Помоги проекту - поделись книгой:
Яшар Кемаль
Легенда Горы
Предисловие
Немногим писателям выпадает счастливый жребий так глубоко врасти корнями в родной народ, в родную землю, что соотечественники начинают считать их выразителями своей души, символом честности, бескорыстия, благородства. К таким писателям в полной мере можно отнести Яшара Кемаля. Он родился в глухой турецкой деревушке на юге страны, там прошло его детство, там он еще мальчиком познал тяжелый подневольный труд: чтобы заработать себе на пропитание, оставил школу и ушел батрачить. С тех пор он перебрал около сорока профессий — от разнорабочего и писаря до сапожника и служащего строительной компании. Судьба послала ему бесчисленные испытания, но они только закалили его, сделали зорким глаз, чутким — сердце, дали ему возможность хорошо узнать трудовой народ Турции, навсегда связать себя с ним.
Еще в юности Яшар Кемаль стал собирать песни, легенды, сказки, дастаны, уже тогда, под сильным влиянием народного творчества, начал вырабатываться его необыкновенно богатый, выразительный, емкий и музыкальный язык.
В 1946 году Яшар Кемаль приехал в Стамбул — культурную столицу Турции, где занялся журналистикой, публиковал в газетах свои очерки, зарисовки из сельской жизни. В этих публицистических произведениях достаточно ярко проявилось его писательское дарование.
Литературный успех принес ему роман «Тощий Мемед» (1955), ставший заметным явлением в турецкой литературе. Яшар Кемаль по-новому раскрыл образ благородного разбойника, в новом ракурсе изобразил борьбу за справедливую жизнь, которую упорно и по-своему ведет каждое поколение крестьянства. Роман был переведен более чем на тридцать языков.
Однако «Тощий Мемед» знаменовал собой лишь начало становления Яшара Кемаля как писателя. Еще долгое время он упорно искал свои темы, своих героев, свою манеру письма. За трилогией «Опорный столб» (1960), «Земля — железо, небо — медь» (1963), «Бессмертник» (1969), широко рисующей картины сельской жизни, мытарства бедняков, вынужденных за гроши собирать хлопок в тщетной надежде расплатиться с долгами, которые тяжким грузом лежат на их плечах всю жизнь, последовала монументальная эпопея «Преступление на Кузнечном рынке».
Во всех этих произведениях Яшар Кемаль воссоздает масштабные картины времени, ставит главнейшие проблемы национальной истории, размышляет о коренных вопросах бытия. Такая масштабность проблематики, разумеется, меняла характер самого романа-эпопеи, придавала ему новые черты.
Произведения Яшара Кемаля всегда встречались с большим интересом. Причину этого понять нетрудно, ибо в них читатель находит захватывающие драматические коллизии, жизненно важные социальные и морально-этические проблемы, волнующие турецкий народ. Образы Яшара Кемаля вырастают в убедительнейшие обобщения.
Смелость и правдивость писателя дает кое-кому повод упрекать его в намеренном сгущении красок, в пристрастии к изображению «теневых сторон жизни». Однако глубокое изучение всего его творчества, несомненно, позволяет утверждать вслед за известным турецким критиком Фетхи Наджи, что во всех произведениях Яшара Кемаля, какой бы мрачной ни рисовалась действительность, верх одерживает светлое, оптимистическое начало.
Повествовательная манера Яшара Кемаля философски осмыслена и поэтически одухотворена. Притчи, песни, метафорика, реминисценции из народных дастанов придают его произведениям своеобразное песенное звучание, поэтичность в высоком смысле этого слова. А в «Легенде Бинбога» и «Трех анатолийских легендах» автор прямо обращается к народным преданиям, переосмысляя их в свете современной философской и нравственной проблематики. При этом особый упор делается на связь с прошлым, в котором Яшар Кемаль видит средство постижения настоящего. То же можно сказать и о небольшой повести «Легенда Горы», построенной в форме народного сказания с широким привлечением разнообразных фольклорных элементов.
Роман-сказ достаточно популярен в современной турецкой литературе. Объясняется это не только стремлением создать на фольклорной основе подлинно национальные, глубоко самобытные произведения, близкие и понятные самому широкому кругу читателей, не только желанием обогатить литературный язык, окунув его в живую воду фольклора, — в сложных условиях современной политической жизни Турции подобный жанр позволял писателям с достаточной откровенностью высказать свои заветные мысли и суждения. Любовь горца Ахмеда и дочери паши Гюльбахар, противопоставленная чванливости и жестокости османского вельможи Махмуд-хана, являет нам не только высокое человеческое чувство, способное преодолеть самые, казалось бы, непреодолимые препятствия, но и могущественную силу, которая может объединить людей в борьбе против несправедливости и тирании. Именно в этом главный пафос повести, пожалуй, единственного в своем роде поэтического творения Яшара Кемаля.
Яшар Кемаль — по преимуществу романист. Чтение его обычно довольно объемистых произведений создает впечатление, что для взлета ему требуется большой разбег. Но это только первое впечатление. По включенным в этот небольшой сборник рассказам «Чакыр», «Белые брюки», «Настоящие саркисовские» можно судить о таких характерных особенностях писательского дарования Яшара Кемаля, как превосходное знание сельского быта и психологии крестьян, тонкий чеховский юмор, глубокая симпатия к слабым и беззащитным беднякам, которые так легко попадают в лапы корыстолюбцев.
К сожалению, до сих пор наше знакомство с творчеством прославленного турецкого писателя ограничивалось ранними романами, где его талант не успел еще развернуться во всей своей полноте и самобытности. Эта книга, можно надеяться, в какой-то мере заполнит этот пробел.
Легенда Горы
Приткнулось на склоне Агрыдага, чуть пониже вершины, озерко — Кюп-гёль называется. Невелико собой, не больше тока молотильного, зато глубокое, что колодец бездонный. Со всех сторон обступают его багряные скалы с острыми, поблескивающими, как нож, гранями. От этих каменных глыб тянется к озерку сначала широкая, а потом поуже полоса мягкой, медного цвета земли, иссеченной многочисленными тропками, разбросанными кой-где зелеными луговинками. Вода в этом озере — синяя-синяя. Такой густой, такой бархатисто-ласковой синевы, хоть весь свет обыщи, нигде больше не увидишь.
Так выглядит Кюп-гёль ранней весной, когда от снега на его берегах остается лишь тонкая кайма. Минует день-другой — и склоны Горы сплошь захлестнут волны зелени, а берега усыплют мелкие цветы: синие, желтые, алые, лиловые. Даже издали они бросаются в глаза своей колкой яркостью, а их резкий аромат, сливаясь с ароматом воды и земли, дурманит голову.
Каждый год в эту пору собираются здесь чобаны — парни все как на подбор статные и ладные, с печальными карими глазами и длинными тонкими пальцами. Они расстилают свои бурки под багряными скалами, на медноцветной земле, земле древней весны, и усаживаются кругом. В предутренней тьме, когда небо густо засеяно зернами звезд, они достают из-за кушаков свои рожки — кавалы — и начинают играть мелодию «Гнев Горы».
С самого утра льется протяжная музыка. А вечером прилетает крохотная, стрельчатокрылая, похожая на ласточку, белая, точно снег, птица. В стремительном полете выплетает она белые узоры на синей глади. Но вот село солнце, чобаны перестали играть. В тот самый миг, когда они убирают свои кавалы за кушаки, белая, точно снег, птица молнией устремляется вниз, окунает одно крыло в озерную синь — и тотчас взмывает. И так трижды. Затем чобаны встают и по одному, по двое молча расходятся. Их тени бесследно растворяются в сумерках.
С самого вечера стоял белый конь у дверей Ахмедова дома. Переступал ногами, раздувая ноздри, тянул морду к старым, растрескавшимся доскам — будто принюхивался. Раньше всех заметил его седобородый Софи. Поразился старик. Седло на коне черкесское, изукрашенное черненым серебром, с серебряными стременами. Сбруя — просто чудо. Поводья шиты серебром, лука отделана золотом, с перламутровой инкрустацией. Чепрак — длинный, до самого крупа, на нем — древний померанцево-желтый знак солнца на фоне зеленого древа жизни. Вышивка не только сверху, но и по бокам. Софи напрягся, пытаясь вспомнить, где видел этот знак. Ясно только, что это знак древнего рода, но какого именно — вот вопрос.
Молча, с изумлением и страхом, смотрел Софи на коня. Что за высокий гость пожаловал к Ахмеду? Снова и снова пытался он определить, какому роду, какому бею или паше принадлежит знак солнца. Недоброе предчувствие холодило его душу. «Не миновать беды», — думал он.
В их краях не было ни одного человека, достаточно богатого, чтобы владеть подобным скакуном, да еще столь роскошно убранным. И Софи хорошо знал эмблемы всех местных родов.
Была весна. Багровели обнажившиеся из-под снега верхушки скал, желтели первые цветы морозника. Высоко в небе ширяли крыльями журавли — они летели станицей к озеру Ван.
Ахмед, ничего не подозревая, играл в своем доме на кавале. И как играл! Это искусство унаследовал он от деда Султана-ага и отца Ресула. По всей Горе не было других таких кавалджы[1], как эти трое. И не только по всей Горе, но, может статься, и по всему белу свету. А уж если так говорит Софи, то ему можно верить, он ведь и сам знаменитый кавалджы. Слава о нем идет по всему востоку: и по Кавказу, и по Ирану-Турану.
Еще ближе подошел Софи, еще пристальнее всмотрелся. Конь стоит навострив уши. Внимательно слушает. Мелодия, которую выводит Ахмед, хорошо известная, старинная. Рассказывается в ней о неукротимом гневе Горы. Так и называется — «Гнев Горы». Этой мелодии сам Софи выучил немало пастухов. Но как-то уж так вышло, что он давно не играл и не слышал ее. Подумать только, с какой силой маленький рожок передает неистовый гнев каменной громадины! Никогда не перестанет Софи дивиться этому чуду чудному. Человеческий сын дует в рожок, а перед слушателями во всю свою исполинскую высоту встает объятая яростью Гора. Все доступно человеческому разумению: полет орла и ползание муравья, движение солнца и луны, свет, и мрак, жизнь и смерть. Одного только не может постичь сын человеческий — самого себя.
Восстала Гора — и пошла. С грохотом рушатся снежные лавины. Как набухшие почки, лопаются звезды. Бурным ливнем низвергается лунный свет. А Гора идет, обуянная жаждой отмщенья. Тяжко дышит она, высоко, точно у сказочного великана, вздымается ее грудь. Софи даже слышит ее дыхание — раскаты глубинного гула.
Ахмед продолжает играть — разгорается гнев Горы, все сильнее становится подземный гул. Обычно в такие мгновения Софи прикладывал ухо к земле, но сейчас он слушал стоя. Раскачивается, содрогается Гора — того и гляди, обрушится на мир всей своей безмерной тяжестью. И вдруг — полное безмолвие. Пустота. Покинула Гора этот мир. Унесла с собой своих птиц и волков, звезды, луну и солнце, ветер, дождь и снег, травы и цветы. Унесла с собой долины, где бродят стада джейранов с насурьмленными глазами. Только безмолвие, только пустоту оставила.
Но вот мир как бы заново открылся глазам Софи. Со всеми своими звездами, цветами, ароматами, со светлыми, в серебристых вспышках проплывающих форелей, реками. Преобразился и конь. Ожило, засверкало померанцево-желтое солнце на войлоке. Зазеленело, расцвело древо жизни.
Только после того, как оборвался голос кавала, а солнце показало красный язык из-за вершины Горы, опамятовался, наконец, старик.
Посмотрел он на дверь, на коня. И тот, задрав морду, скосил на него большие, полные тоски глаза. Еще сильнее кольнул страх в самое сердце Софи.
— Ахмед, Ахмед! — закричал старик.
Узнал его голос Ахмед, сразу распахнул дверь.
— Добро пожаловать, дядюшка.
Заметил коня, опешил. Вопросительно глянул на Софи.
— У тебя в доме высокий гость? — молвил старик. — Да принесет он тебе радость и благополучие.
— У меня нет никаких гостей, — ответил Ахмед.
Оба они поглядели на красавца коня. Тот обежал вокруг дома и вернулся на прежнее место. Был он на диво хорош и мастью и статью, длинный, поджарый, с высоко поднятыми ушами. Снова вскинул голову конь — будто заржать хотел, но так и не заржал.
Ахмедов дом стоял у подножья скалы. Стены сложены из красного камня. Дверь широкая. Окно всего одно.
Призадумался Софи. И Ахмед призадумался.
— Этот конь послан тебе самой судьбой, — говорит старик.
— Подошел к моей двери, не уходит, стало быть, так оно и есть, — отвечает Ахмед. — Хотелось бы только знать, чей он.
— На чепраке у него знак, — продолжает Софи, — где-то я его видел, а вот где — не могу припомнить. Сдается мне, что это эмблема какого-то могущественного рода. Тогда — беда. Но что бы там ни было, отныне конь твой. Это тебе дар господень.
— Дар господень, — тихо повторяет Ахмед, а сам думает, что принесет ему этот дар — радость ли, горе.
Тень, павшая на его лицо, не ускользнула от Софи.
— Что бы там ни было, отныне конь — твой. Жаль только, что я никак не могу вспомнить, чья это эмблема. Знаю, что древняя, а вот чья? — раздумчиво произнес он.
Обоим было ясно, что владелец коня — человек родовитый и богатый.
— Что тут долго размышлять? — снова заговорил Софи. — Отведи коня вниз, на дорогу. Вернется — отведи опять. И так трижды. А уж потом, кто бы ни был его хозяин — бей, паша ли, османский падишах, иранский шах ли, Кёроглу ли, — никому его не отдавай. Жизнь отдай, а коня не отдавай. Нужно будет — мы все за тебя стеной встанем.
Вот уже и новый день народился. Засверкали, заиграли в золотом шитье облака. Заклубился мерцающий туман над снегами. Ахмед схватил коня за повод, вспрыгнул в седло и съехал на дорогу. Только вернулся пешком — глядь, а конь уже стоит рядом с Софи. И так трижды.
— Что будет, то будет, дядюшка. От судьбы не уйдешь, — развел он руками.
Рано ли, поздно хватится хозяин сбежавшего коня, начнет поиски. Но Ахмед не отдаст ему дар господень. Жизнь отдаст — коня не отдаст. Таков непреложный горский закон.
Ахмед хорошо знал, что ему угрожает, но отвел коня на конюшню. Такого красавца он сроду не видывал. Радовался, конечно, но тревоги не мог избыть.
— Если владелец — какой-нибудь наглый выскочка, не уважающий наших обычаев, быть беде, — сказал Софи, радостно предвкушая возможную схватку. — Гора ни перед кем не склонит головы. Уж если она прогневается — против всего мира пойдет, но от своего не отступится.
— Не отступится, — эхом откликнулся Ахмед.
Слух о неожиданной находке облетел всю деревню. Скопом повалил народ. Сперва только свои, деревенские, а потом и со всей Горы. До самого Ирана-Турана докатилась молва о коне. Только и разговоров было что о птице удачи, которая села на голову Ахмеда. И никто не знал, чем кончится это дело, добром ли, худом.
Услышали о том, как повезло Ахмеду, и курдские беи с равнины. Из Каракилисе, Гихандина, Игдыра потянулись они полюбоваться сокровищем Ахмедовым — и все завистью исходят.
Долгое время о прежнем владельце не было ни слуху, ни духу.
Вскочит Ахмед на коня и вместе с друзьями-товарищами мчится в набег на землю иранскую. Захватит богатую добычу, овец, лошадей — и скоком обратно в свою горную деревушку.
И все время в тревоге. Вот-вот объявится хозяин коня, какой-нибудь спесивый бей с кроваво-красными глазами. Такой умрет — от своего не откажется. А может, он трус, кто знает…
Миновало полгода. Совсем уж было успокоился Ахмед, развеялась его тревога. Да и радость поостыла — сколько можно радоваться одному и тому же?
Как-то утром, когда багровое солнце выглянуло из-за Горы, является к Ахмеду Софи. Тяжело опирается на посох, длинная белая борода подрагивает.
— Слыхал уже? — спрашивает.
— Слыхал, — отвечает Ахмед.
— Разыскивает коня сам беязидский паша, Махмуд-хан.
— Слыхал.
— Тому, кто приведет коня, сулит он пять лошадей и пятьдесят золотых.
— Знаю.
— А если тот, к кому попал конь, не захочет его вернуть, то паша грозится отсечь ему голову.
— Что поделаешь? На все воля судьбы.
— Выставит он против нас целое войско.
— Что поделаешь? На все воля судьбы.
— Махмуд-хан известен своей жестокостью.
— На все воля судьбы.
— Человек он могущественный, противостоять ему нелегко.
— Но ведь конь — дар господень.
— Махмуд-хан нашего господа не признаёт. И его дар не признает. Он заделался рьяным османцем.
— Не могу же я отдать дар господень.
Не прошло и месяца — прискакали посланцы от паши. Входят в Ахмедов дом и говорят:
— Махмуд-хан хочет, чтобы ты вернул его коня. Бери что твоей душе угодно: деньги, товары дорогие, лошадей самых лучших, только верни. Слышал он, что конь остановился перед твоей дверью, потому и просит по-хорошему. Что хочешь возьми себе взамен.
— Неужто ваш хан не знает, что господень дар не возвращают? Жизнь отдают, коня не отдают, — отвечает Ахмед.
— Знать-то он знает, но все равно стоит на своем. Ведь этот конь и ему дар. От зиланского бея, которого наш паша любит как родного брата.
А Ахмед все одно ладит:
— Ничего не пожалею, если надо, жизнь отдам, а дар господень возвратить не могу.
Видят посланцы, его не уломать, грозить стали:
— Хозяин велел тебе передать, что он ни перед чем не остановится. «Хоть и высоко, — говорит, — его логово, хоть и созовет он всяких бродяг на подмогу, все равно доберусь до него, в порошок сотру!» А свое слово паша держит.
Молчит Ахмед, будто в рот воды набрал.
Так ни с чем люди паши и убрались восвояси. Здорово, конечно, озлились, да что толку-то?
Съехались со всей округи курдские беи с кроваво-красными глазами. И все возмущаются:
— Виданное ли это дело — требовать дар господень. Хоть ты знатный бей, хоть паша — должен иметь понимание.
— Все верно, — только и уронил Ахмед. А больше — ни полслова.
Не ожидал паша, что его просьбе отказ будет, взбеленился — просто ужас. Конечно, и он хорошо знал обычаи Горы. Остановись у ворот беязидской крепости конь самого падишаха османского или шаха иранского, ни за что не вернул бы! Но чтобы простой горец посмел противиться его воле — такое в голове не укладывалось.
Созвал паша своих советников и командиров аскеров. Долго судили-рядили они, но так и не пришли к одному решению. Добром коня, ясное дело, не отдадут, а идти походом — со всей Горой биться. Неизвестно еще, чем дело кончится.
Послал тогда паша за своими друзьями — беями курдскими, послушными каждому его слову. Отовсюду понаехали они: из Вана, Патноса, Муша, Битлиса, с Сюпхан-дага. Закатил для них Махмуд-хан пиршество пышное. С небывалым гостеприимством чествовал. А потом пригласил на совет, рассказал о своей заботе.
— Какой-то горский разбойник, юнец безусый, похитил моего коня, — жаловался он. — Моей чести нанесен урон.
Никто и упомянуть не посмел старый обычай, не сказал, что пустое дело затеял паша: даже если всем горцам отрубить головы, коня все равно не вернуть.
Общее молчание окончательно распалило пашу.
Поделиться книгой: