Софья
Счастливые часов не наблюдают. Лиза
Не наблюдайте, ваша власть; А что в ответ за вас, конечно, мне попасть. Грибоедов, Горе от ума Прилагательное ответный могло означать не только «отвечающий на вопрос», но также и «ответственный».
Выражение быть в ответе и ныне не обиходное. Примечательно, скажем, его употребление в современной советской поэзии, когда говорится о гражданском долге, о высокой гражданской ответственности. Его встречаем, например, в стихах о заветной думе юности:
Мне по душе тех далей ветер. Я знаю: очередь моя— Самой в особом быть ответе За все передние края. За всю громоздкую природу. Что в дело мне отведена, За хлеб и свет, тепло и воду, За все, чем в мире жизнь красна… Твардовский, За далью — даль В устах героя народной поэмы:
Грянул год, пришел черед. Нынче мы в ответе За Россию, за народ И за все на свете. Твардовский, Василий Теркин В судьбе выражения быть в ответе мы видим пример того, как расширение значения словесного оборота раздвигает область его применения, а затем, при наличии в последней образования с той же семантикой (в данном случае отвечать), приводит к закреплению оборота за определенным стилем речи. Перед нами — один из многих случаев обогащения стилистики языка за счет таких лексических элементов, которые в современных условиях в обычном, нейтральном употреблении были бы избыточными. Говоря об отдельных словах, можно было бы отметить, что, скажем, глагол утекать (о человеке) когда-то не имел оттенка просторечия, каким обладает ныне в сравнении с убегать. Повторяем, подобных случаев наблюдается немало.
О старинных названиях недуга и слабых их отголосках
Все виды полезной человеческой деятельности мы называем трудом. Труд — основа нашей жизни, ее великий творческий смысл. И слово труд и другие образованные от него слова постоянно крайне необходимы нам в процессе общения. Мы свыклись с этими словами и находим их обыкновенными. Между тем в истории упомянутых слов немало любопытного и необычайного. В зависимости от характера труда (подневольный, относительно свободный или свободный) менялось отношение к нему людей, а вместе с тем и семантический объем соответствующего названия. Например, ныне совершенно невозможно наименование недуга трудом, а в условиях древнего эксплуататорского строя, в частности феодального, когда изнурительный труд народа был сопряжен с болезнями и страданиями, слово труд вдобавок к основному значению «работа» имело еще и иные — «болезнь», «страдание», «скорбь» и «горе», причем наделенное этими значениями оно бытовало как общепринятое, а не только в среде подвластного, подневольного населения. Выступая в качестве синонима слов болезнь, страдание, скорбь и горе, которые тоже издавна знакомы были восточным и, частью, иным славянам, слово труд, по-видимому, несло особый смысловой оттенок. Как будто оно означало не просто заболевание, а болезнь особенно тяжкую, порой с печальным исходом. Во всяком случае, древняя письменность не лишает это предположение известных основании, а более поздняя история слова подтверждает его со всей очевидностью. Не случайно в одном из текстов XI в. в одном и том же месте говорится о труде Ефрема и болезни Иуды (Срезн. Матер.). Ермолинская летопись сообщает о Траяне, что он царствовал девять лет, «отек водным трудом» и умер. Целебным от этой болезни считали камень топаз: «Топазий есть камень черлен… сок же его целит очные болезни и водяные труды»[86]. Как видим, и здесь речь идет, с одной стороны, о болезнях, с другой стороны, о трудах. А в «Слове о полку Игореве» с трудом связывается представление о горе — Святослав говорит о смутном сне: «чръпахуть ми синее вино съ трудомь смѣшено», то есть «черпали мне синее вино, с горем смешанное».
Пораженный недугом-трудом, понятно, звался трудным. Переяславльский летописец повествует, например, как пришли на Русь половцы, и князь Владимир, быв «при немощи», сказал своему сыну: «Се азъ труденъ… поиди противъ сыроядець сихъ». Автор «Слова о полку Игореве» взволнованно вопрошает: не начать ли старыми словами трудные повести о походе Игоря? Здесь эпитет трудные означает «скорбные, печальные». Прилагательное трудный как «больной» долго сохранялось в письменной и устной речи. В «Житии протопопа Аввакума» о роженице, которая занемогла, написано: «гораздо трудна, трясется вся». Подозреваем связь с трудом «болезнью» прилагательного трудный и в такой фразе Петра Первого: «Я половину уже лечебных трудных дней препровадил и так лекарство сил(ь)но, что обезсилел как младенец»[87]. В былине о Госте Терентьище о молодой жене рассказывается:
Она с вечера трудна-больна, Со полуночи недужна вся…[88] В песеннике 1780 г.:
…лежит моя надежа труден-болен, Труден-болен мил надежа мой в постеле[89]. В записи 1790 г.:
Перва пришла грамотка, Нерадостна весточка: Лежит родна матушка Трудным-то труднешенька[90]. Вероятно, со свойством слова трудный означать не вообще заболевание, а именно тяжкий недуг связано 9 этих случаях характерное для народной песни употребление синонимов (труден-болен, трудна-больна) или уменьшительной формы (трудным-то труднешенька).
В литературном языке XIX в. слово труд в значении «болезнь» относили к словам церковным (Слов. 1847). Конечно, к этому времени оно осталось только в церковных книгах, но в более раннюю эпоху в значении и «работа» и «болезнь» воспринималось не как церковное, а было исконным достоянием и устной народной речи, представляя собой лексический элемент общеславянского наследия. На это, кроме пережитков в восточнославянских говорах, указывают и такие факты, как, скажем, именование трудним больного в украинском языке и сходным образом — беременных женщин в языках болгарском (трудна жена) и сербохорватском (трудна жена). В последнем — и трудови «родовые боли». В начале прошлого века в словаре русского литературного языка слово трудный, помимо толкования «неудобоисполнимый, не легко совершаемый; с трудом производимый, понимаемый, постигаемый», сопровождалось и другим: «Очень болен. В сем смысле употребляется усеченно. Он очень труден, т. е. очень слаб, отчаян в болезни» (Слов. Акад. 1822). И в середине прошлого века второе значение было обыкновенным: трудный — «очень больной» (Слов. 1847). Да, собственно, и теперь, хотя и с ограничительными пометами «устар<елое>» и «разг<оворное>», слово трудный еще отмечают как относимое к больному, который находится в тяжелом, опасном положении (Слов. Акад., XV, 1963).
Когда понятия «болезнь» и «скорбь» при наличии своих, особых обозначений объединялись еще названием труд, вполне нормальным оказалось называние болезни, страдания скорбью, а больного, страждущего скорбным. Словоупотребление подобного рода, наряду с таким, которое свойственно и современному русскому языку, по данным древних памятников, идет от истоков русской письменности, что и неудивительно: скорбь (в древнерусском скърбь, скъръбь, скьрбь и другие варианты) — из общеславянского лексического фонда. Пример из Остромирова евангелия: когда женщина рожает, испытывает страдание, а когда родит дитя, «не помьнить скъръби за радость» (за радостью, по причине радости. — С. К.), так как родился человек в мир. В тексте конца XVI в. (Срезн. Матер.), где излагаются условия службы священника в церкви, говорится о скорби «болезни»: «Вечерню, заутреню к часы пети по вся дни, оприче того, коль скорбь или отъездка придет» — служить все дни, за исключением тех, когда болезнь или отъезд случится. Для деловой письменности XVII в. такое словоупотребление является обычным. Приведем характерный пример: «Служил я холоп твои пре[ж]ним государем и тебе государю тритцат(ь) пят(ь) лет и ныне государь оскорбел и устарел… пожалуй мен[я] холопа своего за мою скорбь и за старость вел[икую] быт(ь) в своей царьскои светлости в Мастерской полате на мое место сынишку моему Елизарке в ст[оро]жех и вели государь меня холопа своего за мою ско[рбь] и за старость отпустит(ь)» (Ф. 396, оп. 1, ч. 3, № 2593, л. 1–1 об.). А в 1700 г. в Землянске некий Федька Далматов обвинял свою невестку в том, что она свекрови давала «в пойле» пить ужовой выползки, то есть змеиной кожи, из которой уж выполз, «чтоб ана от того тасковала и умерла а заловки своей Мар(ь)и травы давала чтоб ана от той травы сохла и ныне государь женишка моя и дочеришка животом съкорбят и кончаютца смертью» (Прик. стлб. 2346, л. 1).
Привычными были подобные случаи и в народно-разговорном языке XVII в. Вот примеры из писем-грамоток: «У сына моево Ива[на] девачка мален(ь)кая зело скорбна»; «Моему акаянству господь бог терпит з женишкою и с робятки в печалех своих и в скорбе еле жив» (Источн. XVII — нач. XVIII в., 20, 165–166). «А что государь изволил ты ко мне писат(ь) про литавры и я за скорбью своею по се число и не делол а как господь даст милость свою мне от скорби излутчать и литавры конечно велю зделать»; «Я в Нижнем в скорби своей лежу шестую неделю чут(ь) жив» (Пам. XVII ст., 61, 96). «Не стало сего ж числа… княгини Федос(ь)и Алексеевны, а скорбь государь ей была от родов» (Прик. стлб. 640, л. 15 об.).
Любопытен пример одновременного употребления в письме XVII в., с одной стороны, слова скорбь, а с другой — образования с корнем труд: «Брат Тимофей Володимерович еще в прежней скорби тружаетца а Роман и сестры твои и зят(ь)я по се число живы» (ГБЛ, ф. 29, № 1641).
Оскорбел означало «заболел», а когда, скажем, избивали, причиняли кому-то боль, приводили в скорбное состояние, говорили: его оскорбляли. Так оскорбил однажды в гневе своих близких протопоп Аввакум. Пока он спорил с противниками о вере и законе, в дому его «учинилося неустройка: протопопица з домочадицею Фетиниею побранились». Не утерпя, винился Аввакум, «бил их обеих и оскорбил гораздо в печали своей. Да и всегда, — казнился протопоп, — такой я окаянный сердит, дратца лихой»[91]. А. Курбатов доносил Петру Первому, что князь Федор Юрьевич насильно взял его подьячего и «оскорбил тако: сняв рубаху, батогами, яко бы самого вора, и бил тростью»[92]. Вполне определенно подобный смысл глагола оскорбить выступает в народной песне, в строках о грозном муже:
Он с полатей соскочил, Шелковую плеть схватил, Шелковую плеть схватил, Мое тело оскорбил… Вот как мужнина гроза — Наплевать ему в глаза[93]. Однако с давних пор оскорблять означало также «причинять нравственные страдания, муки». Оно выжило до наших дней. Значение физической скорби утратилось, оставив слабый отголосок в медицинской терминологии в виде названия скорбный лист — больничный листок со сведениями о ходе болезни и о лечении ее, так же, как древнее трудный «больной» оставило после себя выражение трудный больной.
От молоченного к современному опыту
Можно ли обмолачивать то, что называют опытом? Всякий ныне скажет: «Нет». А в прошлом было возможно. Вот как это делалось и в эпоху русского средневековья, и в более поздние времена. В начале уборки урожая необходимо было изведать, испытать или опытать, как в ту пору, говорили, каков получится выход зерна, каков будет урожай в зерне. Взятое для такого опытания определенное количество снопов и называлось опытом. Опыт молотили и замечали, сколько из него намолачивали зерна. Зерно, получаемое в результате опытания, именовали также опытом. Пользуясь этой нехитрой пробой, легко прикидывали, подсчитывали валовые сборы зерна. Особое, строго контрольное значение придавалось пробному обмолоту в помещичьем хозяйстве. Господа ревниво следили за тем, чтобы из барского зерна — а в сущности крестьянского (обрабатывали землю крестьяне) — и крохи не попадало на мужицкий стол. Поэтому опыт молотили при барине или под неусыпным надзором приказчиков и старост. Если помещик обитал в городе, опыт везли к нему, чтобы он самолично убедился в качестве хлеба. Крупные владельцы иногда поручали контроль такого рода своим приказным людям. «А что ты писал и опыт ко мне ржи прислал, — выговаривал приказчику боярин Морозов, — и то ты зделал негораздо: ко мне было опыту и не посылать, а послать было опыт к приказным моим людям»[94].
К учету посредством опыта прибегало и государство. Например, тобольский воевода послал такой наказ об уборке с полей хлеба, запаханного «на государя»: «Быть у государева десятинного хлеба у ужину беспрестани, неотступно, и над приказщики и над крестьяны того смотреть и беречь накрепко, чтоб крестьяне государев хлеб с поль жали дочиста, и в копны клали бережно, и того государева хлеба приказщики с поль не крали б», — а далее предлагалось: «да сколько… сотниц снопов добрыя и середния и плохия ржи и овса выжато будет, и из того… хлеба, изо ржи и из овса, велеть учинити опыт при приказщике и при старостах и при целовальниках и при десятниках, сколько по опыту в умолоте четьи ржи и овса будет»[95]. Как видим, здесь под опытом понимается самое опытание. Копны для опытного обмолота брали с разных участков поля. В инструкции приказчику монастырской вотчины обстоятельно разъяснялось: «Когда опыт делать, что из копны умолоту будет, то не из единой нивы, а из разных: бывает и на единой ниве, да не единаковый хлеб, кольми ж паче на разных великую разность имеет»[96].
Опыт как проба контрольного характера применялся и в иных отраслях хозяйства, например в рудном деле. Рудознатцы в разных местах России находили полезные ископаемые. В Москву, обычно в кожаных мешках, доставляли опыты железа, меди, олова, свинца, соли, селитры и т. п. Так, один из посланных для поисков селитры писал: «Я, сыскав в Кромах селитряную землю, опыт учинил и прислал тот опыт к тебе, государю, к Москве»[97]. В фантастическом показании «тюремного сидельца» о золотой руде в Темниковском уезде встречаем и упоминание об опыте: «Тот серебряник, который яму копал, той золотой руды нагреб в подол да сказал товарищу своему кузнецу: „вот де золотая руда!“ и кузнец де той золотой руды взял же да с тем серебряником опыт чинил; а как де того серебряника и кузнеца зовут, и как де они опыт чинили, и какими снастьми, и много ль золота плавили, и где то золото дели, и я того не ведаю, потому что де меня в те поры тут не было»[98].
С Юга везли виноградный опыт — виноградные вина, на опыт ловили рыбу в реках, а из дров учиняли опыт «угольному зжению» — выясняли, сколько получится угля. Воеводам, бывшим на Тереке, повелевалось установить: «во что тот шелковой завод станет, и сколько из заводу шелку выйдет, и чаять ли вперед в том шелковом деле государеве казне прибыли… и роспись всему и шелковой опыт прислать ко государю, к Москве»[99].
Название опыт с давних пор носило не только такое опытание, посредством которого выяснялись определенные нормы выхода, получения продуктов, веществ и материалов, но и не связанное с подобной задачей простое опытание качества тех или иных товаров. Слово опыт во втором значении в употреблении было, между прочим, у Ивана Грозного. Уличая шведского короля Иоанна в неродовитом происхождении, Грозный запальчиво писал: «Да и по тому нам то ведомо, что вы мужичей род, а не государской: коли при отце при твоем, при Густаве приезжали наши торговые люди с салом и с воском, и отец твой сам, в рукавицы нарядяся, сала и воску за простого человека место опытом пытал… И то государское ли дело? Коли бы отец твой был не мужичей сын, и он бы так не делал»[100].
Факты, с которыми мы ознакомились, указывают на то, что долгое время под опытом понималось не только опытание, но и результат его — количественный и качественный: определение выхода или качества продуктов, веществ и материалов. Ныне значения результата в этом слове не содержится. Зато расширились его возможности для выражения процессов опытания, по современному, испытания, и, главное, в нем получили развитие новые отвлеченные значения. Как это случилось? Предполагать, что нужда в контрольных пробах описанного характера, а вместе с тем и в назывании их материального итога впоследствии отпала, не имеем оснований. Пробы берутся и поныне, лишь более совершенными способами, а называются все же не опытами, а именно только пробами.
Причина утраты словом опыт указанного значения другая. Дело в том, что проба-проверка из сферы простого материального производства распространялась и на другие стороны человеческой деятельности. Применяемая вначале для количественных измерений, она все более и более становилась средством измерения качества. В конечном счете обусловлено это было главным образом усложнением экономической основы человеческого бытия. С развитием капиталистического хозяйства и капиталистической конкуренции повышался технический уровень производства, возрастали требования к качеству материалов и изделий. Вместе с этим возрастала и роль их качественной проверки. В этих новых условиях опыт как простейший способ количественного учета постепенно терял свое значение, уступая место техническим и экономическим расчетам. Фабриканту было, например, известно, сколько и какого хлопка пойдет на выработку 1000 аршин сатина или ситца. В то же время экономическое развитие и в стеснительных рамках помещичьего строя способствовало развитию науки, которая так или иначе обслуживала нужды промышленности и сельского хозяйства, науки, основанной на эксперименте — опыте исследовательского характера. Этот опыт, в отличие от старого способа количественного и качественного учета, служил иной задаче — воспроизвести какое-либо явление в искусственно созданных условиях с целью его исследования, проверки лабораторным путем.
Приобретение словом опыт значения «научный эксперимент» было связано с именем М. В. Ломоносова, с его разносторонней деятельностью в области естественных наук. Предпосылки к развитию в слове опыт этого нового значения сложились в недрах XVII в.
Привлекает внимание, например, его употребление в ответе казаков туркам: «А красной хорошей Азов город взяли мы у царя вашего турского не разбойничеством и не татиным промыслом, взяли мы Азов город впрямь в день, а не ночью, дородством своим и разумом для опыту, каковы его люди турские в городех от нас сидят. А мы сели в Азове люд(ь)ми малыми, розделясь с товарыщи нароком надвое, для опыту ж — посмотрим мы турецких умов и промыслов»[101]. Казаки с достоинством отвечали туркам, что взяли у них крепость Азов не разбойным и воровским образом, а мужеством и смекалкою, для испытания, насколько противник способен оборонять крепости, а засели в ней небольшим числом, нарочно разделившись надвое, также для испытания «турецких умов и промыслов». Здесь в опыт вложено не конкретное, а отвлеченное значение — «испытание». Развитие семантики слова опыт в этом направлении протекало исподволь уже в то время, когда оно в основном являлось обозначением материального результата опытания, или испытания.
Позднее в старых текстах появляются упоминания об опытах с элементами начального, простейшего исследования, удовлетворявшего, впрочем, не собственно науке, а требованиям чисто практического характера. «Когда сътрелять, — заносил Петр Первый в учебную тетрадь по артиллерии, — отведать перва так: скол(ь)ко положишь пороху записать, такъже на скол(ь)ких градусах мортир поставишь записать же, потом съмерять съколь далече бомба… пала»; далее говорится, как по этим данным «на уреченное» — назначенное место стрелять, взяв дистанцию и «те гърадусы, которыя при опыте на къвадранте были», а в заключение сказано: «Порох числом и силою б был равен, какоф был и при опыте»[102].
Пока в России, до Ломоносова, экспериментальной науки не было, значения «научный эксперимент» это слово, понятно, не имело, хотя и могло означать испытание с элементами простейшего исследования. Утверждение его в языке науки в качестве названия эксперимента составляет в основном заслугу Ломоносова. Под его пером обыденное слово в одном из своих значений превратилось в научный термин — в такое слово, которое обозначает строго определенное понятие. Рисуя состояние академических учреждений, Ломоносов упоминает об опытах «для исследования натуры», об опытах физических и вместе с тем об экспериментальных лекциях[103]. Во второй половине XVIII в. слово опыт распространилось и на сельскохозяйственный эксперимент. «Небольшой опыт, которой мне предприять случилось, — писал знаток помещичьего хозяйства, — подает мне великую надежду. Посев малаго количества одной иностранной травы доказал мне, что и в нашем климате можно б было с одной десятины более полуторы тысячи пуд наилучшаишаго… сена получить»[104].
По мере того как в отечественной науке распространялись опытные исследования и посредством опыта добывали все новые и новые знания, в слове опыт развивалось еще одно значение — «совокупность знаний, навыков». А поскольку знания, кроме научных, могли быть и житейскими, под опытом понимали и простой житейскии опыт. Упоминания о нем встречаются в назидательных рассуждениях: «Мне опытами известно, сколь много молодых людей, завидными дарованиями от природы наделенных, губят время в позорном мотовстве, и сколь многие от тово приходят в бедность, от бедности в крайность, а от крайности в дела предосудительныя…»[105] «А опыты любви сея суть, ежели муж жене верен, к ней кроток, и милостив бывает, о неисправностях, и недостатках ея долготерпит, и в самом деле, а не на словах, любовь свою к ней являет, печется о ней, в печалех утешает, разговаривает, и веселит»[106]. Здесь в слове опыт выступает значение «доказательство», в XVIII в. более или менее обычное.
Отвлеченная семантика слова опыт, начиная с XVIII в., вообще значительно расширяется. Впоследствии ее обогащению содействует развитие в России вместе с естественными науками и философской мысли. Накопление знаний и познание мира, то есть природы и общества, неразрывно связаны, поэтому значение «совокупность знаний» послужило основой для формирования еще более отвлеченного значения, и в слове опыт нашло выражение философское понятие. Материалисты под опытом понимают отражение в человеческом сознании объективного мира, получаемое восприятием; отражение в сознании общественной практики, направленной на изменение мира (Слов. Акад., VIII, 1959).
Вот каким необыкновенно ёмким оказалось слово опыт. Возникнув как сельскохозяйственное название, оно с течением времени в одном из своих значений возвысилось до философского термина.
История слова опыт — яркий пример развития от конкретного значения к отвлеченному, абстрактному. Изменение семантики в этом направлении характеризует любой развитой язык, в том числе и русский. Недаром еще Ломоносов, восхищаясь им, писал: «Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с богом, французским — с друзьями, немецким — с неприятельми, италиянским — с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка»[107].
Особенно интенсивно протекает обогащение русского языка и возрастает его международная роль в советскую эпоху.
Заключение
Мы познакомились с отдельными эпизодами исторической жизни языка — его отдельных слов и форм. В истории этих слов и форм в известной мере раскрываются законы его развития, которое тесно связано с развитием общественного мышления. А развитие последнего происходит не само по себе, а в связи с развитием общества — его социального строя и материально-технической основы. Изменения в словарном составе языка в конечном счете вызываются потребностями общения, но их направление и характер определяют сложившиеся в языке семантические, словообразовательные и другие отношения, а выражаясь более обобщенно — внутренние законы его развития. Каждый из нас говорит по-русски в соответствии с этими законами и в то же время вольно или невольно своим участием в общении оказывает какое-то влияние на судьбы языка.
Являясь великим творением предков и современного поколения, язык объединяет нас, славно служит для выражения наших мыслей и чувств. О его боевой и задушевной силе народ удивительно сказал: «Слово не стрела, а к сердцу льнет» — то есть хотя и не стрела, а стрелою в сердце бьет, или образно: к сердцу льнет. Стрела здесь — символ боевого начала, а льнет навеяно задушевностью, обаянием русского слова. От мудрой, бессмертной книги до заветной лирической песни — все исполняется на этом чудесном языке. Владеть им — большое счастье. «…Я верю, — сказал однажды Тургенев, — что у народа, выработавшего такой язык, должно быть прекрасное будущее»[108]. Это прекрасное будущее ныне стало явью, и значение русского языка, особенно литературного, еще более возросло. Современной культурой языка, его словарным богатством овладевают миллионы. Овладение это связано с элементарным познанием его прошлого. Приглашением к такому познанию и являются «Сказки о русском слове».
Список сокращений
БАН — Библиотека Академии наук СССР (Ленинград)
ГБЛ — Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина
ГПБ— Государственная публичная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград)
ЛОИИ — Ленинградское отделение Института истории Академии наук СССР
ОИДР — Общество истории и древностей российских при Московском университете
ОРЯС — Отделение русского языка и словесности
Бел. — ЦГАДА (Центральный государственный архив древних актов). Разрядный приказ, Белгородский стол
ГКЭ — ЦГАДА. Грамоты Коллегии экономии
Гринченко, Слов. — Гринченко Б.Д. Словарь украинского языка, т. I–IV. Киев, 1907–1909
Даль, Слов. — Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка, т. I–IV. Изд. 2. СПб. М., 1880–1882
Ден. — ЦГАДА. Разрядный приказ, Денежный стол
Доп. к Опыту — «Дополнение к Опыту областного великорусского словаря». СПб., 1858
Источн. XVII — нач. XVIII в. — Котков С.И., Панкратова Н.П. Источники по истории русского народно-разговорного языка XVII — начала XVIII века. М., 1964
Каз. лет. — Казанский летописец
Лекс. 1704 — Поликарпов Ф. Лексикон треязычный, сиреч речений славянских, еллино-греческих и латинских сокровище. М., 1704
Пам. XVII ст. — «Памятники русского народно-разговорного языка XVII столетия» (Из фонда А. И. Безобразова). Издание подготовили С.И. Котков, Н.И. Тарабасова. М., 1965
Прик. — ЦГАДА. Разрядный приказ, Приказный стол
Р. в. — ЦГАДА. Разрядный приказ, Разрядные вязки
РИБ — Русская историческая библиотека
Сев. — ЦГАДА. Разрядный приказ, Севский стол
Срезн. Матер. — Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам, т. I–III. Дополнения. СПб., 1893–1912
Слов. Акад. 1806, 1809, 1822 — Словарь Академии Российской по азбучному порядку расположенный, ч. I–IV. СПб., 1806–1822
Слов. 1847 — Словарь церковно-славянского и русского языка, составленный Вторым отделением Академии наук, т. I–IV. СПб., 1847
Слов. Акад. 1891, 1895 — Словарь русского языка, составленный Вторым отделением Академии наук, т. I, вып. 1. СПб., 1891; т. I, вып. 3, СПб., 1895.
Слов. Акад. I, 1948; II, 1951; III, 1954; IV, 1955; VIII 1959; XII, 1961; XV, 1963 — Словарь современного русского литературного языка, т. I–XVII. М.—Л., 1948–1965
Слов. Ожегова 1953 —Словарь русского языка. Составил С.И. Ожегов. Изд. 3. М., 1953
Слов. яз. Пушкина — Словарь языка Пушкина, т. I–IV. М., 1956–1961
Слов. Соколова — П.С… Общий церковно-славяно-русский словарь, или собрание речений…, ч. I–II. СПб., 1834
Слов. Ушакова — Толковый словарь русского языка под ред. проф. Д.Н. Ушакова, т. I–IV. М., 1934–1940
Ф. 396 —ЦГАДА. Ф. 396
Карт. — картон
оп. — опись
стлб. — столбец
