Помоги проекту - поделись книгой:
18 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 229.
19 В русле данной статьи возможно лишь упомянуть и непосредственно теологический аспект, именно связь русского православия с учением Дионисия Ареопагита о «таинственном» апофатическом Богословии, развивающем представления о безусловной неопределимости и неописуемости Бога.
20 Интересно сопоставить численность населения разных стран в это время: Франция – 9 млн; Италия – 5 млн; Сицилия – 2 млн; Киевская Русь – 5,36 млн; Польша, Литва, эсты – 1,6 млн; Англия в 1089 г. – 1,7 млн (Урланис Б. Ц. Рост населения в Европе. М., 1941).
21 Ключевский В. Исторические портреты. С. 30.
22 Бердяев Н. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 1. С. 127.
23 Там же. С. 91.
24 Бердяев Н. Русская идея . С. 83.
25 См.: Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 253.
26 Бердяев Н. Русская идея. С. 83.
27 Там же.
28 Бердяев Н. Русская идея. С. 83.
29 Там же.
30 Там же.
31 Федотов Г. П. Россия и свобода // Знамя. 1988. № 12. С. 220.
32 Аверинцев С. Византия и Русь: два типа духовности. С. 220.
33 Федотов Г. П. Россия и свобода // Знамя. 1988. № 12. С. 220.
34 Там же. С. 202.
35 См.: Бердяев Н. Русская идея. С. 93.
36 Федотов Г. П. Россия и свобода // Знамя. 1989. № 1. С. 204.
37 Там же.
38 Бердяев Н. Русская идея. С. 128.
39 Ключевский В. О. Исторические портреты. С. 36.
40 Там же. С. 35.
41 Там же. С. 38.
42 Приведем два высказывания, вполне выражающие позиции авторов на эту тему: «Если хотите, человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив. Если же он будет постоянно счастлив, то он тотчас же сделается глубоко несчастен» (Ф. М. Достоевский). «За дверью счастливого человека должен стоять кто-нибудь с молоточком, постоянно стучать и напоминать, что есть несчастные и что после непродолжительного счастья наступает несчастье» (А. П. Чехов).
43 Бердяев Н. Русская идея. С. 104.
44 Бердяев Н. Русская идея. С. 104.
45 При таком рассмотрении вопроса Л. Толстой с его жаждой опрощения, неприятия «сложной» иерархизированной жизни и стремлением к идеальному миропорядку – действительно «зеркало русской революции», потому что является выразителем взглядов, отрицающих «мир» как зло.
46 Поэтому исследуемый в данной статье «пессимизм» русского человека точнее может быть назван «мрачным оптимизмом».
47 Здесь нельзя не вспомнить о гипотезе Сепир-Уорфа, согласно которой структура языка определяет структуру мышления и способ познания внешнего мира. Соотношение русского языка и русской истории является, возможно, наиболее убедительным доводом в пользу справедливости этой гипотезы.
48 Кульчинский Г. Безъязыкая гласность // ХХ век и мир. 1990. № 9. С. 44.
49 Кульчинский Г. Безъязыкая гласность. С. 44.
50 Там же. С. 45-46.
Комплекс прогрессивных идей типа «люди равны перед законом (или Богом) вне зависимости от своей классовой или национальной принадлежности» или «мораль в высокоразвитом демократическом обществе выше морали тоталитарного государства» как бы не требует доказательств и действительно вполне соответствует длительным периодам в жизни человечества.
Когда в такие периоды появляются те или иные регрессивные («человеконенавистнические) теории вроде «расового и классового превосходства», это кажется нелепым анахронизмом, произведением незрелого или извращенного ума, своеобразным сбоем в «поступательном движении человека к счастью». История фашизма в Германии или коммунизма в России представляется чем-то вроде массового психоза, заблуждения, ошибки развития.
Однако более или менее регулярные катаклизмы, вспышки насилия, региональные или мировые войны подталкивают нас к выводу, что у войны и мира разные законы. Эпохи веры в человека и его разум сменяются периодами сомнения или даже отвращения к человеческой натуре, способной на невиданную и неоправданную жестокость по отношению к себе подобным. Мир сменяется войной, период ренессанса периодом декаданса; мироощущение в конце, начале и середине войны различается настолько существенно, что можно говорить о разных «моделях поведения» человека в разные периоды истории.
К разряду «человеконенавистнических» теорий (а точнее, воззрений, порожденных неверием в силу человеческого разума) в разное время относились труды таких непохожих философов, как Т. Мальтус, Ф. Ницше, К. Леонтьев, О. Шпенглер, М. Хайдеггер, X. Ортега-и-Гассет и др. Единственным, что сближало их, было неверие в прогресс и в возможность накопления человечеством позитивного или нравственного опыта. Иначе говоря, ошибки и заблуждения прошлого (как и технологический прогресс) не предохраняют от повторения их в будущем. Поэтому региональные конфликты и мировые войны происходят с определенной периодичностью, вызываются не столько социальными и историческими причинами, сколько накоплением в душах агрессивности, и, принося с собой разрушение и смерть, одновременно регулируют многие процессы, в том числе нравственное осознание человеком своей природы. И той опасности, которую она представляет.
Очень часто то, что оценивается современниками как «борьба за свободу», на деле оказывается лишь реализацией скопившейся агрессивности, требующей выхода. Вот как об этом пишет Валерий Ронкин в статье, опубликованной в журнале «XX век и мир»: «Когда массами овладевает страсть к насилию – оно свершается. Конечно, всегда находятся те, кто греет на этом руки. Когда горит дом, воры пользуются пожаром, но не всякий раз они являются поджигателями, и уж точно не они виноваты в пожароопасности горящего объекта». Пожароопасна сама натура человека.
Однако война, насилие – это бумеранг. С одной стороны, войны оборачиваются горой трупов не только в стане врагов, но и среди своих, с другой – процесс насилия, убийства вызывает отвращение к себе и растрачивает былую агрессивность. Или, точнее, в процессе убывания агрессивности человек перестраивает модель поведения, сначала все больше возмущаясь ужасами войны, а потом и собой как носителем агрессивного начала. Усталость от войны способствует пацифистским настроениям, просыпается человеколюбие, люди вспоминают о традиционной морали, начинают мечтать о спокойном, мирном труде и ищут виноватых в виде своих или чужих правительств, а также тех, кто использовал их порыв к насилию в корыстных целях.
Некоторые политологи, анализируя процессы, происходящие сегодня на территориях бывшего СССР, описывают их примерно так. Развал империи, борьба за независимость отдельных республик есть следствие естественного для человека стремления к свободе. А то, что обретение независимости сопровождается вспышками насилия, которые на наших глазах перерастают в гражданские, национальные и религиозные войны локального характера, – неизбежные издержки обретения свободы не вполне готовыми к ней, не вполне цивилизованными и испорченными «долгим сидением в тюрьме» нетерпеливыми национал-радикалами. Мол, СССР – тюрьма народов, пресловутые 70 лет советской власти извратили природу человека, которому еще только предстоит вылечиться от последствий социалистической действительности. Кроме того, советская национальная политика так перетасовала народы и их территории, что теперь приходится расхлебывать кашу, заваренную 50-60 лет назад. В соответствии с еще одной версией, национальные конфликты (и националистические настроения) разжигаются бывшими функционерами-коммунистами, заинтересованными в нестабильности, срыве демократических преобразований и возврате к былой политической практике, восстанавливающей их былые привилегии.
Не ставя под сомнение реальность этих и других мотивов, нельзя не упомянуть и о следующем. Если подойти к истории с хронометром, то можно заметить, что в 60-70-е годы XX века была «пропущена» мировая война. То, что было названо «холодной войной», а также такие региональные войны и конфликты, как Карибский, война Америки во Вьетнаме, арабо-израильские войны, студенческие волнения во Франции в конце 60-х годов, чехословацкие события 1968 года, волна терроризма, захлестнувшая Западную Европу в середине 70-х годов, затяжная и кровавая война между католиками и протестантами в Северной Ирландии и т. д., – естественные следствия этой «пропущенной» войны. Скопившаяся агрессивность потребовала выхода и так или иначе реализовалась в различных конфликтах и катаклизмах.
Тоталитарный режим сдерживал не только порывы человека к свободе и справедливости, но и агрессивные порывы, которые не находили соответствующего по масштабу выхода. Не стала паллиативом и война в Афганистане – слишком далекая, локальная и непопулярная, чтобы придать агрессивным порывам осмысленный и естественный характер.
Зато распад империи и крушение тоталитарно-охранительного режима, долгое время являвшегося полюсом зла и объектом ненависти для народов и граждан, обнаружили то, о чем можно было догадываться: ненависти скопилось так много, что ей уже некуда было деваться. Природа человека такова, что он не может сказать себе и другим: моя (ваша) душа переполнена злобой, поэтому давайте кого-нибудь убьем, чтобы унять зуд души и израсходовать злобу, без чего я (мы) не смогу спокойно жить и работать. Человек нуждается в самооправдании. Его устраивает только «святая ненависть», «справедливый гнев», «праведная жажда крови» врага. Ему необходимо благородное обоснование его порывов, хрестоматийный образ «коварного» врага. Самая наивная мотивация устраивает его, если он заряжен жестокостью до предела. Именно так начинаются погромы, национальные и религиозные войны, в которых нет правых и виноватых, налицо лишь механизмы реализации накопленного зла. Выбор врага соответствует тем или иным национальным стереотипам.
В любом случае желательно, чтобы враг был рядом и чтобы он был достоин ненависти. Только в самом начале армяно-азербайджанского конфликта можно было считать, что «нецивилизованные мусульмане напали на наших братьев армян». Затмевающая разум необоснованная жестокость быстро уравняла их. «Чужой, другой, непонятный» – самый простой, наивный, но апробированный объект для ненависти. А если призвать на помощь историю, то у круговорота насилия появляется еще одно обоснование. Теперь узбеки сражаются с таджиками, таджики – с узбеками и сами с собой, грузины – с абхазами и осетинами, молдаване – с русскими казаками, а чеченцы, кажется, готовы сразиться со всем миром сразу. Готовность к самообману, невозможность признаться себе в истинных мотивах своих поступков отнюдь не отрицают наличия разумных оснований. Человек, опьяненный жаждой насилия, напоминает подчас лунатика, точно ориентирующегося на карнизе, или полусумасшедшего садиста, который, однако, не бросается с кулаками на трамвай, а выбирает себе жертву по силам. Поэтому черкесы не объявляют войну Америке, а осторожные прибалты реализуют свой комплекс агрессивности не в погромах русских, а в своем законотворчестве.
То, что происходит на наших глазах, происходило уже не раз и всегда завершалось усталостью, страхом перед содеянным и последующим периодом мира. Происходящее можно назвать перманентной третьей мировой войной, которая может приобрести всеобщий характер, а может израсходовать свою силу в региональных конфликтах. Вероятно, мораль, человеколюбие и ненависть аккумулируются в одном и том же отсеке человеческой души. Убывание желчи компенсируется человеколюбием, происходит отрезвление, и человек оборачивается с недоумением назад, не понимая, что за сумасшедшие устроили эту кровавую бойню. Историки и социологи отыскивают исторические и социальные мотивы: «Во всем виноват Гитлер, Сталин, Гамсахурдиа, амбициозность тех или иных национальных лидеров, комплекс неполноценности, вызванный былой экспроприацией той или иной территории, горечью унижения, когда одна страна была покорена другой, и т. д.».
Но так ли виновен тиран? Любая иллюзия опасна, ибо является механизмом накопления энергии заблуждения.
«Англичане и французы сделали свои выводы, страсть к насилию у них улеглась и, кажется, надолго, – пишет о последствиях Первой мировой войны уже цитировавшийся Валерий Ронкин. – В России и Германии, наоборот, популярность получил лозунг о превращении войны империали-стической в войну гражданскую.
В России война гражданская приняла поистине апокалиптический характер.
Ленинский нэп способствовал смягчению нравов, но болезнь не была побеждена окончательно. Наблюдая замашки своего непосредственного окружения, Сталин, человек честолюбивый, понял, чем он может стяжать себе всенародную любовь.
Он никого не убивал, просто он предоставил эту возможность гражданам руководимой им страны, которой они с удовольствием и воспользовались. Удовольствие было тем больше, чем больше была у палачей иллюзия безнаказанности (в отличие от гражданской войны, которая эту иллюзию не подтвердила). Надо отдать справедливость “гениальному кормчему”, было и другое отличие. Во “времена культа личности” непосредственно к убийствам была допущена гораздо меньшая часть людей, чем во время гражданской войны. Остальные должны были довольствоваться писанием доносов, скандированием лозунгов типа: “Если враг не сдается, его уничтожают”. Поэтому количество убийств на единицу времени в годы “культа” было в 2,5-3 раза меньше, чем в годы гражданской войны».
К сожалению, не выработаны механизмы безболезненной реализации человеческой агрессивности. Так, страны, которые считаются более цивилизованными, пытаются сдерживать агрессивность своих граждан, приучая их уважать законы. Способами канализации агрессивности являются и спорт, и зрелища (вспомним лозунг «Хлеба и зрелищ», где последнее и является патентованным способом сброса лишней энергии). Но бунты «черных» в Америке, подростковая преступность, война банд, бесчинства английских и прочих болельщиков, погромы и убийства «иностранных рабочих» есть проявление тех же процессов, которые в странах менее развитых и более эмоционально несдержанных происходят, естественно, более бурно.
Очевидный неуспех экуменического движения, как и трудности реального объединения Европы, многочисленные территориальные споры и претензии, до поры до времени не педалируемые правительствами, сакральное отношение к собственным национальным границам и т. п. свидетельствуют среди прочего и о том, что народы оставляют на всякий случай «чужого» рядом с собой, словно берегут материал, из которого можно будет при необходимости слепить образ врага.
Все вышесказанное не ставит под сомнение ни деятельность проповедников и миссионеров, ни облагораживающее влияние религии и просвещения, ни оправданность борьбы с предрассудками и опасными заблуждениями, но, к сожалению, все это более эффективно во время мира или в конце войны, когда сама война кажется безумием, а превалирующей чертой человека является стремление к свободе. Может быть, мир, который наконец наступит, окажется не очередным перерывом между войнами, а миром на все времена? Но как тогда быть с Апокалипсисом и Страшным судом? Бог знает.
Русская интеллигенция вступает, возможно, в самый мрачный период своего существования. Хотя почему интеллигенция, кто сосчитает тех, кто живет сейчас с ощущением обесцененной, обессмысленной жизни, задыхаясь от непонимания – что произошло и почему жить так трудно? Hо интеллигенции еще сложней – на глазах выдыхается, выветривается смысл «духовной», интеллектуальной работы. По инерции еще пишутся книги, статьи, стихи, но даже самый искушенный и преданный читатель отворачивается от литературы, интеллектуальное общение теряет притягательность и смысл, и слишком многие ощущают, как из «духовного поиска» исчезают нерв, пульс, дыхание, цель, наконец. Та цель, которая никогда, кажется, не требовала доказательств и ощущалась как культуpно-национальная данность. Зачем думать, читать, писать? – да просто иначе нельзя!
То, что еще вчера воспринималось как воздух – осмысленность и ценность интеллектуальной мысли, – требует теперь даже не корректировки, а обоснования. И дело не в том, что мир чистогана побеждает стихию духовного общения, сами формы бытования и регулирования интеллектуальных интересов становятся неочевидными, выморочными, неспособными обеспечить и обосновать привычный образ жизни российского интеллигента.
«Hа следующий год я не выписываю ни одного “толстого” журнала, – сказала мне одна моя знакомая. – И дело не только в том, что для меня это теперь дорогое удовольствие. Hеинтеpесно. Я уже в этом году не дочитала ни один до конца, так, листала. Иногда становится страшно – ведь сначала мой отец, а потом я выписывали “Hовый мир” и “Знамя” в течение 50 лет. И на мне все кончится».
Читающий, думающий гражданин России разочарован. И уже не верит в то, что печатное или устное слово, чья-то чужая или его собственная мысль в состоянии остановить (или замедлить) процесс оскудения смысла его жизни. Его обуревают эсхатологические предчувствия. Ему тошно смотреть в окно. Его ужасают «новые люди», заполонившие всю жизнь. Его собственная жизнь подчас вызывает у него отвращение. Он потерял веру в будущее, от которого уже не ждет ничего хорошего. Он утратил смысл жизни.
Если вынести за скобки повсеместное понижение уровня жизни людей гуманитарных профессий, причины разочарования русского интеллигента могут быть сведены в самом общем виде к 1) развенчанию глобальных идей, оправдывающих привычные формы бытования, и зияющему отсутствию новых идей, способных помочь вписаться в новую систему ценностей; 2) разочарованию в интеллигентском мифе о русском народе, что приводит к переосмыслению истории русской культуры и истории России вообще; 3) обостренному переживанию происходящего в России как конца всемирной истории.
Вера в особый путь России, питающая целый комплекс идей – от утопической веры в справедливость до мессианского значения России, – привела к странному восприятию русским человеком будущего и настоящего. Hастоящее – лишь черновик, эскиз, подмостки прекрасного будущего, ради приближения которого и стоит жить. А так как будущее всегда умозрительно и присутствует в настоящем как проект, значение умозрительного, пpогностически-интеллектуального начала в русском обществе было выше заботы о насущном. Оппозиция «быт-бытие» приводила к ощущению, что бытие – это мысли о будущем, духовность, а быт – лишь неизбежное настоящее, которое надо преодолеть.
Противостояние русского общества и правительства – борьба за свободу народа, парламентскую республику и воплощение утопической идеи всеобщего pавенства и благоденствия – это прежде всего борьба за свой проект будущего. Эсхатологичность сегодняшнего момента и заключается в том, что это будущее (со всеми возможными оговорками) воплощено. И дело даже не в том, что будущее, став настоящим, катастрофически разочаровало многих, а в том, что будущее – в виде временнoй координаты, особого измерения жизни – исчезло. Будущее – как перспектива, как духовное и интеллектуальное обоснование жизни – перестало существовать. Ощущение жизни в образе бесконечного настоящего – невыносимо, ибо лишает русскую культуру ее прогностического пафоса: проект будущего воплотился в реальность, а победа демократии стала не началом, а концом русской культуры.
Hадо ли говорить, что реальность не совпала с проектом. Hо самое главное и болезненное – эта реальность не оставляет места для особого пути России, ее всечеловеческой миссии. Вместо «Третьего Рима», вместо воплощения всех прекраснодушных порывов, которыми полна русская культура, будущее предстало в виде жалкого и второсортного подобия той самой усредненной цивилизации – царства посредственностей и массового вкуса, – которые высмеивались большинством мыслителей на протяжении всей истории России.
Можно сколько угодно говорить, что именно сегодняшний день основа для нормальной жизни, что некрасивая заплатка лучше красивой дырки, уродливая реальность лучше прекрасной иллюзии, но воздействие на русскую культуру утраты веры в традиционный проект прекрасного будущего – катастрофично. И приводит к пересмотру не только отношения к демократическим ценностям, но и прошлого – истории России. И прежде всего к пересмотру интеллигентского мифа о простом русском народе.
Этот миф – как часть утопической идеи – уходит корнями в воззрения на «естественного человека» как человека чистого, не испорченного цивилизацией и сохраняющего мудрые устои народной жизни. Как бы ни различались идеи западников и славянофилов по отношению к истории России и ее будущему, главной ценностью и опорой их теорий был простой «маленький» человек, ставший протагонистом русской литературы ХIХ века. Диффеpенциpовался только объект: для славянофилов им стало крестьянское начало, для западников – пролетарское. В любом случае проект «прекрасного будущего» опирался на высвобождение сознания простого человека из оков неестественной капиталистической жизни. Марксистская диктатура пролетариата отличалась от идеализации крестьянской общины тем, что в одном случае мессией был пролетарий, а в другом – сельский тpуженик, все равно «естественный человек».
Идеология «естественности» предполагает, что «естественный, природный человек» – это как бы чистое содержание, которому надо только дать возможность воплотиться в «чистую форму». Hаpодное начало молчаливо хранит истину в своих устоях; народ никогда не виноват – народ можно обмануть и соблазнить, однако интуитивно он идет только путем истины (ибо и есть истина), так как народ простодушен, но справедлив.
Именно поэтому призыв к «народному покаянию» (типа солженицынского) вызывает не столько возмущение, сколько недоумение. Как может быть виноват тот, кто не ощущает своей вины, кто получил отпущение грехов еще до их совершения, кто чист как ребенок и мудр как мессия?
Интеллигентский миф о народе – это утопический тупик, где простой человек из народа – не реальный человек с особенностями, достоинствами и недостатками, а нечто вроде клятвы на верность, отступление от которой расценивается как измена. Измена всей русской истории, русской культуре, ее основополагающей идее.
Именно поэтому многие сейчас испытывают трагическое разочарование – освобожденный русский человек не совпал со своим хрестоматийным образом доброго, неторопливого великана, ждавшего, как Илья Муpомец, 33 года, чтобы встать и начать действовать. И дело не в том, что идеологические абстракции затуманивают реальность, а в том, что эти абстракции и были реальностью русской ментальности. И разочарование в них ведет к разочарованию в основных положениях русской идеи. Hо другой идеи, способной выдержать сравнение с идеей мессианства, в русском менталитете нет. Русский человек ощущает себя банкротом, ограбленным обстоятельствами и всем ходом новейшей русской истории. Вся его духовная жизнь осталась в прошлом, которое отменено неожиданно наставшим будущим.
Hедаpом то, что произошло в России, даже некоторые иностранные наблюдатели расценивают как конец истории. Отказ России от претензий на собственный путь, конец Великой утопической идеи и переход в систему координат «парламентской демократии» западноевpопейского образца есть крушение не «коммунистической доктрины», а идеи утопизма в целом, и русской идеи – в частности. Утверждение Ф. Фукуямы о завершении идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы правления было вызвано прежде всего событиями последних лет в постпеpестpоечной России. Его вывод о победе либерализма, у которого теперь «не осталось никаких жизнеспособных альтернатив», отзывается приговором и русской идее, и человечеству вообще. У человечества не остается больше никаких проектов, за исключением одного уже воплощенного в большинстве развитых стран, и теоретически улучшить (или изменить) этот проект уже нельзя. Зачем писать, читать, думать, если духовно-умозpительной перспективы нет, а жить без духовного проекта, только ради самого существования, которое из средства становится целью, русский интеллигент не умеет.
Ощущение конца, эсхатологичность момента вовсе не обязательно объяснять комплексом вышеприведенных идей. Эти идеи могут быть неточны или даже неверны, что, однако, не меняет главного: профессия, состоявшая в том, чтобы думать и болеть за Россию, перестает быть востребованной, а мучительные сомнения интеллигента в осмысленности и необходимости его привычного образа жизни реальны в своей неоспоримой субъективности.
Что ожидает Россию в будущем, как сложится судьба ее протагониста – русского интеллигента, означает ли все происходящее конец русской истории (и конец истории вообще) или будет найден неожиданный поворот и традиционная ценность российской жизни – страсть к умозрительным построениям и духовным исканиям – обретет новый, но не менее утопический смысл? Ответ на это даст представляющееся теперь таким безнадежным будущее. Ибо, как сказал Паскаль, «ничто так не согласно с разумом, как его недоверие к себе».
Сводная сестра Золушки
Спустя почти два года после августовского путча многие ощутили, что в России не складывается нормальная жизнь. Почему?
Для нормальной жизни мало желания. Норма – это общественный договор согласия, покоящийся на добровольном признании общественных и жизнеутверждающих стереотипов, которые ощущаются как нечто естественное.
Кажется, не трудно найти правила и ценности, признаваемые если не всеми, то большинством: христианская, православная вера (раз мы говорим о России), знаменитая русская литература, уважение к труду и собственности, уважение к жизни как таковой… Абстрактно это нерушимые ценности, способные объединить, как в таких случаях говорят, «людей доброй воли»; в действительности эти ценности объединить никого так и не смогли.
Как поступало российское общество, видя, что столь очевидные для него ценности не кажутся таковыми для «непросвещенного и неразвитого» народа? Так же, как взрослые поступают с детьми – ценности объявлялись сакральными. «Святое для каждого русского светлое имя Пушкина», «только возрожденная Церковь способна возродить нравственность великого народа», «жить не по лжи» – заклинания, в основном не достигавшие цели, разбивались о гранитные волнорезы острых, но пессимистических догадок: «есть блуд труда, и он у нас в крови» (Мандельштам); «когда я слышу слово “доброта”, я беру шапку и выхожу вон» (Шаламов).
Императив долженствования, применяемый к социальной жизни, плох не только потому, что сомнителен, но и потому, что не работает. Церковь, вера, культура, язык существуют во времени и являются производными от него. Как бы ни хотелось блага для своего народа, нельзя забывать, что мы живем в эпоху кризиса христианства. Как представляется, силы христианской веры (сколько бы усилий для ее реставрации и реанимации ни предпринималось) может быть достаточно, чтобы придать смысл жизни отдельного человека, но вряд ли ее хватит для структурирования жизни государства и общества. Современному периоду христианства, пожалуй, более всего соответствует эпитет «интимный». Потому что жизнеутверждающая норма не появляется по приказу, она равнодушна к призывам, проповедничеству и культуртрегерству; она, думается, вполне может быть отнесена к явлениям физической и социальной природы и способна подчиняться их законам.
Однако, помимо жизнеутверждающих (или позитивных) норм жизни, способствующих социализации общества, существуют нормы неприятия, отталкивания, также в определенные периоды способные объединить социум. И надо сказать, что в России нормы неприятия, отталкивания всегда сплачивали людей куда более эффективно, нежели нормы положительные. Правда, подчас реакция отталкивания, неприятия вела за собой норму утверждения. Так происходило, когда появлялась внешняя сила, пытавшаяся поработить, расколоть государство и общество. Отечественные войны, которые вела Россия, всегда служили катализатором объединяющего начала.
Но в стране, особенно в конце прошлого века и начале нынешнего, активно формировались и нормы неприятия социальной несправедливости. Они основывались на жажде всеобщего равенства, вытекавшего из буквального толкования христианских заповедей (толкования, не отделяющего – воспользуемся известной формулой – мир Бога от мира кесаря). Равенства для всех вне зависимости от происхождения, состояния, способностей, труда.
Проникшие в Россию во второй половине XIX века социалистические учения лишь структурировали процессы десоциализации, в результате чего революционные потрясения происходили под путеводными звездами именно норм отрицания богатства, частной собственности, прав личности, противопоставляющей себя большинству, сословного деления (причем среди отвергаемых сословий наряду с дворянством и купечеством оказалось и духовенство). Однако если норма положительная способствует усилению социализации, то нормы отрицания, на первых порах сплачивая, пробуждая инстинкт благородного самопожертвования, впоследствии способствуют развитию агрессивной нетерпимости, социальной зависти и жестокости. Дело не в том, что Россия, как иногда утверждают, наиболее экзистенциальная страна; любая страна, где не сложилась система общепринятых социальных норм согласия, может быть сильна, мужественна, добродетельна в критические периоды (особенно когда под угрозу поставлена ее государственность) и при этом нерешительна, недаровита, слаба в нормальной жизни. Потому что нормальное и экзистенциальное поведение редко совпадают, ибо соответствуют разным законам. И подчиняются действию совершенно разных стереотипов.
На одном стереотипе, оказавшемся на пути к нормальной социализации, имеет смысл остановиться подробнее. Вспомним два эпизода из уже как бы доисторического, почти нереального (хотя прошло-то всего несколько лет!) общесоюзного съезда народных депутатов. Они похожи и по смыслу задаваемых вопросов, и по реакции на них. Первый – об ответственности и вине России перед народом Афганистана (топотом и свистом согнал съезд с трибуны Юрия Карякина, заговорившего об этом). Второй – о вине и ответственности перед народами Прибалтики и Восточной Европы (из доклада Александра Яковлева о секретных протоколах пакта Риббентропа – Молотова). В обоих случаях съезд с возмущением и почти единодушным негодованием отверг требования о покаянии.
Конечно, можно сослаться на «агрессивно-послушное большинство» или на обилие депутатов от общественных организаций, но думаю, при любом составе депутатского корпуса результат был бы такой же. Россия, скажем осторожно, была не готова к покаянию. А если сказать более жестко, то никогда и не была способна на него. Вместо признания своих ошибок – постоянное перекладывание вины на кого-то другого, на те или иные внешние причины и силы. Какой-то панический страх осознания того, что зло находится внутри нас, а не вовне. Вся российская история – поиск и беспощадная война с виноватыми, если их удавалось найти. Конечно, жить легче, если зло не растворено в крови, а есть нечто отдельное, постороннее, не вызывающее жалости. И для борьбы с ним надо сражаться не с самим собой, а с кем-то другим.
Афганистан – Брежнев; Прибалтика, Восточная Европа – Сталин. Ну а Россия и все, что делалось в ней на протяжении 75 лет – коммунисты, номенклатура, для некоторых – евреи. А стоит вернуться назад, в той же роли являются помещики, попы, немцы, японцы, белые, красные, чекисты, гэбисты и снова коммунисты. А как быть с доносительством, трусостью, потворством, соучастием, молчанием, малодушием нескольких поколений? Как-то так получается, что народ у нас никогда не виноват. А он виноват, и только он виноват. Ибо как нет человека без греха, кроме святых, которые потому и святые, что ощущают жалящий уголь греха в душе, так нет и человека, гражданина, который не отвечал бы за свой народ, свое государство.
Это, конечно, особая тема, но вспомним, что любые призывы к покаянию тут же наталкиваются на словно специально заготовленные аргументы из знакомого нам набора, где царства Бога и кесаря принципиально неразделимы. Однако преступления перед обществом или человеком подлежат суду не только Бога, но и социума. Нельзя не отметить, что в любом случае раскаяние как следствие предполагает отсутствие претензий и самооправданий. Раскаяться – значит перестать требовать что-либо от кого-либо, перестать завидовать и искать виноватых.
Сегодня многие с обидой говорят, что мы, страна победителей во Второй мировой войне, живем намного хуже побежденных Германии и Японии. Наиболее распространенные объяснения этого парадокса – мол, они, разбомбленные и разграбленные, все начали сначала, сразу вступив в эпоху новых технологий, щедро кредитуемые Америкой, а мы – всегда только дырки латаем. Суть, однако, не в технологиях, которые вторичны, а в том, что эти страны пережили катарсис покаяния и обновления, ощущая свою вину и долг перед обиженными до сих пор. А это чувства не только нравственно, но и социально очень полезные. Сравним, кстати, уровень жизни в ФРГ и ГДР, пока это были разные страны. Конечно, в одном случае – капитализм, построенный на столь необходимой частной инициативе, в другой – социализм, эту инициативу подавляющий. Но дело не только в этом: в ФРГ жили немцы, ощущавшие вину и раскаяние, в ГДР – немцы, считавшие, что виноваты не они, а те, другие. Результат известен.
Современная Россия очень похожа сейчас на сводную сестру Золушки, которая натужно старалась всунуть ногу в чужую волшебную туфельку, пытаясь заполучить чужое счастье.
Да, русская жизнь почти всегда была убога или имела привкус убожества. Это убожество социальной жизни как запах, нюанс, особую складку быта наиболее отчетливо ощущают те из русских эмигрантов, которые долго прожили в Европе или Америке, а теперь приехали обратно. И эта затхлость и есть запах скрываемого и подавляемого греха нераскаяния, и так просто от него не избавиться.
Запад рассудочнее, рациональнее, опытнее: учитывая греховность человеческой души, он пытается ограничить человека рамками условностей, не доверяя (нужно сказать, обоснованно) его природе. Запад дает каждому человеку возможность инкапсулироваться, установить необходимую дистанцию, своеобразный санитарный кордон, препятствующий излишней близости, охраняющий человека от фамильярности, запаха нутра, предпочитая жизнь достойную, но условную, в русском понимании – совершенно несвободную, просчитанную от и до, не допускающую опасного раскрепощения, зная, как часто за взлетом следует падение.
Последнее время стало модно цитировать слова французского философа, обращенные им к своему оппоненту: я не согласен с вашими убеждениями, но готов отдать жизнь за ваше право их высказывать. Вот, мол, пример благородства и терпимости, правильного системного мышления. Однако забывают (или не упоминают), что сказал эти слова Вольтер не кому иному, как своему королю Фридриху Великому. (Hе вдаваясь в весьма сложные отношения философа с прусским монархом, нельзя не посмотреть на этот эпизод и с другой стороны. Подданный говорит своему королю (читай – начальнику): «Сиp, я не согласен с вашими словами, но готов отдать жизнь не только за вас, но и за ваше право говорить что угодно». Понятно, известная цитата сразу приобретает другой смысл.)
Hо, кстати, сам Фридрих Великий дал нам пример не менее яркой «терпимости». М. Мамаpдашвили в своих «Кантианских вариациях» рассказывает об одном характерном эпизоде, имевшем место более 200 лет назад, незадолго до Семилетней войны. Фридриха Великого раздражал шум находившейся рядом мельницы, принадлежавшей разбогатевшему крестьянину. Король сначала хотел купить мельницу, затем обменять ее, на все получая отказ, а затем, устав проявлять миролюбие, пригрозил строптивому мельнику конфисковать мельницу, на что тот знаменательно ответил: «Hо в Пруссии еще есть судьи!» Король, согласно этому анекдоту, не затопал ногами, не приказал сравнять мельницу с землей, а самого крестьянина заковать в железа, а смутился. Более того, после некоторого раздумья он велел на стене своей летней резиденции выбить слова крестьянина: «В Пруссии еще есть судьи».
Какой вывод делает из этой истории наш проницательный философ – восхваляет терпение, приводит довод в пользу монархии? Нет, Мамаpдашвили говорит о «чувстве формы», «гармонии» как о непременном атрибуте нормальной политической жизни. Невозможно уничтожить зло, и тот, кто обещает это, – обманщик, лицемер или очень наивный и опасный визионер. Можно (и нужно) только сохранять равновесие, бережно относиться к «форме» жизни, которая задана не нами, и не нам ее нарушать.
Россия всегда верила в «естественного человека» и пыталась его раскрыть, раскрепостить, развязывая вместе с другими узлами и самые дурные инстинкты, страдая от этого, мучаясь, но в этом страдании, мучении живя страстно.
Поделиться книгой: