Помоги проекту - поделись книгой:
Воинская часть находилась на северо-западе, в полесье, где-то за Ковелем. Славка тогда с особым увлечением читал едва появившиеся книги Солженицына, публиковавшиеся в толстых журналах отрывки из диссидентских воспоминаний. Готовясь к армии, он вообще-то представлял себя немножко врагом народа, осужденным по 58-й статье. Ковель, знакомый ему лишь по описанию в книге «Мальовнича Україна», мог вполне сойти за Сибирь, и оттуда он, тихонько посмеиваясь над собой, готовился бежать в случае нечеловеческих условий, как Евфросиния Керсновская в своих «лагерных комиксах» (две цветные вкладки в «Огоньке» за 1990 год) бежала по тайге более полутора тысяч километров, одна, без еды и теплой одежды.
Но все оказалось совсем не так.
Попади они туда даже три года назад, служба была бы и впрямь адской — секретный объект, войска ПВО, огромное подземелье, тщательно спрятанное в лесах, наружу показываться нельзя: рассказывают, что в увольнение выпускали только наверх, воздухом подышать, на небо посмотреть.
А в 1993 году там, как и во многих других местах, царил сонный бардак. Денег на учения не было, дела до солдат там тоже не было, поэтому служба сводилась к охране входов в подземелье. Также, по негласному соглашению, строились коттеджи для руководства, в том числе и по заказам, получаемым руководством от мирных, но обеспеченных граждан. Лес, где располагалась часть, считался заповедным, были и озера — красотища, словом. Все, что можно было украсть из секретных подземелий, было уже украдено верховным начальством. Жизнь в части протекала спокойная, расслабленная. Дедовщина, которой принято бояться больше, чем врагов, — и та была чисто номинальной и сводилась к стирке и уборке. Собственно, тут Славка не возражал, все было справедливо. Отношения вообще складывались со всеми хорошие, легкие — а зачем их портить-то, когда все так спокойно, в поселке веселые девчата, есть ферма неподалеку…
Зоя Михайловна добилась цели, и если бы не эта армия, быть может, ее сын вырос бы другим. Тут же он окончательно вошел в ворота зрелой, состоявшейся мужской жизни, где зависишь только от себя, своей совести. Пронзительный миг был скуп на события, но остался одним из ярких воспоминаний всей его жизни. В одно солнечное декабрьское утро Славка пробирался лесом от Лоры — старше его на четыре года сочной блондинки, медсестры в поселковой больнице. С одной стороны, в этом утре не было ничего примечательного (да и в ночи тоже), но почему-то играло, радовало все вокруг. Он специально шел по снегу, свернув с тропы, проваливаясь кое-где по колено, пронзительно остро пахло морозом и соснами, щеки сводило от улыбки и румянца, было холодно и жарко одновременно. Дух перехватывало то ли от счастья, то ли оттого, что воздух был другой, ловился только ртом. Ушанка съезжала набок, куртку он не застегивал. На полянке блестел, золотясь, свежий мягкий снег без единого следа — пушистый, морозный. Небо из-за припорошенных сосновых верхушек светило ярко-голубым. Где-то дома его ждет мать, суровая и любимая, Вадька учится в своем университете и на что-то туманно намекает в последнем письме, наверное, снова кого-то трахнул, а Лора, накрасившись, нахлобучив шапку из нутрии и замотавшись в пальто, идет сейчас осторожно, боясь поскользнуться, по блестящей на солнце дорожке — такая же румяная и довольная — к себе на работу. Счастье, облегчая дыхание, заползло в легкие, теплыми мягкими пальчиками затопталось в голове. Весь мир был у его ног.
Вадик учился на кафедре своего отца. Вокруг был цветник — все-таки филологическое направление. Мальчики, что были, хоть и выигрывали во внешности, но явно проигрывали во всем остальном.
Свою первую любовную историю Вадик выдумал спонтанно. Просто тоже была зима, так холодно и темно за окном, а у Аллочки, помимо определенной академической неуспеваемости, еще много чего было. Они сидели у него на кухне (даже не в комнате, нет…), мягко горел светильник в красном абажуре в горошек, Аллочка была слегка простужена и все время пила чай, много, с лимоном, чашку за чашкой. А Вадик и его вечный союзник — полумрак мягко касались ее; переворачивая страницу, она покусывала карандаш, и было слышно ее дыхание, волосы, наэлектризованные от шапки и сухого воздуха, нежно щекотали его щеку. Плавно перешли с истории английской литературы на историю о его собственной любви, которая, невзирая на юный возраст, уже успела выйти замуж и оставить глубокую гнойную рану в его душе. История родилась тут же, сама собой, и едва Вадик ровным, тихим голосом закончил рассказывать, как решение о самоубийстве окончательно созрело в нем, и, войдя в транс, он долго сидел в ванне, прижав к запястью отцовскую бритву «Нева». Аллочка вдруг наполнилась щемящей женской теплотой. Вадик в рассказе встал, выбросил бритву и понял, что никогда, никого больше не полюбит, и Аллочка не могла не пожалеть этого умного, некрасивого, славного мальчика. Он сам себя дико жалел, и Аллочку жалел за то, что она, покусывая пальцы, с разметавшимися по плечам волосами жалеет его.
Зоя Михайловна, убедившись в нерентабельности пошива дубленок, переключилась на печатное дело. Сперва занималась реализацией бухгалтерских бланков, потом выкупила небольшую типографию с двумя офсетными «ромайорами», резалкой и самодельной проявочной рамой. Этого вполне хватало для небольших заказов, все более крупное печаталось методом высокой печати в Бердичеве, недалеко от Житомира. Для сотрудников она денег не жалела, и когда ее бухгалтерша, по совместительству юрист, поехала отдыхать в Болгарию, порадовалась: значит, смогла-таки, значит, дела идут хорошо. В магазине на Подоле по старой памяти стояли на продаже, помимо канцтоваров и бухгалтерских книг, китайские обогреватели и электрические чайники. В личной жизни было все так же привычно заморожено. Зоя Михайловна долго не могла отказаться от поездок в Югославию, Венгрию и Польшу, так как там, в дороге, в условиях выживания, могла быть откровенной с собой и выпустить каких-то секретных демонов. Но с появлением цеха думать о поездках было уже нельзя, разве что в Финляндию, за бумагой. Хотя там нужно было выглядеть достойно, да и путешествовала она на самолете.
Рита и Александр Яковлевич жили хорошо — частные уроки приносили кое-какой доход, они по-прежнему ездили на море, правда уже без Вадика.
Часть вторая
15
Осенью 2004 года Валерия вышла замуж, и в том, что в апреле 2005 родился сын Антошка, никто не видел ничего предосудительного — в нынешнее время с женитьбой торопиться не следует, ну а если дело таки дошло до ребенка, рожать его, конечно, лучше в законном браке. С Генкой они встречались с третьего курса, были планы сперва обзавестись отдельным жильем, машиной, съездить вместе еще куда-нибудь, но и в своем недавнем беременном состоянии Валерия увидела достаточно радости, чтобы не расстраиваться из-за такого поворота судьбы. И вот вроде бы все было у них хорошо: большая дружная семья, определенный достаток — по выходным ездили в «Метро» и там покупали всего на неделю, иногда и на 300 долларов получалось. Жили, правда, с родителями Генки в четырехкомнатной квартире в новостройке на Позняках. Рассудили так — лишние траты с появлением нового человечка ни к чему, квартиру снимать больше не надо, а родители, хоть и работают, но могут все-таки и с ребенком помочь. Родительская помощь заключалась в основном в том, что они просто работали и в субботу до обеда ехали в «Метро», где покупали продукты и бытовую химию на всех, и в том числе детское питание с подгузниками. Иногда Леру не брали с собой, ведь не с кем оставлять малыша, а свекрови или мужу тоже нужно было участвовать в покупках, хотя с каждой неделей она ждала этих вылазок все больше и больше.
Валерия — небольшого роста, с волнистыми каштановыми волосами до плеч, которые когда-то были обесцвечены, а потом отросли, потом были снова покрашены, и получилась не совсем аккуратная трехцветность, которая в полутемном коридоре или, если особо не присматриваться, вполне сходила за неудачное мелирование. Ее лицо было в исходнике красивым. Почему в исходнике? Потому что кто-то будто взял ее за аккуратный носик и подкрутил, сместив глаза, брови, рот на середину лица, оставив лоб, подбородок и щеки непривычно большими, при в общем-то безукоризненной форме самого овала. На свадебной фотографии она, двадцатитрехлетняя, выглядела на тридцать три — длинное, не сильно пышное платье (скромное, как отметила свекровь) было едва уловимого кремового оттенка и сделано из плотной, не воздушной, как было модно, ткани. Верх был умеренно оголен, потому что невеста не должна быть похожа на проститутку, а мода — это не главное. Ее свадьба была самым важным днем в ее жизни, внутренне, духовно важным, как молитва, которую лучше говорить шепотом, как крестик, который носишь под рубашкой. Так вот про фотографию. То, что она выглядела там такой статной, такой степенной, Валерии нравилось. Где-то в глубине души, конечно, подскребывало желание опровергнуть образ: главная цель в жизни женщины — быть мамой и поддерживать, украшая, семейный очаг. Если копнуть глубже, причиной этих незваных мыслей был тот, кто стоял возле нее, — в светло-зеленом костюме, со светло-лимонным галстуком. На фото Генка получился сногсшибательно, и она очень ценила его за это. То есть и за многое другое тоже, просто тогда, в тот щемящий серьезный миг, он стал мужчиной, настоящим, семейным. И этот неожиданно пижонский шелковый галстук очень шел ему.
Когда они встретились, то не думали как-то, что станут семьей, — учились на одном курсе в Академии министерства внутренних дел, ходили на занятия в форме, относились ко всему серьезно, увлекались криминалистикой, бывали на настоящих судебных заседаниях. Ребята на потоке все серьезные были, в одной только их группе четыре человека шли на красный диплом. Они, кстати, с Генкой тоже такие получили… А потом стали жить вместе, снимая убитенькую гостинку на Борщаговке, неподалеку от окружной дороги. Но зато это было их собственное жилье, родное. Возможно, в этом проблема…
Валерия слышала где-то о «молочных слезах», что неизбежно начинаются после рождения ребенка, смыкаясь вокруг головы и сердца необъяснимой депрессией. Да и депрессии-то никакой не было. Она как мантру твердила себе: «У меня все хорошо — у нас есть сын, есть прекрасная квартира, и гардины в ней есть, и на Новый год муж подарил мне домашний кинотеатр, у нас очень крепкая и любящая семья».
Наверное, с уходом с работы просто появилось больше времени, чтобы думать. Например, над тем, что же входит в стандартный пакет «крепкая семья»? Несомненно, главным узелком был сын. Ну и, соответственно, сближающие членов семьи заботы о нем, постепенно растущие вместе с ним и нацеленные на гармоничное взращивание достойного, доброго, сильного, образованного члена общества. Но Валерия знала, что растворяться полностью в ребенке — это не удел счастливых семей, должно быть что-то еще, какой-то большой обоюдный интерес, держащий людей вместе. Этим интересом является любовь, но что такое любовь? Как разложить ее на составляющие? Если бы на месте Генки оказался кто-то другой, с теми же исходными данными — разве была бы она менее счастлива?
Потом обиженно думалось, что, конечно же, все было бы иначе, если бы они все-таки жили отдельно. Но и тут здравый смысл с укором кивал ей и на четыре комнаты, и на семейные обеды, ощущение сплоченности, крепости и стабильности, и на выезды в «Метро», и на свекровь, которая оставалась с Антошкой, давая им с мужем возможность сходить в гости к друзьям, а ей выйти на работу через полгода, как закончит кормить грудью.
Гулять Валерия выходила на пустырь, к озеру. Там была солнечная и тихая улица, и если повернуться спиной к мусороперерабатывающему заводу, открывался дивный вид на правый берег, Южный мост и совсем другую жизнь за ним, в центре города.
Единственное, что на самом деле радовало Валерию, вселяло в нее чувство удовлетворения и веры в себя, так это история с похудением. За время беременности она набрала двадцать три килограмма и на второй любимой фотографии выглядела, как и подобает, по ее строгим стереотипам, выглядеть настоящей матери — румяная, лицо, еще не утратившее характерную беременную расплывчатость, — женственное, мягкое, теплое. Грудь нормального третьего размера едва помещалась в пятый, молока было так много, что приходилось вкладывать в бюстгальтер платочки — они тоже видны на фотографии под трикотажной, в обтяжку кофточкой. И все в ней излучает умиротворение, силу материнства, праведность и силу жизни. Но все-таки секс тоже много значит, и Генка должен видеть ее не такой, да и вообще просто абсурд какой-то считать, что полнота может кого-то красить. Война с лишним весом была близка к завершению — всего за четыре месяца были сожжены двенадцать килограмм, и это несмотря на то, что она кормила! А те, что остались, уже не портили так сильно, и вообще, ей нравилась определенная солидность. Ей нравилось солидно вплывать с коляской в придерживаемые кем-то двери в поликлинике, нравилось по-новому, свысока немного, просить в аптеке витамины и травы, нравилось неторопливо ходить, кивать, общаясь с подругами на площадке. Еще ей, наверное, уже где-то на подсознательном уровне, нравилось быть немного похожей на свекровь — темноволосую прямоугольную тетку, жену большого начальника. Сам начальник был еще тот боров — жрал суп из большой стеклянной салатницы размером с таз. Хотя тогда, в сентябре 2005-го, Валерию это еще умиляло.
Генка был совсем не похож на родителей, ну, разве что цветом волос и глазами. Сам он был маленький, вертлявый, темненький и говорил высоким голосом, иногда срываясь на женскую простуженную хрипотцу. Еще в институте кто-то сказал, что по тембру голоса можно определить сексуальный потенциал — так вот они ошибались.
Имея образование юриста, Генка сразу после института устроился в крупный магазин бытовой техники «менеджером», а проще говоря, продавцом. Сперва эта работа с окладом в четыреста условных единиц плюс премии воспринималась в кругу семьи как большая удача. Валерия тогда работала помощником нотариуса и получала чуть больше шестисот гривен (сто долларов с хвостиком). Ей нравилось, что муж всегда ходит на работу в белоснежной рубашке, которую сам и гладит, что на нем прекрасно сидят черные брюки, и ремень, и черные кожаные туфли со слегка заостренными носками. Что он носит галстук (хоть и форменный, но весьма пристойного вида). С работы Гена приходил всегда поздно — магазин работал до десяти, и он часто брал две смены. Домой приходил аж черный от усталости (как говорила свекровь). Эффект усиливался щетиной, которая росла у него с какой-то дикой силой, и под вечер можно было бы снова бриться. После переезда к родителям Генка, как и следовало ожидать, несколько переменился — сделался каким-то вялым, индифферентным. Ходил с кислой физиономией, и больше всего Валерию почему-то огорчали его тапки. Несмотря на небольшой рост, размер ноги у него был вполне мужской, а домашние тапочки без задников, как удлиненные садовые лопаты, были к тому же пронзительно-бирюзового цвета (более агрессивный оттенок свадебного костюма). Хотя даже не тапки были неприятны, а кусочек ноги, белой и волосатой, оголявшейся между тапками и собранной в резиночку штаниной темно-синих спортивных брюк. Он приходил поздно, ел на кухне и смотрел спортивные новости, а она в этот момент как раз укладывала Антошку спать. Потом переходил в гостиную и читал газету «Сегодня» или «Спорт-Экспресс», закинув ногу на ногу, и одна из тапочек болталась, оголяя почти две трети ступни. Просто он был у себя дома и вел себя как дома, а она почему-то чувствовала себя как-то немножко сбоку.
16
В реанимации Славка провел десять дней. По дикому стечению обстоятельств, легенда, не раз нашептанная Вадиком в пылу похоти, как пароль, переходящий в прелюдию, вдруг материализовалась с его единственным другом. Наверное, в тот миг, когда Славка в лучших традициях жанра — среди задымленного неонового полумрака, среди извивающихся тел, в нервных выстрелах и вспышках стробоскопа будто двигался вместе с ними, а сам при этом стоял на месте… — наверное, тогда он и впрямь максимально приблизился к черному лоснящемуся дракону, олицетворяющему любовь и смерть. Вокруг была абсолютная пустота, все эти лица — праздная толпа, красивые обеспеченные мужчины и женщины — будто клеймены особым «фуршетным» выражением: самодовольные улыбки, уже неощутимые. Закушенные губы, когда, переливаясь в полумраке поблескивающими формами — плоские животы, сложенные на латинский манер в застывшем щелчке смуглые пальцы с акриловыми ногтями, — приседают, слегка оттопырив попу, посверкивают специальным спреем с блестками, прядь закрывает пол-лица… Весь мир был у его ног. Из-за освещенного неоном столика, с красного кожаного дивана ему махал кто-то в белом костюме и темных очках, там же сидели, набычившись, кивая в такт движениям девочек, два полулысых нувориша лет сорока пяти и их жены, какие-то и не люди уже с налитыми силиконом рыбьими губами, все в черном, с золотыми цепями и браслетами, почти жалкие, когда пытаются сохранить красивую походку в сапожках на высоченных металлических шпильках, и при этом предательски торчат грушеобразные попы. Но эти-то понятно, это здесь так, а вот толпа в «Министри оф Саунд» в Лондоне или любом другом клубе за границей уже другая, имеет более вменяемый вид, но ведь и там тоже тоска… Музыка гремела, диджей, придерживая одной рукой наушник, другой размахивал, сохраняя глубокомысленное выражение лица, полуприкрыв глаза. Девицы на круглых тумбочках в костюмах стюардесс секс-авиалиний извивались в каком-то одном и том же танце уже, наверное, десятую композицию подряд. Их потом заменят другие, и ближе к двум ночи они начнут поливать друг друга минералкой и делать вид, что целуются. Славка стоял почти в центре танцпола в какой-то тяжелой прострации. Весь мир у его ног. Он вернулся сегодня из Вены, где заключил очень хороший контракт, а еще играл в гольф. Здесь тоже хотят научится играть в гольф и в поло, но им еще нужно до конца разобраться с боулингом. Боулинг — в этом слове столько жлоб-гламура… У представителей среднего класса считается хорошим тоном, делясь воспоминаниями о выходных, сообщить, что были в боулинге. Хотя ведь совсем недавно в Москве долларовые миллионеры назначали встречи в «Макдоналдсе».
А вот и его подружка Оля — лицо как лилия, удивительно длинная шея, длинные руки, прямые темные волосы, лицо умное, потому что присутствует немножко самоиронии, смотрит на него из-за квадратных плеч какого-то иностранца. Она — как бы сливки общества, свободная художница, но на самом деле проститутка. Стробоскопы лупят, крутятся вьюгой неоновые блики, но ее глаз, неотрывно смотрящий на него призывно-насмешливо, не исчезает никуда.
Славка вернулся из Вены, где был в общем-то верен своей женщине. Хорошей женщине, которую он обидел сегодня совершенно зря. То есть обидел он ее намного раньше, но об этом потом…
Какие-то люди, успешные и красивые, как демоны, извиваясь в полумраке, проскальзывали мимо, касаясь приветственными жестами, улыбаясь довольными улыбками и даже, кажется, чавкая (усиливая аналогию с рекламой американской жвачки).
— Хеллоу, кроссавчег!
Есть такая уж совсем инопланетная категория молодых, здоровых и успешных людей. Они эрудированны, у них прекрасные манеры и большое будущее — это Дети. «Золотая молодежь» уже не в тему, видятся какие-то раздолбайского вида стиляги. Они же, эти новые выросшие Дети, вполне скромны, просты и приятны в общении, у них есть обязанности, как учеба, например, они читают модные книги, знают, кто такие оба Мураками (вернее трое — есть еще и плавучее кафе недалеко от «Ривера»), Павич с Бегбедером, Дмитрий Быков, Алексей Иванов, и любят мюзиклы вроде «Чикаго».
Дэн был именно таким мальчиком — в джинсах, пиджачке, со шнурочком на шее, волосы уложены в «Де Санж» и милый такой, открытый, приветливый. Истинные интеллигенты, Дети благородных кровей, имеющие положение в обществе и достаток от рождения, а не в результате постельных интриг, презирают спесивых, не умеющих социализироваться нуворишей своего же возраста, хотя дружат с ними и целуются при встрече.
— Дэн, мне нужен фен.
Они отошли к одной из барных стоек. Дэн рассеянно улыбался, глядя куда-то в толпу на знакомых. В одной руке огромный бокал мохито, в другой (кажется, все-таки с маникюром) — сигарета.
— Тебе? — и улыбается, улыбается и машет, блин. Еще они любят ходить в кино, отдыхая от мюзиклов и Мураками. На мультики.
— Мне. Единицу.
— Единица — это много для тебя, Славик.
Он залпом выпил синий, в стопочке «камикадзе».
— Давай единицу.
Все с тем же беспечным выражением лица Дэн извлек откуда-то и, особо не спеша, сунул ему пакетик с порошком.
— Двести двадцать пять гривен, тебе, как другу.
Славка сунул ему три сотни и пошел в туалет.
Один грамм барбитуратного фена нужно размять каким-то твердым предметом, например кредиткой. Это рыжеватое кристаллическое вещество. Потом разбить на дорожки, как показывают в кино, на гладкой поверхности, и вдыхать через трубочку. Трубочкой может послужить и купюра, правда, после такой службы она сильно «светится» под ультрафиолетом. Наркотик начинает действовать не сразу, а, как всякое лекарство, где-то минут через пятнадцать. Хорошо выпить много теплого чая или мате — он разгоняет кровь, так приятнее.
Потом был миг, когда, уже будто приподнятый над землей, уже будто фосфоресцирующий, полный космической энергии и не совсем принадлежащий этому миру, Славка выпил еще «камикадзе» и, положив под язык марку, сполз в блаженстве под барную стойку. Ему было очень хорошо, когда кто-то весьма профессионально прокалывал ему язык булавкой, чтобы не западал. Наверное, находясь в синтетической прострации, ты как бы переносишься по ту сторону жизненного зазеркалья, ведь вполне может быть, что во вселенной существует больше основных семи цветов, больше семи нот и что-то, помимо неизмеримого, но имеющего границы спектра ощущений, и именно там, отделившись от тела, душа познает все параллельное и запредельное, бесконечно далекое от земной физиологии.
Друзья вызвали правильную «неотложку», и его поместили в дружественную больницу, где не раз оказывались с подобными передозами. Первые несколько дней Славка выглядел ужасно — на искусственной вентиляции легких, с приклеенной к лицу трубкой, из-под которой на подушку сочилась пена. Были серьезные проблемы с печенью, поэтому он весь пожелтел, лицо отекло, особенно веки.
Те же друзья проявляли всяческую заботу, безвозмездно оплачивая уход и внимание медперсонала. Зоя Михайловна к тому времени жила в Кракове, в собственной квартире, как и мечтала, и хотя ничего не знала о случившемся, в эти дни мучилась давлением и бессонницей.
Когда он пришел в себя, рядом сидел Вадик — в неизменной красной рубашке с золотыми запонками, в приталенном черном пиджачке, расстегнутом так, что виднелась атласная подкладка, лупоглазый, кудрявый, лицо рябое от прыщавой юности. Как же приятно было его увидеть! — Велкам бэк, чувак, — сказал он, подавшись вперед. — Ты это специально или как?
17
Она, ясное дело, не пришла ни разу.
И это было очень даже хорошо.
В тридцать один год Славка вдруг понял, что как-то отстал от коллег по бизнесу и вообще от общества, ведь в таком возрасте принято заводить семью, по крайней мере в нашей стране. Но именно «заводить» ему больше всего на свете и не хотелось. Единственное, что предлагал его прагматичный мозг, это некое решение «под ключ», какая-то уже готовая семья, какие образуются после трех — пяти лет совместного проживания. Готовое решение, избавляющее от недосказанностей и двусмысленностей начального периода, послеродовой истерии: некий фон, расплывчатый, не требующий особых моральных затрат, существующий в обновленной системе его жизни как автономный объект, ловко интегрированный в исходные параметры.
В тот роковой день она написала ему в «аську», чтобы проверил боковой карман кейса для ноутбука. Там лежал небольшой голубой конверт с едва уловимым рисунком, совершенно в ее стиле. Она одевалась нарочито просто — одноцветный обтягивающий свитер под горло, шерстяные брюки строгого покроя, туфли — если на каблуке, то без украшений и пряжек. Но все покупалось в местах типа «Макс Мара» и стоило дорого. В конверте ничего не было, кроме непонятной бумажной палочки. Один конец палочки был немного утолщен, внутри что-то вроде поролона, вдоль всей палочки полоски — большие и маленькие. Очередная какая-то женская штучка.
С ней он вышел на кухню, где как раз толклись дизайнеры. Славка почти всегда делал себе кофе сам, не прибегая к услугам секретаря, как поступают остальные начальники.
— Ребят, кто-то знает, что это за штука? — он протянул им палочку.
Все как-то разом ахнули и тут же замялись.
— Серьезная штучка… — сказал один из дизайнеров. — Это тест на беременность, — тут же прошептала секретарша и быстро добавила, потупив взгляд: — Положительный!
Славка, так и не сделав кофе, быстро вернулся в кабинет. Дома состоялся неприятный серьезный разговор. По крайней мере, он говорил правду и, чтобы хоть как-то оправдать себя, то и дело повторял, что принципиально не врет. Хотя ей казалось (и он это с ужасом сознавал), что любая ложь будет в пользу жизни.
Правда же заключалась в том, что он не хочет жить вместе, что будет поздно приходить, что не сможет быть хорошим отцом, что не хочет быть никаким другим отцом, кроме как хорошим, а если это сейчас невозможно, то лучше не быть отцом вообще. Он говорил, что квартира не готова к появлению ребенка, и если затевать перепланировку этой или покупку новой с последующей перепланировкой, то ничего не успеется, что у него на этот год запланирована масса встреч за пределами страны, а он хочет быть рядом с женой во время беременности. Самая страшная же правда заключалась в том, что он к ней очень хорошо относится, но никак не хочет иметь с ней детей. Это звучало настолько категорично и страшно, что Славка даже почувствовал себя отчасти героем. «По крайней мере, я говорю правду…»
На этих словах она, директор по персоналу одной очень солидной фирмы, встала, сохраняя бесстрастное, почти приветливое лицо, и ушла, даже не хлопнув дверью.
На следующий день в «аське» все так же зеленел цветочек ее присутствия — через тысячи километров, космос, орбитальный спутник, Америку и сервер «Мираблис» — в то же время такого явственного, будто она сидела за соседним столом. Ближе к обеду Славка не выдержал и написал: «Как дела?» Жаль, что электронные сообщения, несмотря на «смайлики» и прочие вспомогательные символы, не могут передать и сотой доли того, что передают живые слова и выражение глаз. Ее «все нормально» на бледно-сером фоне 12-м кеглем жирной кириллицы выглядело вполне обычно, почти тепло. И он, не зная, как в таких случаях ведут дальше разговор, больше не спрашивал ее ни о чем, как и она его. Как потом выяснилось, аборт она сделала тем же утром, к одиннадцати была уже на рабочем месте — важную встречу отменить было нельзя. Уйти домой смогла только к четырем и за квартал до дома потеряла сознание в такси.
Все, что было потом, на самом деле сводилось к заглаживанию вины перед ней, и, несмотря на нежность и раздирающую сердце жалость, Славка так же сильно желал, с жаром, со страстью, почти со слезами, чтобы она встретила нормального доброго парня, а значит, никакой любви тут не было. Она смогла взять отпуск на десять дней, и они полетели на Кипр, где сняли небольшую виллу. Море было еще холодным, конец апреля, и они просто гуляли вдоль пустынных пляжей, арендовали автомобиль и ездили по извилистым узким дорогам вдоль безлюдных каменистых бухточек, питались в выбеленных, с деревянной массивной мебелью тавернах, и он изо всех сил старался, чтобы ей было хорошо. Ей и было, наверное, хорошо, а ему иногда казалось, что он любит ее, но так, как говорят в попсовых передачах — «как друга», ведь для нее было ничего не жаль. Когда она засыпала, становилось тихо-тихо, лишь где-то за окном синей мягкой тенью хлюпало море, Славка думал, что, если у нее вдруг обнаружится какая-нибудь смертельная болезнь, то он, не задумываясь, продаст все, что у него есть, чтобы ее спасти. Все — и с удовольствием начнет бизнес с нуля. Но не ради того ли, чтобы просто откупиться от нее за свою неспособность любить так, как надо? Ведь представляя ее с каким-то другим мужчиной, например с чиф экзекьютивом, которого она выписала из-за границы для управления суперважным проектом и помогая которому обустроиться в Киеве, вдруг оказалась у него в постели, почему он испытывал такую же теплую радость, как могла бы испытывать она сама? В то же время другие женщины тоже существовали, и, любя какую-то одну, например ее, он запросто может при этом искренне хотеть заняться любовью с другой.
По мере того как тридцать лет превратились в тридцать один и уже пошел тридцать второй год, ощущение какой-то разболтанности, незацепленности в этом мире росло. Однажды Славка поймал себя на мысли, что, несясь со скоростью 140 километров в час вверх по улице Телиги, там, где на холме церковь и дурдом и дорога делает перед горкой резкий изгиб, — малейшая несогласованность между рукой, придерживающей руль, и мозгом — и он вылетит на полосу встречного движения, где с неменьшей скоростью несутся автомобили, вписываясь в тот же поворот. Это была какая-то новая, важная мысль, которую было почему-то приятно проворачивать в голове. Так же точно можно было легко, раз — и все, крутануть руль, двигаясь по реверсу на Московском мосту, когда встречный ряд плотно едет со скоростью не меньше девяноста. Мутировавший подвид этой мысли еще более интенсивно захватывал его в офисе, у окна. Центральное кондиционирование отключали в 19–00, а Славка часто оставался работать допоздна, тогда открывали окно, внизу было восемь этажей, а прямо напротив — густой в рыжих сумерках летний воздух, телевышка слева и центральная часть Киева вдалеке на холме, тысячи огоньков. Из-за ремонта пол был приподнят выше прежнего уровня, и окно, таким образом, оказалось ниже, к тому же там стоял стул для гостей. Темнота и воздух манили его. Ведь это так просто — запрыгнуть на стул… и вниз. Очень скоро ко всем открытым окнам у Славки развился какой-то особенный, оценивающий интерес, который по своей интенсивности опережал интерес к женщинам. Иногда, сидя за рабочим столом, закончив только что какую-то мысль и отвлекшись, чтобы дать мозгам отдохнуть, он перескакивал на какой-нибудь новостной портал, читал буквально пару строчек, потом возвращался к исходному документу. К этому добавилось неподвластное урезониванию желание резко вскочить, разогнаться, и… близость окна была осязаема, между ними — окном и Славкой — установилась какая-то астральная связь, все окна стали для него теперь воротами и порталами.
Он пытался отвлечься каким-нибудь хобби, приобрел клубную карту в дорогой фитнесс-центр, куда ходило много знакомых, оставался на клубные вечеринки, она ходила с ним, и они держались за руки, а когда не ходила, без труда, как-то сама собой находилась другая, с которой потом они удалялись заниматься здоровыми занятиями, часто в промежутке наведываясь в «Арену» или «Патипа» за менее здоровыми напитками.
То, что многие из его новых знакомых — наркоманы, как-то не укладывалось в голове. Они были совсем не наркоманы, хотя Вадик, пудря мозги очередной жертве, тоже говорил, что минет — это не секс и что секс — это тоже вообще не секс, а массаж. Наркоманы — это худые, с выпирающими скулами, с синими мордами в грязных спортивных костюмах, эти же просто «расслаблялись». Наркотик был для них чем-то вроде очередной биодобавки, какая-то важная и совсем безвредная составляющая успешной насыщенной жизни, при этом интимная, насколько это вообще возможно, сокровенная, о которой не принято распространяться вслух.
Когда Славка смог выходить на улицу, вечера стояли уже совсем теплые, почти летние. В синеватых сумерках прочитывалось манящее обещание ночи, внутри все чесалось, болезненно, в истоме, так как казалось, что жизнь улетает куда-то мимо него, в то же время все сопровождалось ощущением глубинной усталости и пустоты. Самое сложное было есть и спать. Любая еда казалась совершенно не возбуждающей субстанцией, и приходилось убеждать себя, заставляя жевать, чтобы работали челюсти, запивать обильным количеством жидкости, так как плохо отделялась слюна, и потом, давясь, глотать, не чувствуя вкуса. Заснуть получалось лишь на пару часов. Он просто лежал в постели не шевелясь, все тело ныло страшной усталостью, а сон почему-то не шел, за окном уже синело небо, поднимался бледный рассвет, раскрашивая обои на стенах.
Выйдя из больницы, Славка понял, что, едва окажется один на работе и в открытое окно поползут эти мшистые прохладные запахи сырого кирпича и зелени, он прыгнет. Дома подстрекала та же опасность, ведь противомоскитные сетки с окон легко убрать.
Едва переступив порог кабинета психотерапевта, он сказал, такой большой и обстоятельный: «Я не хочу жить, я хочу умереть». И удивился, что впервые произнес вслух то, что все никак не хотело переводиться с душевного языка на человеческий. Лечение принесло определенные результаты — путешествия в холодинамических сеансах открыли проблему, берущую начало из детства, хотя и оно, по большому счету, было Славке неинтересно. У него было все отлично, только совершенно, вот ни капли, не имело какого-либо глубинного, оправданного смысла.
18
По совету психиатра Славка снял двухкомнатную квартиру на Позняках, в восемнадцатиэтажной «свечке», с весьма скромным ремонтом, но главное — на первом этаже. Дом стоял почти на самой окраине — с балкона открывался вид на автостоянку, а за ней шел песчаный пустырь. Воздух был свежий, пах почти вкусно, как за городом. Чтобы не умереть от голода, Славка попросил Вадика заезжать по мере возможности, никого другого видеть не хотел.
Несмотря на разгульный образ жизни, Вадик оставался приличным мальчиком из хорошей еврейской семьи, и, общаясь со всеми этими прибалдевшими типами в клубах, что ходят в темных очках на пол-лица и посасывают чай из огромных чашек, — сам при этом даже не курил. Более того, из несметного полчища девиц и баб, которых он оприходовал, почему-то никогда не оказывалось тех, что, подворачивая каблук в кристаллах от Сваровски, в синтетическом полузабытьи падали в Славкины объятия. По большому счету, Вадик был ужасен, и девицы с бабами велись не от животного влечения, а на заумные сладкие разговоры или марки одежды и аксессуаров, а для этого нужно, чтобы мозги были более-менее на месте, никуда не смещаясь.
То, что со Славкой все будет в порядке, он понял сразу, потому что тот страдал. Так как чурбанистому, прямолинейному Славке данный вид эмоций был не свойствен, можно было даже порадоваться открывшейся новой грани в его самопознании. Он походил на больного тюленя — огромный, с уже обозначившимся животиком, высоким лбом с залысинами, слегка поджав голые ноги, в светлых семейных трусах и белой майке лежал на диване, тупо глядя в телевизор с выключенным звуком.
— Жри давай.
— Я потом. Спасибо.
— Иди на хрен со своим потом, сейчас давай! Меня женщина ждет.
Славка, судя по всему, очень старательно вживался в образ, но устоять перед тефтелями из «фуршетовской» кулинарии не смог, хотя ел молча и якобы неохотно.
Что-то спошлив, как обычно, Вадик ушел, через несколько секунд за окном пропищала автосигнализация, и он с ревом уехал. Он не мог иначе, ведь в этом доме вполне могла стоять какая-нибудь симпатичная женщина у окна или выходить из-за угла, оставляя шанс столкнуться в будущем где-нибудь в парадном и там узнать друг друга.
Славка не привык голодать. После больницы чувство голода было расплывчатым, не достающим. Теперь оно периодически вспыхивало, но омерзение к собственному телу и вообще к себе не разрешало есть. От голода истерия ухудшалась, и почти не спалось, была только страшная слабость, и когда он вставал в туалет, то немного шатался. Прописанный врачом гидазепам действовал еще более отупляюще.
Но ему очень нравилось быть в этой новой квартире. Ремонт был самым простым, мебели минимум, все в каких-то абрикосовых тонах, на полу даже не ламинат, а линолеум. В таких квартирах селятся те, кто решает
Последние трудности были, когда они подвизались печатать один глянцевый еженедельник и из-за сбоя в оборудовании задержали выход выпуска почти на четыре дня, пришлось платить неустойку рекламодателям и замазывать рестораном и подарками треснувшее доверие. Но это не те трудности, от которых хочется любить еще больше.
Славка начинал работать обыкновенным разнорабочим. После армии учиться уже не хотелось, ведь у матери было собственное производство, требовались новые руки, которым можно доверять, да и где научиться азам экономики и предпринимательства, как не в реальных условиях? Сразу после демобилизации Зоя Михайловна отселила его на Оболонь, в его собственную квартиру, правда без ремонта. Славка должен был сам заниматься благоустройством и покупкой мебели, а также отдавать матери определенный процент с заработной платы (которую она сама и выдавала) в счет погашения долга за квартиру. «Если бы ты был девицей, я бы ничего с тебя не требовала и делала все, лишь бы тебе хорошо жилось, но ты мужик, ты должен уметь рассчитывать только на себя, должен быть готов заботиться о семье, я специально не буду делать тебе никаких поблажек». Славка честно учился фальцовке, обрезке, подборке и как-то даже побаивался матери. Собственно, ее все побаивались. Зоя Михайловна одевалась все в те же серые учительские костюмы, седые волосы стригла коротко, почти не пользовалась косметикой и ездила на старом «Форде Скорпио», хотя в цеху было к тому времени оборудование на несколько сотен тысяч долларов. Славка все еще продолжал выносить мусор и запихивать бумажную «лапшу» в огромные зеленые кульки для утилизации, когда ему предложили набрать макет какой-то газетенки. С ним Славка с перепугу просидел до утра, открыв преимущества русскоязычного «Корела» перед англоязычным «Фронт Пейджем». После освоения верстки вывод пленок и проявка форм сделались самым пустяковым делом, особенно учитывая автоматизацию всего процесса. Труднее пришлось со станками. Предпоследний материнский «Доминант» был размером с хлебовозку и состоял из двух секций — сперва прогоняли то, что должно было быть пурпурным, потом лист шел на следующий барабан с голубой краской. Отпечатав тираж, оба барабана мыли, меняли краску, и те же листы пускались через желтый, а при желании заказчика еще и через черный цвет. Малейшая погрешность при проявке или установке формы вела к сдвигу цветовых отпечатков и деформации изображения. Потом уже купили современный станок с пятью секциями, так что лист проходил через каждый цвет за один цикл, а в конце, если надо, покрывался еще и лаком. Газетную бумагу привозили рулонами по 450 кг, в зимнее время она часто бывала наэлектризованной, и листы слипались, шел брак, приходилось усиленно увлажнять воздух и скакать вокруг станка с пульверизатором. Периодически мать отправляла Славку в банк за выписками, а потом и в налоговую — сдавать отчеты. С введением единого налога возни стало меньше, но все равно нужно было толкаться, ездить по разным фондам. В последнюю очередь Зоя Михайловна объяснила, как через дружественные конторы можно заказывать «рекламные услуги» и «тренинги», перечисляя на их счет определенные суммы и получая их потом назад в виде чистой налички за вычетом скромного процента. Названия фирм и услуг менялись, но секретные контактные номера оставались теми же. Славка был в курсе и насчет ребят на черной бэхе, которые, всегда очень вежливые, приезжали раз в месяц за приемлемой суммой в долларах США. Вопросы с периодически возникающими пожарниками, санэпидемстанциями и Обществом защиты прав потребителей решались так же полюбовно и просто. За восемь лет Славка прошел весь путь от печатника до бухгалтера, знал формулы необходимых химических растворов и места, где их можно добывать, тем самым существенно понижая себестоимость краски, научился разбираться в тонкостях издательского дела и ловко подбирать формат и тираж. Накануне президентских выборов в конце 2004 года Зоя Михайловна вдруг сообщила, что устала, продала квартиру на Рейтарской и уехала на заслуженный отдых в Краков: «вон из этой идиотской страны». Таким образом, Славка стал владельцем процветающего предприятия, занимающегося цветной и офсетной печатью, крупноформатной печатью, тампонопечатью на сувенирной продукции, издательством и рекламой. Цех у них был в промзоне, недалеко от Берестейки, а офис снимали неподалеку, на последнем этаже бывшего радиоремонтного завода, а теперь офисного комплекса класса «А» с сантехникой «Виллерой и Бох», с карточной системой пропусков и фастфудом на первом этаже.
Оранжевая весна среди морозов растопила многие сердца, и после революционных событий в атмосфере эйфории, белой пурги и теплого глинтвейна был заключен не один брак. Славка, как всегда, ничего не знал, влиятельных знакомых среди политических деятелей у него не имелось — заказы на агитационную продукцию поступали сами собой, без откатов и прочих вариантов. Когда вечером глава Центризбиркома объявлял о результатах, согласно которым победителем президентской гонки стал «ставленник рыжего таракана» — на протяжении полугода, похожий на Иосифа Кобзона, глядящий с билбордов по всему городу со слоганом «ТОМУ ЩО…», Славке было как-то все равно. В этом было бы глупо сомневаться, ведь в стране все давно было скуплено и поделено, и уступать власть посторонним людям никто не собирался. Телевизионный эфир отдаленно напоминал советское время — навязчивая пропаганда премьерских добродетелей: вот он в шахтерском городке общается с рабочим народом, вот он «срочно вылетел» туда, где беднотища и голытьба, отрезанная от объективных новостей, молится на него как на Бога. Все обстоятельно и убедительно, как четыре года спустя в России. Но буквально через полчаса после эфира с главой Центризбиркома Киваловым и к Славке домой, без звонка, примчались Вадик с какой-то девицей, обвязанные оранжевыми ленточками.
— Быстро собирайся! Оденься тепло, у тебя есть лыжный костюм?
Девица — румяная, раздухарившаяся — без разрешения полезла в шкаф в прихожей.
— Оранжевое что-то есть?
— Ты что, охренел? Куда вы собрались?
— На Майдан! Наши все уже там, так, давай быстро! Где лыжный костюм?
— Я Ане отдал…
— Но он же мужской! На хрен он ей?
— Мы расстались, не знаю…
Девица, перелопатив полку с шарфами и перчатками, вытянула рыжий женский платок с символикой Совета Европы — сувенир из Брюсселя.
— Я возьму, ага?
— Давай одевайся, стоять долго будем. Так, зайчик, пойди поставь чайник. Ты этой Ане термос не отдавал, я надеюсь?
— Нет…
Уже в лифте девица торжественно, как пионерский галстук, повязала Славке на рукав куртки пластиковую оранжевую ленточку.
На центральной площади и впрямь стояло много людей, и это ничем не напоминало пьяненькую толпу на День города или какой-то другой праздник. Все были трезвые, не толкались, в воздухе витало что-то незнакомое, тревожное и страшно возбуждающее (не в сексуальном плане, конечно). Такое, что хотелось сбросить труху, вскочить на баррикады и, размахивая над головой содранной курткой, проявить себя как мужчина и человек. В воздухе пахло приключениями и азартом, куда более интенсивными, чем все то, что с хрустом ломало скуку на гонках стритрейсинга и загородных состязаниях по пейнтболу.
Стоять было холодно, они периодически садились в Вадиковский красный спортивный «Ниссан» и ехали большим кругом через Институтскую, мимо Лавры, через мост Дружбы народов на площадь Леси Украинки, к большому белому зданию Центризбиркома, сигналя «Ю-ЩЕН-КО!» и ловя одобрение в толпе на тротуарах.
Чуть позже, поддавшись на уговоры бойкой девицы, Славка отпечатал несколько огромных транспарантов со словами «КИВАЛОВ ПИДРАХУЙ» («посчитай», по-украински), с которыми они получили обширную поддержку среди единомышленников на Майдане и перед зданием Центризбиркома. Транспаранты потом быстро разошлись среди многочисленных новых знакомых. Реакция народа оказалась совершенно неожиданной для правящей власти, которая рассчитывала, что выйдет пара калек с флажками, помашет, на том и разойдутся, как бывало до этого. Но нет, на Майдан вдруг ринулся весь средний класс, от которого такого не ждали. Несмотря на холод, простаивающий бизнес и прочие неудобства, офисные работники и менеджеры среднего звена вдруг массово подхватили идею оранжевой справедливости. Оранжевый оказался очень удачный цвет, свойственный мировоззрению прогрессивной молодежи и омолаживающий всех остальных: обнажившийся вдруг изъян в течении социально-политической жизни будто таил в себе массу прочих чудес. Ну а рыжие шапочки, шарфики и значки потом стали брендом, очень успешным, пока сын нового президента не был уличен в каком-то неприятном скандале, связанном с единоличным обладанием правами на него. Вообще, весь этот фантастический политический переворот был совсем не страшным, это было как какой-то флэшмоб, как игра.
Именно с Майдана вспыхнула Славкина вторая молодость. Ей было пятнадцать лет — одевалась во все черное, читала Кастанеду, Маркеса, Фаулза и была как-то печально мудра, в своих суждениях напоминала видавшую жизнь тетку. Все ее движения были жесткими, зрелыми и полными усталости человека, проработавшего всю жизнь. Девочка курила «Винстон» и разговаривала приятным глубоким голосом. Конечно, Славка не был ее первым мужчиной. Когда было еще темно и слякотно, они часами сидели в уютных прокуренных «кнайпах» для духовно и материально обеспеченной молодежи, всяких «кофейнях-антресолях» и иже с ними, и разговаривали на умные темы. Потом ехали к Славке домой и долго, со вкусом, занимались любовью. В какой-то момент Славка даже подумал, что, наверное, влюбился. Она часто вспоминалась ему во внеурочное время — с распущенными волосами в дверном проеме, освещенном низким зимним солнцем, с солнечными пятнами на лоснящемся ламинате, босая, в его рубашке. Они познакомились в культовом месте киевской и не совсем киевской молодежи — в подземном переходе под бывшей площадью Октябрьской Революции. В состоянии эйфории и человеколюбия они с Вадиком и его девицей прибились к стайке каких-то студентов с гитарой. Вадик, несмотря на часы «Радо» и рубашечку «Кашарель», вполне сходил за своего в любой компании — прыщеватенький, лохматый, глаза горят, говорит на их языке, братается со всеми, пьет пиво из горлышка. Девчонки поглядывают с правильными чувствами — насмешкой, вызовом и тихой настороженностью. Славка, впрочем, снискал определенную известность во время своего недолгого пребывания под землей (ни до, ни после этого он не бывал больше в торговом центре и переходе под самым сердцем столицы, где тепло и сладко пахло картошкой фри, от метро несло болотной вонью цветочного склада, а в воздухе висел густой табачный дым). Сопляки-студенты, помимо разговоров об оранжевых делах, периодически подкатывали к нему со всякими коммерческими проектами. Ох, и умиляли они Славку своей провинциальной напористостью, максимализмом и самолюбованием. Они пытались с ним спорить, причем сразу агрессивно, с напором, как принято, наверное, в институтах, подвергать сомнению правильность того или иного течения. Современные мальчишки вдруг все оказались какие-то низкорослые, тщедушненькие, многие с серьгой в ухе и с хвостиками. А девочки все, наоборот, выглядели старше своих лет. С той девочки, утомленной ночным революционным дежурством, начались их первые, не совсем удачные игры без чести.
19
Дни Валерии были совсем не бесцветными и монотонными, как принято считать теми, на самом деле несчастными, людьми, у кого нет собственных детей. Ей очень нравилась эта уютная рутина, нравилось просыпаться, когда муж уходил на работу (она не могла раньше, ведь нужно было ночью вставать по нескольку раз), нравилась их спальня — в бирюзовых тонах. Закрытые гардины давали уютный интимный полумрак. Спальный гарнитур «Виктория» в стиле Людовика XIV, кремового цвета, им подарили родители в честь возвращения в отчий дом. Кровать с ортопедическим матрасом, большой шкаф, комод и зеркало в раме в тон. На комоде, как показывают в зарубежных фильмах, стояли две любимые фотографии, вставленные в стеклянные рамочки, — их свадьба и выписка из роддома.
Валерии нравилось чувство легкой необжитости, вернее, процесс обживания новых цветов, запахов, поскрипываний пола и дверей, новое освещение в ванной комнате и новый звук текущей воды. Муж уходил, благоухающий одеколоном (мужская серия из каталога «Эйвон»), в белоснежной рубашке, черных брюках и форменном галстуке, наклонялся к ней, целовал в слегка опухшую от сна щеку и говорил: «Пока, зая».
В четверть девятого на работу уходили родители мужа. До шести вечера дом принадлежал ей безраздельно. Кроватка сына стояла пока в их комнате, хотя рядом была прекрасная детская. Просто вставать несколько раз за ночь было тяжело. Пока добегала до Антошки, уже все успевали проснуться, поэтому кроватку перенесли в спальню. По режиму сын должен был просыпаться на утреннее кормление в шесть утра, но график сместился, и он, наевшись во внеурочные четыре, потом спал, как правило, до восьми. В восемь приходилось его будить, потому что пора было кушать.
Валерия была прекрасной хозяйкой. И хорошей матерью. Ей, как человеку аккуратному, прилежному в учебе и работе, нравилась гармония преодоления трудностей. Нравилась новая противоестественность всего, что происходило вокруг, потому что все было как надо. Можно, конечно, кормить младенца по требованию, можно пренебрегать режимом, но это не жизнь, а разболтанное следование течению жизни. Как надо — это чтобы было тяжело, да, но и порядок чтоб был, только тогда жизнь можно назвать правильной и полноценной.
Поделиться книгой: