Мы Любим Ингве Фрея

Эльна замолчала. Она не могла понять, о чем говорит сапожник.

Выдумка стариков никак не доходила до ее сознания. Правда, Эльна поняла, что речь идет о чем-то серьезном. Раз уж Эриксон вдруг стал торговать лоскутными дорожками, то дело было серьезное. Ей хотелось хорошенько расспросить обо всем сапожника, но она не знала, как к этому подступиться.

— Сколько выручил Эриксон за дорожки? — спросила Эльна.

— По десять крон за метр! — выкрикнул сапожник. Эльна задумалась.

В кухне стало тихо. Что сейчас будет делать сапожник? Пойдет в мастерскую? Или придумает себе что-нибудь другое?

Сапожник поднялся.

— Вон он идет! — крикнул он. — Я ухожу!

Сапожник увидел в окно, как к дому шагал Петтерсон. Он был одет во все вчерашнее: белую рубашку, черные брюки на красных подтяжках и светло-коричневые туфли. На голове у него по-прежнему сидела шляпа.

Сапожник не успел скрыться в мастерской. Петтерсон застал его в прихожей. Волей-неволей пришлось ему вернуться с Петтерсоном на кухню.

— Добрый день! — сказал Петтерсон. — Я еду в город и хотел спросить, не надо ли вам чего-нибудь? Или, может, вы сами со мной поедете?.. Да, где у вас тут церковь?

— Церковь вам зачем? — спросил сапожник.

— Хочу отыскать могилу.

Сапожник повернулся к Эльне и прокричал ей:

— Тебе нужно что-нибудь в городе? Он вот сейчас туда едет!

VII

Было уже около девяти утра, когда Ниссе Петтерсон, насвистывая на ходу, вернулся с Выселок к своему фургону. Он осторожно постучал в дверь фургона и одновременно окинул озеро взглядом.

Озеро было почти круглое, метров пятьсот в диаметре, и не имело, как сказали Петтерсону старики, своего названия. На южной его стороне, где стоял фургон, берег был каменистый и заросший кустарником, камыши тут, на илистом мелководье, росли редко, и большую часть водной поверхности покрывали широкие листья кувшинок; белые их цветки плавали в воде, желтые чуть над ней поднимались. На северном конце камыши росли гуще, именно там должны были водиться щуки, если они еще в озере не перевелись. С севера к озеру примыкало торфяное болото, тянувшееся из чахлого редкого леса. Настоящий лес рос на западном берегу, он спускался с высокого холма прямо до воды, но оттуда же далеко в озеро вдавался длинный клин мелководья, на котором стояли сейчас, погрузивши ноги на полметра в воду, два лося. Лоси стояли и смотрели в сторону Петтерсона.

Из болота в озеро впадал один ручей, другой, всего в нескольких метрах от фургона, вытекал из него. Если уж приспичит охота покупаться, сказали Петтерсону старики, лучше места не сыскать. Чуть подальше в лесу лежало еще одно такое же озеро. Жители Выселок вызвались показать его Петтерсону. Они вообще охотно показывали ему все, что бы он ни захотел.

С восточной стороны мимо озера проходило шоссе; на берегу здесь ничего не росло, здесь был один камень.

Петтерсон смотрел на озеро. По поверхности его пробегала нервная рябь, лоси, стоя в воде, в упор смо-трели на него.

Что-то во всем этом было дикое и опасное.

После того как Петтерсон вошел в дом и спросил, не нужно ли кому что-нибудь в городе, они с сапожником отправились в мастерскую и немного посидели там. Сапожнику не захотелось оставаться на кухне. Мастерская была привычнее, здесь он подолгу разговаривал с заказчиками и с разным пришлым людом. Петтерсон по дороге к дому сапожника уже успел поздороваться с Эриксоном и Эманом и спросить у них, не нужно ли им чего в городе, но получил на свое предложение решительное «нет». Правда, через какое-то время старики передумали и пришли в мастерскую, чтобы сказать об этом.

Старики не раздумывая отказались от услуг Петтерсона по очень простой причине. К ним ни разу еще не приезжал человек, который бы без всякой подготовки, даже не переодевшись, способен был сесть в машину и умчаться в город. Поездка в город была, по их понятиям, делом сложным и обстоятельным. Свобода передвижения, которую предоставляет человеку автомобиль, была для них непривычной и пугала.

А Эльна сориентировалась сразу. Она попросила Петтерсона купить ей соли для ножных ванн и бутылку питательной смеси для домашних цветов — ну, ту самую, что надо разводить в воде для поливки.

Петтерсон отметил что-то в маленькой книжечке.

Потом у нее возникла еще одна просьба. Раз уж Петтерсон все равно собирается посетить церковь, не возьмется ли он отвезти и поставить цветы на могилах ее родственников. Пионы скоро отцветут.

— Хорошо, я отвезу цветы, — согласился Петтерсон.

— Он отвезет цветы! — прокричал сапожник Эльне.

— Эльна у нас плохо слышит, — добавил он, обращаясь к Петтерсону.

Петтерсон это уже сообразил.

— Скажи ей, чтобы она сейчас не срезала пионы. Я не знаю, готова ли Анита. Скорее всего она еще спит. Я подъеду на машине попозже и тогда заберу цветы.

Петтерсон передоверил сапожнику прокричать все это на ухо Эльне.

Покончив с делами, сапожник и Петтерсон пошли в мастерскую. Здесь они немного посудачили об озере.

— Однажды зимой, уже очень давно, — сказал сапожник, — мой дядя, живший тогда вместе с нами, прихватил топор, пошел и вырубил на середине озера прорубь. А потом нырнул в нее. Отец его выловил, но было уже слишком поздно…

— При случае, — сказал он, закончив свой рассказ, — купи мне бутылку водки и несколько пачек курева Я иногда курю. И еще купи карамели для Эльны. Я заплачу за карамель, но скажу, что конфеты от тебя.

Петтерсон, ничего не сказав, отметил что-то в книжечке.

— И еще купи мне игрушку — модель — из тех, что нужно собирать самому. Модель корабля или поезда… Дядя так и утонул… У меня есть две сети, которые можно поставить на озере. Мы могли бы их поставить с тобой. Лучше всего на северном конце. Эман и Эриксон вряд ли захотят рыбачить, но вдвоем мы с тобой управимся. У меня и перемет есть.

В мастерскую вошли Эриксон и Эман.

— Вам ничего не надо в городе? — спросил сапожник. — Он вот едет туда.

— Он может зайти в магазин?

— Да, — ответил сапожник.

— Тогда пускай купит нам по бутылке водки, — сказал Эман.

— И ничего другого? — спросил Петтерсон.

— Пусть еще передаст цветы Хильде в больницу. Он все равно будет проезжать мимо, — сказал Эриксон.

— Хильда — это сестра Эриксона — объяснил сапожник. — Она парализована.

— Наверное, вам будет некогда, — сказал Эриксон.

— Ничего, я в отпуску, — ответил ему Петтерсон. — Я заеду к вам позже, чтобы забрать цветы. Я уже договорился с Эльной.

— Купи еще бутылку сладкого вина для нее, — попросил Эман. — Деньги мы тебе отдадим.

— С деньгами уладим, — сказал Петтерсон.

Он запихнул свою книжечку в задний карман брюк и поднялся со стула.

— Поеду к церкви взглянуть на настоящую могилу Ингве Фрея. Найти ее трудно?

— Нетрудно, — успокоил сапожник. — Церковь огорожена каменной стеной, а могилы Ингве и Юсефы возле нее, неподалеку от дома пастора. Дом узнаешь сразу, он — большой и желтый.

— Пастор сейчас здесь?

— Нет, — сказал Эриксон. — Он на Канарских островах. У него ревматизм.

— Вы не ходите в церковь?

— Раньше ходили, — ответил за всех сапожник. — Теперь ездим редко. Больше смотрим телевизор… Я слышал, что два наших прихода будут сливать, и у нас не будет больше своего пастора. А пасторский дом отдадут в наем.

— Жаль, поп у нас стоящий, — сказал Эман.

— Кстати, — спросил Петтерсон, — как вы добираетесь до города? На автобусе?

— Нет, автобусы здесь больше не ходят, — сказал сапожник. — Раньше ходили два раза в неделю. Но, после того, как в поселке перестали останавливаться пассажирские поезда, автобус отменили, он себя больше не оправдывает… Мы теперь, когда нам надо в город, нанимаем машину. Никакой транспорт здесь больше не останавливается. Вот уже пять-шесть лет.

— Я скоро приеду обратно и заберу цветы, — сказал Петтерсон и ушел.

Петтерсон смотрел на лосей и шумевший позади них лес. Шелестели верхушки сосен и шуршали листья стоявшей рядом осины. Все вокруг шуршало и шелестело.

— Черт побери, — ругнулся Петтерсон. — Лоси и дерьмо!

Петтерсон открыл дверь ключом, вошел и разбудил Аниту.

Он поставил чайник на плиту, чтобы вскипятить воду для кофе, а Анита голая вышла на солнце.

— Прикройся! — крикнул Петтерсон. — Там, на озере, стоят двое и смотрят. Сейчас поедем в город!

— Что нам делать в городе?

— Нужно осмотреться, купить продукты. И еще водки для стариков… Представь себе, эти бедолаги ездят в город только на такси.

— Очень себе это представляю.

— Как же это? На кой ляд существует тогда Крестьянская партия, если некому присмотреть за порядком в деревне?

— Считается, что так и должно быть. Что все это издержки переходного периода.

— Переходного к чему?

— Наверное, к тишине.

— Лучше бы ты одела чего на себя.

— Смешно. С каких это пор ты стал таким стыдливым?

— Не стыдливым, — сказал Петтерсон, — а пуганым. Я стал пуганым… Я, пока стоял здесь и слушал все эти шорохи, шелест и шуршание, не на шутку испугался Сам себя напугал. Я где-то читал, что лошади обладают такой способностью — пугать самих себя. Мне теперь кажется, я их, этих лошадей, понимаю… Лоси все еще там?

— Там.

— Вот дьяволы! Заходи, скроемся от них здесь! Не хочу, чтобы они на нас глазели. Оденься!

Анита быстро оделась. Она начала красить ресницы, но Петтерсон помешал ей.

— Сегодня обойдешься без косметики. В здешних местах лучше быть незаметным, слиться, так сказать, с местностью… Какой все-таки взгляд у этой тупой скотины! У сапожника был дядя, который бы меня понял. Однажды, рассказал мне сапожник, в зимнюю ночь дяде вздумалось слиться с местностью. Он проделал во льду прорубь и сиганул в нее… Я бы ни за что не смог жить здесь зимой.

— Я тоже.

— Ты же родом из деревни?

— Как раз поэтому. Там, где я родилась, леса гораздо больше, чем здесь. По соседству у нас тоже было озеро. Холодное и черное, глубокое озеро. Когда я росла, мы держали четыре коровы. Хозяйство держалось на матери. Отец погиб в тот год, когда я родилась. Он водил автоцистерну с молоком и однажды в ледяную новогоднюю ночь отравился выхлопными газами. А я, как только закончила школу, сбежала в Стокгольм. Все, кто только мог, сбежали оттуда. Мать после этого ушла в море.

— Слушай, ты случайно не из Вермланда? Вы там, деревенские, все немного тронутые. Мать ушла в море… Что-то я о таком не слыхал. Это отцы, братья…

— А моя ушла.

— Ясно. Но меня интересовало не это.

— Ты сам спросил.

— Я спросил, почему ты не смогла бы жить здесь зимой. Я не спрашивал, почему ты не смогла жить в лесах, где родилась. А теперь, пора отсюда сматываться побыстрее! Нужно еще заехать к старикам за цветами… Мы поедем на деревенское кладбище. Мне хочется взглянуть на настоящую могилу Ингве Фрея… Все-таки не понимаю, как у стариков могла родиться эта странная идея насчет памятника старины?.. Глупо! Нет ничего скучнее памятников… Ты все же скажи, почему не смогла бы здесь жить?

— Я этих стариков знаю, — сказала Анита. — Я узнаю их глаза. Они — лишние, и чувствуют себя лишними, понимают, что все сделанное ими — ненужно и бесполезно. Я, в отличие от тебя, не боюсь леса, но не хочу видеть этих людей, положивших жизнь на клочок земли, который через пятнадцать лет зарастет лесом. Через пятнадцать лет на месте Выселок будет шуметь лес.

— И из-за этого твоя мать ушла в море?

— Нет, не из-за этого. Но стариков я знаю.

— Не такие уж они несчастные, — сказал Петтерсон. — Если человек способен на шутки вроде этого памятника старины, не такой он несчастный… Хотя кто знает… Сапожник ведь сказал, что ничего они не придумывали, а просто нашли у себя кое-что постарше их самих… Ясное дело, старость — не радость. А они — старики. Но они молодежь по сравнению с Ингве… А теперь, поехали!

— Можно я немного покрашусь?

— Нет, нельзя, — отрезал Петтерсон. — Побудем какое-то время ненормальными! Сольемся с этим ненормальным местом!.. Это ж ненормально, что сюда не ходит автобус! А чертов поп лежит себе вверх брюхом на Канарских островах.

— Нам бы лежать рядом.

— А шведское лето? Говорят, что нет ничего лучше нашего шведского лета. И что тебе нужно, если у нас здесь — и озеро с кувшинками, и лодка, и солнце.

— А сами мы едем в город.

— Конечно. Не можем же мы торчать здесь целый день! Сама должна понимать… И потом эти две скотины: они стоят и глазеют на нас. От одного их вида можно спятить… Поехали, дорогая фру, поехали!

Петтерсон пошел к машине.

— Где твоя камера? — спросила Анита.