Помоги проекту - поделись книгой:
М. П. Погодин
Как аукнется, так и откликнется
Софья, молодая девушка, играющая главную роль в моем повествовании, дочь некогда богатых, после промотавшихся, благородных по рождению, но простых по уму родителей, была прекрасна собою. — И теперь еще, когда прошло лет двадцать после ее подвигов на сцене большого света, многие пожилые люди в Москве не могут вспомнить о прелестной без содрогания. — Как мила она была, говорят они, в легком кисейном платьице, которое, чуть-чуть на плеча накинутое, всякую минуту, кажется, готово было спуститься… и взор нетерпеливый дожидался уже чуда, — в этой дымчатой косыночке, едва касавшейся до шеи! С какою ловкостию волшебница ее откидывала, закидывала, поправляла!.. А эти русые волосы, в густых локонах на плеча упадавшие, эти голубые глаза, которые сверкали прямо в сердце, эти ножки быстролетные! — Или — другое явление — с каким искусством во время милой болезни
Софья была умна, то есть имела этот светский ум, живой и быстрый, с которым все говорится кстати, ничего лишнего: ее заслушивались в обществе, когда она начинала сыпать своими остротами и шутками. Другой славы она не искала, хотя, вероятно, и могла б получить ее: она думала только тогда, когда говорила, и все внимание ее было устремлено на мнение большого света. Во всем, что касалось до приличий, сметливость ее обнаруживалась блистательным образом: в самом запутанном деле тотчас находила концы и узнавала место, на котором ей стать должно было, когда сказать, когда смолчать и улыбнуться, — знала, с кем надо говорить о богомолье, с кем о вчерашнем бале, с кем посмеяться над соседкою, пред кем разыграть смиренницу.
Софья была добра, но больше по инстинкту, нежели с намерением; она не понимала еще теоретического удовольствия в добре, может быть, потому, что суетная об этом не размышляла. Чувствования все скользили по ее сердцу; иногда можно было подумать, что у ней не было его. Никто из живших с нею вместе не мог сказать решительно, что знает ее мысли о себе. Ныне покажется, что она смеется над тобою, даже презирает тебя, завтра ты попадешь в милость и увидишь знак ее расположения. Иногда выводила она из терпения своими несообразностями, но никак нельзя было сердиться на нее; она всегда казалась каким-то существом особенным, о котором судить невозможно по другим людям, которое отдает отчет только себе; прельщает, когда хочет, и сердит, когда угодно. Власти над собою, разумеется, она не терпела, и малейший признак ее почитала личным для себя оскорблением. Любить ее можно было только, как милую прихоть в человеческом образе.
Но я довольно познакомил читателей с характером моей героини, и теперь могу приступить к описанию происшествия, на котором основывается моя повесть.
Софья явилась в свете в полном блеске молодости и красоты, богатства и роскоши, и была всеми принята с восхищением, всеми без исключения. Пылкая московская молодежь была без ума от нее.
Открылось обширное поле для ее завоеваний: но она долго не брала оружия и думала только о своем веселье, ездила на балы, гулянья для того, чтоб показать себя, посмотреть людей… прыгала, резвилась, смеялась, шалила…
Потом уже стала она осматриваться около себя и увидела толпы обожателей. Это было очень приятно для ее самолюбия, и здесь начинается вторая эпоха ее деятельности. Она начала играть их вздохами, манить надеждою, ласкать то того, то другого и наконец — когда они становились смелее, отставлять с честию. — В самом деле ей никто не нравился: тот слишком умен,
Таким образом в продолжении зимы отпустила она от себя дюжины две селадонов [3], которые, быв покинуты милою обманщицею, излили свои чувствования в стихах, заунывных и томных, в таком количестве, что даже проницательные журналисты наши никак не могли догадаться, почему беспрестанно присылались к ним тогда плаксивые элегии.
Забавляясь над сими селадонами, наслаждаясь могуществом своих прелестей, Софья была уверена по каким-то софизмам, что для счастия жизни ей довольно себя, что в супружестве не найдет она ничего особенного в награду за принимаемое иго; но несмотря на это, ей не хотелось остаться и в полку престарелых девушек, которые, по ее мнению, разыгрывают печальную роль в нашем печальном мире. Она окинула взором стадо оставшихся сносных, по ее выражению, обожателей и стала искать… Вы удивляетесь этому слову, неопытные юноши, думая, что только вы ищете. Ах, друзья мои, поверьте мне, что
«Какого же мужа стала она искать себе?» — естественно, спросит меня всякий читатель. Вот какого — слушайте.
Не бедного, не старого, не противного собою, не злого, не глупого, не… короче, такого, за которого можно было выйти, не нарушая правил благопристойности…
«Но что значат сии отрицательные требования? — подумает с удивлением читатель, — Софья могла иметь в виду партию блестящую».
Ах, господа, как вы недогадливы! главного условия вы еще не знаете. Я хотел было умолчать об нем, надеясь на вашу опытность, а больше всего, не желая привести в краску некоторых (разумеется, не многих) дам наших и девушек. Софья искала мужа, которого бы могла водить за нос, или, другими словами, она не хотела выходить замуж, но хотела за себя взять мужа.
Пронский, богатый молодой человек, с сердцем и душою, влюбленный в Софью, долго смотревший на нее издали, провожавший всех ее обожателей, наблюдавший, кого и за что она отпускала, сметил наконец дело, догадался, чего ищет она, и прикинулся таким простячком, что Софье во время пробных разговоров с ним невольно представилась мысль: такого-то нам надо…
Но не таков-то был он. Пронский, служив долго в военной службе, при дворе, много путешествовав, прошед, как говорится, сквозь огнь и воду, смотрел на красавиц в оба глаза и протирал их себе часто. Он пленился Софьею, ее умом, красотою, странным характером, но и видел в ней великие недостатки. С волею твердою и решительною он надеялся, прибрав к рукам неугомонную, исправить ее по-своему и потом наслаждаться вполне ее прелестями. — Нашла коса на камень.
Предупредив таким образом моих читателей о намерениях Пронского, я стану продолжать рассказ.
Пронский начал ездить чаще в дом родителей Софьи, но, впрочем, не подавал вида, что ищет руки ее. Это еще более приводило в волнение его суженую.
Между тем наступал июнь месяц. — Дамы наши, отпраздновав первое мая в Сокольниках [5] и Вознесеньев день в Дворцовом саду, закупив соломенные шляпки и тафтяные зонтики, начали разъезжаться по деревням проводить, или, лучше, уже провожать лето. Родители Софьи отправились в свою подмосковную, и Пронский приглашен был погостить к ним на несколько дней.
Здесь-то раскинуты были ему неизбежные сети, здесь-то начали его запутывать. Говорить ли мне о разных затеях софьиных? Для подруг ее это едва ли нужно… Но почему же другим не рассказать этого к сведению? Иногда Софья очень уставала во время прогулки, Пронский случался всегда вблизи и должен был вести ее под ручку, следовательно, ему давался случай осязать ручку, а какова была эта ручка?.. Иногда Софья, сидя за работным столиком, роняла ридикюль или что-нибудь другое, Пронский должен был поднимать и при таких случаях касался иногда ноги ее, которая, может быть (чего не скажет клевета?), подставлялась нарочно. Иногда посылала она его в свою комнату за нотами, книгою, а уединенная комната девушки чем не наполняет воображения! там воздух, кажется, другой, пронзительный! — А взгляды, двусмысленные выражения, вздохи, бледность, румянец! — Наконец в танцах Софья могла обворожить хоть пустынника. Ах, друзья мои, танцы — ужасное изобретение, ужасное, говорю я, хотя и благодарю мудрую судьбу, что она не выучила меня танцевать. Я дрожал, бывало, на стуле, как на электрических креслах, смотря издали на кружившихся девушек. Как они мило устают, как они мило отдыхают!.. И я не понимаю, отчего так мало сумасшедших в большом свете? — Уж не оттого ли… но я не слушаю твоего шептания, демон злоречия.
Пронский наружно разнеживался, а внутренно восхищался умом Софьи, блиставшим во всех ее оборотах. Он заранее уже наслаждался счастием в ее объятиях, начертывал план супружеского обхождения с нею и с удовольствием видел будущее изумление своей супруги, которая, выходя за Платона Михайловича[6], выйдет за…
(Здесь, читатели, я не могу удержаться от отступления и не пожаловаться публично на наших комиков. До сих пор сии злые наблюдатели человеческого сердца, с таким тщанием собравшие коллекцию женских слабостей, не представили нам еще ни одного мужа сурового, строгого, жестокого, прихотливого (и столько мне теперь для примера нужного) — как будто бы их у нас и не было, как будто бы одни дамы у нас заслуживали укоризны, как будто бы они никогда не терпели напраслины. Я скажу торжественно, что это неправда, и насчитаю сам много, очень много кротких, спокойных, одним словом, совершенных супруг, которые страдают по несправедливым притязаниям своих супругов, например… например… но это все равно; имена их теперь не приходят в голову…)
Итак, Пронский, сказал я, с удовольствием предвидел изумление будущей супруги своей, которая, выходя за простяка, выйдет за мужа — голову. — Между тем, познакомившись покороче с Софьей, он уверился еще более, что все ее пороки не врожденные и происходят не от развратного сердца, а от недостатков воспитания, от легкомыслия; что в его руках она не узнает себя, и с удовольствием будет вкушать наслаждения семейственной жизни, на которые теперь ветреница смотрела с презрением.
Дело подходило уже к концу, почти объяснялось — уже воротились все в Москву, уже Пронский начал заговаривать стороною с родителями Софьи, — как вдруг на беду получают они известие из Петербурга, что в Москву едет князь Г., сын вельможи, наследующий несметное богатство, происходящий по прямой линии от Свенельда [7], полководца Игорева, прекрасный собою, что Софья была бы счастлива, если бы ему понравилась, и проч. и проч. Старики сообщают тотчас полученное известие милой дочери.
Князь Г. действительно не замедлил явиться в Москве — молодой статный мужчина, в гусарском золотом мундире, с звонкою саблею и шпорами. — Софья познакомилась с ним на первом бале у графини О. и — и - несмотря на прежнее решение свое дать руку Пронскому, несмотря на привязанность к нему, вероятно, ей самой неприметную, вздумала, может быть, из шалости, может быть, по самолюбию или просто по старой привычке, привязать князя на всякой случай к своей колеснице.
Берегись, Софья: кто погонится за двумя зайцами, тот не поймает ни одного, говорят охотники.
Князь Г., принятый в дом к ним, начал ездить довольно часто. Софье что-то померещилось (говорят, в таких случаях часто мерещится), и она начала думать внимательнее, начала рассчитывать и сравнивать. У него было 2000 душ лишних против Пронского — следовательно, Софье можно было давать с ним лишних бала два-три в год, иметь всегда модную карету, и мало ли еще какие выходы доставляют четыре тысячи трудолюбивых рук. Князь Г. имел обширные, блестящие связи в столицах; весь дипломатический корпус был с отцом его в самых дружеских отношениях. Пронский был один душою и, жив всегда в поле, не имел случая завести знакомства. — Наконец, князь Г. доставлял Софье титул вашего сиятельства, который в грубых ушах звенит очень приятно, несмотря на все справедливые толки философов, простых и трансцендентальных, о равенстве людей. Софья
Он решился кончить дело поскорее и между тем
Прежде всего надобно было отдалить князя Г. — Князь, сказать правду, принадлежал к числу сих благоразумных флегматиков, которые разогреваются очень медленно, а простывают очень скоро. Пронский, служив с ним прежде в одном полку и зная его коротко, надеялся легко склонить его на свою сторону и не обманулся в своей надежде.
Он, как старый знакомец, явился тотчас у князя, выведал стороною расположение его к Софье и узнал, что сей холодный гусар не чувствует к ней никакой решительной склонности, что любит ее теперь как умную и прекрасную девушку, однако ж не ручается за то, что будет вперед.
— Послушай, князь! — сказал ему в заключение наш хитрец. — Софья — невеста не по тебе. Ты еще не знаешь ее характера. Вот он каков… ладить тебе с нею будет трудно, успеть едва ли возможно. — Оставь ее. Ты найдешь партию и выгоднее, и сподручнее.
— Благодарю за советы, приятель! Но почему принимаете вы в ней такое участие? — спросил князь, улыбаясь.
— Я любил ее страстно, хотел жениться на ней, думал, что и она чувствовала ко мне привязанность…
— А теперь?
— Что тебе до теперь? Я раскрываю дело, сколько нужно знать тебе, сколько оно касается до тебя лично. Прибавлю еще: я говорю как товарищ, который тер с тобою одну лямку, как честный человек: Софья не годится тебе. — Наконец предупреждаю тебя, что с отчаяния, может быть, решусь и на…
— Ты хочешь грозить мне?
— Нет, я не грожу, потому что это было бы бесполезно…
Довольный князь замолчал.
— Ведь ты не любишь ее. Это, видно, только шалость. Для друга — перестань шалить, — сказал наконец Пронский, прочитав на лице его решение для себя благоприятное.
— Дал ли ты Софье повод иметь на тебя какие-нибудь виды?
— Никогда, кроме обыкновенных вежливостей, она не слыхала от меня ничего.
— Следовательно, тебе не мудрено расстаться с нею и вывести ее из заблуждения. Завтра ты будешь у Софьи. Я приеду также и заведу разговор о петербургских твоих связях или о чем-нибудь подобном и дам тебе случай развить твои мысли об этом предмете самым ясным и вместе самым учтивым образом. Понимаешь ли?
— Так и быть. Бог с тобою. Владей, владей красавицей — но послушай, братец, ты должен уступить мне непременно этого пуделя.
— Изволь — хоть двух.
Друзья распили бутылку шампанского. Как сказано, так и сделано. На другой же день Софья с досадою узнала, что князь Г. вовсе не думал о браке с нею. Она обошлась с ним ласковее обыкновенного, чтоб занавесить досаду на неудавшиеся планы, и между тем обходилась ласково, и даже нежно, с Пронским. Так было в продолжение следующего времени. Казалось бы, что здесь должно быть концу, что Пронский станет ковать железо, пока оно горячо. Кстати ли? Вдруг его стало не видно. — Говорили, что он уехал в какую-то деревню.
Наконец, чрез несколько дней он является снова. Софья принимает его с заметным удовольствием.
— Где скрывались вы так долго? Я спрашивала об вас у всех знакомых.
— Мне должно было посетить одного моего несчастного друга. Но я вознагражден за свою жертву и с вашей стороны. Я вижу теперь, что вы заметили мое отсутствие.
— Как вы злы! Разве подала я вам повод сомневаться в этом? Но оставим это. — И начали говорить о другом.
Недели через две, в продолжение коих Пронский был томен, глядел всегда на Софью почти официально, хотя и робко, и проч. и проч., разговор как-то вследствие искусных его оборотов обратился опять на его отсутствие.
— Могу ли я, — спросила Софья, — не нарушая скромности знать о несчастии вашего друга?
Пронский того и ждал.
— Он несчастлив, сколько человек может быть несчастлив, а это уже очень много. — Короче, он влюблен без памяти и без надежды.
— Бедненький! я сожалею об нем, но скажите мне: он открывался в своей любви и получил отказ?
— Нет. Он боится и говорить об ней.
— Так почему же он не имеет надежды?
— Из всех действий своей прелестницы заключает он, что она к нему равнодушна.
— Долго ли он вздыхает по ней и при ней?
— Судя по его страсти, он, кажется, родился с нею: узнал же ее слишком два года — нет — виноват — полтора года.
Дело приближается к концу, замечают читатели. — Неправда!
— Так позвольте же мне вступиться за честь моего пола, — сказала Софья с лукавою улыбкою. — Верно, вашему другу недостает проницательности. Верно, он смотрит и не видит: никакая женщина не может быть столько жестокою, никакая не будет держать около себя так долго человека, к которому не чувствует привязанности
— Вы так думаете… Вы очень добры… Что ж бы вы присоветовали моему другу? — спросил Пронский с видом больше чем участия.
— Я советовала бы ему принять меры решительные и просить у нее руки.
— Вы советуете? — спросил он с восторгом.
— Да, да.
— Этот несчастливец — вы видите его пред собою. Это я.
— И неужели эта жестокая красавица — я! — сказала Софья, наклонясь умильно головою.
— Не вы, не вы, — воскликнул Пронский, захохотав изо всей силы.
Злодей!
Представьте себе положение Софьи. Она остолбенела, не верила глазам, ушам своим. — Напрасно Пронский начал тотчас после говорить ей что-то… она ничего не слыхала и упала в обморок, настоящий.
Испуганный, бросился он тотчас за горничною. Начали оттирать Софью, обливать водою, духами, спиртом. — Наконец она очнулась и стала озираться мутными глазами. Пронский выслал служанку под каким-то предлогом и упал к ногам Софьи.
— Я люблю вас, Софья, простите меня за шутку. Ею хотел я только отмстить на минуту за…
— И вы смеете, милостивый государь, быть еще на глазах моих? — сказала она, почти задыхаясь от гнева. — Вы дерзки. Я могла унизиться на минуту, но ненадолго. — Прощайте! — и ушла в другую комнату.
Какова?
Пронский остолбенел в свою очередь. Он ошибся в своем расчете. Он думал было, что Софья после такой сцены не решится отказать ему, что он может сыграть над нею шутку безопасно. Но она поддержала свой характер. — Что оставалось ему делать? Он отправился домой, проклиная сто раз и свои планы, и свои расчеты, и все на свете.
Между тем он не мог жить без Софьи и решился написать к ней страстное письмо. — Ответа не было. — Он начал заходить с правой и с левой стороны, чтоб выхлопотать себе свидание. Не тут-то было. Софья мучила его. Он мучился, но не унывал, и чрез несколько месяцев — после разных многократных попыток — добился до того, что Софья на каком-то бале только что выслушала его, потом позволила ездить к себе в дом, отклоняя, однако ж, предложение родителям по разным причинам — и наконец, уже заставив Пронского горько раскаяться в необдуманном своем поступке, заставив подписаться на такой договор, какой едва ли был и будет в летописях супружества, она дала ему свою руку.
Я не могу только сказать моим читателям и читательницам, с успехом ли исправляет Пронский свою Софью. — Но, Софьи, зачем доводить себя до исправления? Зачем забывать, что истинное счастие вкушается только в семейственной жизни, что его должно искать не в мазурках, не в вальсах, не на вечерах, но в глубине своей души, своего сердца?
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые напечатано в альманахе «Урания» на 1826 г., с. 156–190. Написано в Знаменском летом 1825 г.
Поделиться книгой: