыл?

— Ничуть!.. С чего ты взял? Так только. Немного! Прохладно, да?

— Потрогай! — Коля ловко поднялся по скобтрапу и перепрыгнул через комингс люка. — Мокрая! — Он натянул флотскую тельняшку. — Думаешь, двадцать мешков насыпать — это двадцать палочек нарисовать?

— Вспотел? Смотри, продует! — Витя старается не замечать презрительных ноток в Колином голосе.

— Думаешь, только от работы? — перешел на доверительный шепот Коля. — Понимаешь, сегодня в красном уголке вывесили приказ. «Государственной комиссии, утвержденной начальником пароходства, приступить к проведению испытаний палубной команды». Квалификационная комиссия, понимаешь?..

Витя понимает, что Коля крайне возбужден, но почему он так таинственно говорит о приказе, почему оглядывается вокруг, словно не желая, чтоб его здесь застали.

— Вира! Вира помалу! — загорланил у борта «ухман».

— Семьдесят девять, — говорит Витя. Ему хочется обрадовать Колю. Здорово они там в трюме поработали. И потом, хочется, чтобы Коля сказал что-нибудь… вроде: «А ты тальман что надо!» — Семьдесят девятый подъем, — подчеркивает Витя.

Но Коле явно не до Вити.

— Да пойми ты, голова. Завтра в девять ноль-ноль! В красном уголке! Экзамен, чувствуешь?

— И тебе?.. На матроса второго класса?

— Кабы… — уныло говорит Коля. — Вот именно, что не мне! Витя! — Он присел перед Витей на корточки и быстро заговорил: — Хочешь дружить? По-настоящему, по-флотски дружить хочешь? Мало ли что там у нас с тобой в порту вышло? Это давно уже забыто, верно? Я из тебя воспитываю настоящего матроса! Скажешь, не водил я тебя по всему судну? Не объяснял, какой механизм для чего служит? А как я тебе все геометрические фигурки вчера расписал? И алгебру ответил по устному. Все правила — и подряд, и вразбивку! Было?

Витя хочет восстановить истину. Он вносит поправку:

— О том, что против равных сторон треугольника лежат равные углы, ты вчера не смог ответить! И потом, по алгебре…

— Не сразу! — не очень вежливо обрывает Коля своего учителя. — Стараюсь ведь! — и скороговоркой, в которой начисто отсутствуют все точки и запятые, переходит к главной части своего дружеского договора: — Витечка, попроси за меня капитана! Ладно? Я сдам! Да если у меня спросят правила расхождения судов в море, я и то отвечу! Тогда могут и к рулю допустить… Отчего ж не допустить, если я техминимум за первый класс знаю!

Коля так горячо уговаривает Витю, как будто только от него одного зависит исполнение всех Колиных желаний.

— Я же не прошу после экзамена мне звание матроса присвоить! Я же понимаю, что до шестнадцати лет в матросы не пробиться. Говорят, есть приказ министерства всех юнг до шестнадцати лет списать на берег. Но раз уж меня зачислили юнгой, то к рулю после экзаменов смогут допустить. Ох, Витька! Ты представь себе только: входит в рулевую рубку капитан: «Кто у штурвала?» — «У штурвала рулевой океанского судна «Богатырь» Николай Самохвалов». Ох, Витька!

Витя не может больше смотреть на Колю. Не может слышать его заискивающего шепота. Да разве можно допускать такую несправедливость? Ведь ясно, что у Коли талант. Талант к рулевому управлению.

Бывают разные таланты — он сам знает в Ленинграде ребят, которые в двенадцать лет дирижируют симфоническим оркестром, играют на рояле в Филармонии. Один тринадцатилетний мальчик сдал экзамен по высшей математике в университете. А есть еще авиамоделист — в тринадцать лет сделал модель реактивного самолета и занял первое место на выставке. Витя обязательно попросит дядю. Надо только выбрать удобный момент, чтобы не нарваться на строгого, молчаливого дядю. Первый может сказать: «Что ж, попробуем!» Второй скажет: «Не суйся не в свое дело!»

Обо всем этом Витя только подумал, а сказал, как будто он и в самом деле был Колиным школьным учителем:

— Но ведь дядя Сергей нам говорил еще в порту, помнишь, что вначале нужно…

— …показать выдержку, стойкость, терпенье. Не отступать перед трудностями. Думаешь, я забыл? А я разве, отступаю? Вот ты об этом и скажи дяде, что я не отступаю! Хотя, может, он и тебя не послушает. — В голосе Коли послышалась безнадежность. — Я гляжу, что он и с тобой, вроде как со мной, не очень-то нянчится!

— А я разве из другого теста? Как с тобой, так и со мной!

— Коля! Сынок! У тебя праздник? — поднялся из трюма боцман. У него на бровях, на усах осела соляная пыль. Соляной налет на губах. Соль попадает в рот. Боцман облизывает губы, отплевывается.

— Товарищ боцман, разрешите обратиться, — вытянулся перед отцом Коля. Знает, хитрец, чем отца расположить — у боцмана с капитаном одна школа: на службе никакой родни быть не может! Тут-то и можно «выбрать слабинку». — Попросите за меня капитана, товарищ боцман! Попросите?

— У тебя праздник? — вместо ответа повторил свой вопрос боцман. — Все свободные от вахты работают в трюме, вкалывают так, что кости трещат. А ты свой или со стороны пришлый? Пассажир? По билету Охотское море меряешь?

— Внимание на кунгасе! — рявкнул сокрушительный бас ухмана. Перепугал Витю. Он совсем позабыл, что несет вахту у трюма.

— Восемьдесят! Восьмидесятый подъем! Кажется, этот порядковый номер. — Витя вписывает палочку и быстро просчитывает всю страницу. Хорошо, что он догадался расположить счет десятками, разделенными интервалами. Правильно, восьмидесятый!

— Слыхал, восьмидесятый, — повторяет боцман. — Только восьмидесятый! А чтоб управиться за три дня, сколько таких подъемов нужно?

— Так там в трюме сейчас перекур. А я пока некурящий. Вот и решил проведать тальмана! Так попросите?

— О чем? О чем просить капитана? — вдруг забеспокоился боцман. — Что-нибудь нашкодил?

— Не-ет! — по-домашнему отвечает на отцовскую тревогу Коля. — На комиссию завтра хочу! А что? Я ведь назначен был перед рейсом. А, пап? Вы тоже хороши… Переиначиваете?

— Не надо было нам с капитаном двоек таскать! Переэкзаменов… — с запоздалой строгостью отчитывает юнгу боцман.

— Он теперь старается! К концу рейса все исправит, — вступился за понурившегося ученика учитель.

— Теперь! — отплюнулся боцман то ли от соли, то ли от неубедительности защиты. — Надо было своевременно!

— Надо было, — смиренно вздыхает Коля. Плечи у него обвисли, голова склонилась на грудь. Ни дать ни взять — раскаявшийся грешник.

— Ну что тебе комиссия? — не выдерживает такого смирения отцовское сердце. — Пока не окончишь школу юнг, все равно матросского звания не получишь. А без звания какой же ты матрос?

Коля стоит все с тем же поникшим видом. Даже в глаза отцу не смотрит, отворачивается. И вдруг Витя увидел в глазах юнги такую пронзительную хитринку, что даже сам закрыл глаза, чтобы боцман не увидал ее отблеска.

— Сознаем! — боцман не очень уважительно шлепает сына по затылку. — Дружкам на Голубинке похвалиться охота? И мы, дескать, не салаги, а матросы! Но смотри! — вдруг свирепо вытаращил глаза боцман. — Если ты завтра на экзамене начнешь мне врать насчет парусного вооружения шлюпки или по морской практике в узлах запутаешься, — смотри, Николай, я сам в комиссии! Гонять буду — от киля до клотика.

— Па-ап! Товарищ боцман! Поговорите с капитаном! Попросишь?.. Попросите, товарищ боцман!

— Я ручаюсь, что после рейса Коля сдаст переэкзаменовку минимум на четверку, — солидно добавил Витя.

— Эй, электрик! — зашумел боцман и кинулся к первому трюму. — Уже давно день-деньской, а у тебя в трюме люстры горят! Вытаскивай-ка свою иллюминацию, живо!

Коля понял: разговор у отца с Сергеем Ивановичем состоялся. Это точно. Иначе разве заговорил бы он так определенно о завтрашнем экзамене.

— А ты поддержал все-таки… Корень квадратный! — На сей раз «корень квадратный» Коля произнес по-дружески. Он схватил Витю за шею, стукнулся лбом. Вите больно, но он старается не показать вида.

«Козлы», — вспоминает Коля, как их обозвал в порту капитан, и радостно смеется. Нет, ленинградские ребята, видать, как и дальневосточники, верные дружки-товарищи.

— Замерз? Иди погрейся, — только теперь замечает Коля синий Витин нос. — Иди, я за тебя постою, пока в трюме перекур.

— И ты замерзнешь. Вспотел и простудишься. Перед экзаменами!

— Ну-ну! Я закаленный!

Хорошее это дело — ребячья дружба. В друга веришь — рядом с ним становишься и сам сильнее и смелее. Другу доверяешь свое самое сокровенное.

— А как же ты все ж думаешь? Допустят на комиссию? Ты же у меня знающий!

— Я бы допустил, — солидно начинает Витя, но тут же теряет последние крупинки солидности. — А ты что же, думаешь я не стану закаленный? — Он тоже ищет поддержки у опытного моряка, почти матроса второго класса. Его завтра допустят, факт! — Пять дней мы в рейсе, а меня хоть раз укачало? Укачало хоть раз? — настаивает Витя.