Сумерки в полдень

Лишь прочитав анкету до конца и прижав ее к столу большой, с толстыми пальцами рукой, он снял очки и выпрямился.

— Значит, не желаете ехать за границу? — спросил он, точно отказ Антона только сейчас дошел до его сознания. — А почему?

— Я же говорил, — торопливо ответил Антон, — хочу написать книгу, получить ученую степень и преподавать историю.

— Да, да, вы говорили. — Щавелев кивнул. — И любите историю, и не хотите менять ее ни на что другое.

— Да! — подхватил Антон. — И к тому же, какой из меня дипломат?

Щавелев откинулся на спинку стула и засунул ладонь за широкий ремень, туго перетягивающий его живот.

— Но почему вы думаете, что из вас не выйдет дипломата?

— Да это же яснее ясного. Дипломатия всегда была и остается уделом аристократов, а я крестьянин.

— Ну, аристократии у нас давно нет, это вы знаете, — быстро отозвался Щавелев. — Что ж, по-вашему, коли нет аристократии, значит, не должно быть и дипломатии? А? Кроме того, какой же вы крестьянин? Вы — научный работник, книгу вот пишете…

— Мой приятель Ватуев говорит, что заграничная работа не для меня. А он-то знает эту работу, потому что уже три года служит в Наркоминделе помощником Льва Ионыча Курнацкого.

— Помощником Курнацкого? — переспросил Щавелев, пристально взглянув на Антона, и заметил с иронической усмешкой: — Помощники Курнацкого нередко берутся судить о делах, в которых они мало что смыслят. — Он вздохнул и закончил: — А вот Пятов — вы тоже с ним в университете учились и занимались с немецкими рабочими — другого мнения. Он считает, что вы будете хорошим работником. И в райкоме говорят, что вы как политбеседчик и агитатор сумели найти общий язык с иностранцами и пользовались у них авторитетом. По словам Пятова, у вас с немецкими товарищами возникла настоящая дружба.

— Володя Пятов всегда переоценивал меня: ведь мы с ним большие друзья.

Пятову было поручено заниматься политическим просвещением и культурным отдыхом немецких рабочих и техников, которые в начале тридцатых годов трудились на советских заводах. Он привлек и Антона, заставив его всерьез взяться за немецкий язык: нельзя стать хорошим агитатором, не зная языка тех, с кем говоришь. Работа с немцами помогла Антону справиться с далеко не легким немецким языком и понять их самих, добиться доверия и даже дружбы, особенно со стороны старосты «Немецкого дома» — умного, проницательного мастера коммуниста Бухмайстера и его «духовного сына» Юргена Риттер-Куртица. Выходец из полуаристократической военной среды, Риттер-Куртиц приехал в Советский Союз не потому, что нуждался, как другие, в работе: он хотел, по его словам, «своими глазами увидеть новый мир, который одни горячо любили, другие яростно ненавидели». Пытливый и недоверчивый, он вначале сомневался во всем, никому не верил на слово, держался особняком, и Антон провел вместе с ним много вечеров и воскресений, прежде чем расположил Юргена к себе, заставил слушать и верить тому, что говорил его советский друг и сверстник. После прихода нацистов к власти Риттер-Куртиц неожиданно уехал в Германию, и «бдительные товарищи», среди которых был и Ватуев, потребовали у Антона ответа: с кем дружил? Ему тогда пришлось бы туго, не вступись за него Пятов, сообщивший райкому комсомола, что, «по сведениям друзей», германских коммунистов, Риттер-Куртиц, вернувшись домой, немедленно включился в антифашистскую борьбу, был схвачен, зверски избит и брошен в концентрационный лагерь. Володя Пятов великодушно приписал влиянию Антона превращение молодого немца из любознательного юноши в борца против нацизма.

— Пятов всегда переоценивал меня, — повторил Антон.

— Поэтому вы предпочитаете больше верить Георгию Матвеевичу и Ватуеву?

— Да, — со вздохом подтвердил Антон. — Ведь они говорят правду: мне и в самом деле не хватает лоска, я не умею легко и занимательно вести беседу, я неловок, и вообще мне недостает культуры, интеллигентности.

— В любом деле, в том числе и в работе за границей, важен не внешний лоск, а ум, знание, надежность человека, — сказал Щавелев. — Сейчас нам нужны за границей образованные, толковые люди, на которых можно было бы целиком положиться. Обстановка в мире сложная, напряженная и с каждым месяцем становится сложнее и напряженнее. Вокруг нас сжимается вражеское кольцо, а у нас пока еще мало сил, чтобы разорвать его. Да одной силой тут не обойдешься. Помимо дальновидной, умной политики, нужно еще досконально знать сильные и слабые стороны наших врагов, их взаимоотношения, явные и тайные противоречия, соперничество и многое, многое другое. И чтобы понять все это и уметь использовать, надо, чтобы там, на другой стороне, были свои, верные люди с острым глазом и умом. — Щавелев посмотрел в растерянно-вопрошающие глаза Антона. — И мы просим вас стать одним из этих людей. Вы пишете книгу о Дизраэли, значит, знаете Англию…

— Историю Англии… С нынешней Англией я знаком мало.

— У нас мало знатоков нынешней Англии, — сказал Щавелев строго. — И в конце концов, страны не так уж быстро меняются.

— Да, верно, — согласился Антон. — Особенно это относится к Англии. Но все же Чемберлен не Дизраэли.

— Чемберлен, конечно, калибром поменьше, и потому, зная Дизраэли, вам совсем нетрудно будет следить за нынешним премьером, понимать и оценивать его действия.

— Вероятно, — неуверенно отозвался Антон. — Вполне возможно.

Сомнения не понравились Щавелеву, и он стукнул ребром ладони по столу.

— Не «вероятно» и не «возможно», а безусловно. Был тут у меня секретарь нашего полпредства в Лондоне Грач и рассказывал, что слава этого вашего Дизраэли не дает покоя нынешним деятелям Англии. Разве не так?

— Наверно, так, — ответил Антон. — При нем Англия была владычицей чуть ли не полмира, и каждому современному английскому деятелю, наверно, хочется сыграть роль, какую играл Дизраэли.

— Ну вот видите! — воскликнул Щавелев. — Вы знаете Дизраэли, и вам нетрудно будет разгадать, чего хотят люди, которые подражают ему.

— Да, но нельзя механически переносить все из одной эпохи в другую, — возразил Антон.

— Конечно! — подхватил Щавелев. — Конечно! Вот тут вам и карты в руки.

Антон укоризненно посмотрел на Щавелева: тот упорно добивался своего — согласия Антона.

— Карты-то картами, — повторил Антон. — Но ведь и умение нужно, а я никогда не занимался ничем подобным…

— Так вы до известного времени и историей не занимались, — с усмешкой напомнил Щавелев. — А начали заниматься, и теперь ваш декан Быстровский говорит, что вы один из многообещающих молодых ученых…

— История — это другое дело, а тут — я просто не знаю, справлюсь ли…

— Справитесь! — перебил его Щавелев. — Справитесь. Только надо понять, насколько важно то, что вам будет поручено, и отдаться новому делу всем сердцем. Мы вынуждены оторвать вас от истории, от университета, потому что это дело сейчас важнее, необходимее. Вы слышали, наверно, что мы отозвали из-за границы часть наших работников: одних потому, что они слишком долго там жили и потеряли остроту восприятия; некоторых даже потому, что они не оправдали доверия и на них стало опасно полагаться. Теперь нам нужны молодые, свежие силы — коммунисты, на которых можно опереться без колебаний, с полным доверием. От вашей работы, от работы всех наших людей за рубежом, от их честности, от преданности народу, партии будут в значительной мере зависеть наши отношения с большим и враждебным внешним миром. Понимаете?

— Понимаю, — тихо ответил Антон. — Это-то я понимаю.

— А понимаете — соглашайтесь! — сказал Щавелев.

— Я согласен, — едва слышно проговорил Антон. Вспомнив о своем обещании профессору Дубравину не соглашаться на предложение ехать за границу, Антон вспыхнул и хотел было добавить слово «подумать»: мол, согласен подумать, но замешкался и промолчал.

Вероятно, Щавелев не ожидал, что его доводы столь быстро подействуют на молодого человека, и насторожился.

— Подумайте хорошенько, — предупредил он. — Вам придется уехать в чужую страну на долгое время, во всяком случае, на несколько лет. И, видимо, к любимому делу — истории — вам придется вернуться не скоро. Шаг, на который вы решаетесь, серьезно изменит вашу жизнь, и я хочу, чтобы вы видели и понимали это и делали этот шаг сознательно.

Антон покраснел еще больше, но произнес тверже и громче:

— Я согласен. Раз нужно — значит, нужно!

— Ну и хорошо!

Щавелев вышел из-за стола и, протянув Антону руку, сказал, что вечером ждет его снова — предстоит встреча с товарищем Малаховым.

— С товарищем Малаховым? — оробело переспросил Антон.

— Да, с товарищем Малаховым.

— А зачем?

— Товарищ Малахов хочет лично поговорить с вами, прежде чем окончательно решить вопрос о вашей работе за границей.

До вечера Антон ходил по московским улицам: нетерпение гнало его, как гонит ветер перекати-поле. Он не осмелился позвонить Дубравиным, хотя и обещал. Да и что он мог сообщить профессору? Антон не сдержал слова. Впрочем, этот разговор с Щавелевым не был окончательным: как еще решит Малахов?

Антон уговаривал себя не заглядывать в завтрашний день, но всеми помыслами он был в будущем. В какие голубые выси не уносила его молодая мечта! Слов нет, увлекательно изучать историю, но куда увлекательнее делать ее. Ему хотелось совершить что-нибудь такое необыкновенное, чтобы столкновения на Дальнем Востоке немедленно прекратились и семьи не получали бы больше коротких и страшных извещений о смерти сыновей, чтобы республиканское правительство Испании, которому становилось все тяжелее, одержало скорую победу, чтобы нацисты — главные носители бациллы беспокойства в Европе — утихомирились наконец и оставили своих соседей в покое. Хорошо, конечно, читать лекции и видеть с кафедры обращенные к тебе восторженные молодые лица, но во много раз лучше произносить умные, яркие, полные сарказма и неотразимых доводов речи с трибуны Лиги наций в Женеве, о которых заговорили бы в Москве, в Европе, во всем мире!

В приемной Малахова вечером, когда пришел Антон, сидели на стульях, поставленных вдоль стены, человек десять-двенадцать. Пожилые люди с усталыми, озабоченными лицами очень походили на бывших военных: они были в кителях или гимнастерках, перетянутых ремнями, в галифе или брюках цвета хаки, заправленных в высокие сапоги. Каждый держал на коленях толстую, набитую бумагами кожаную папку. По мере того как посетители поодиночке исчезали за двустворчатой, обитой темно-коричневой кожей дверью, приемная пустела. Когда последний обладатель толстой кожаной папки вышел из кабинета Малахова, секретарша — седая, с моложавым, загорелым лицом женщина — скрылась за дверью и, выйдя в приемную, сказала Антону:

— Одну минуту…

Она позвонила, как догадался Антон, Щавелеву.

— Лев Ионыч у вас? Тогда заходите к Михаилу Сергеичу, — сказала она.

Через несколько минут дверь приемной распахнулась, впустив Щавелева. Он нес под мышкой толстую кожаную папку, лицо его было усталым и озабоченным. Мельком взглянув на Антона, он прошел в кабинет. За ним следовал человек, которого Антон не успел рассмотреть. Заметил только, что тот был низкорослый, коренастый, синий костюм ладно сидел на его плотной фигуре. Антону запомнился его затылок: над белым ободком крахмального воротничка нависала розовая складка, ярко-рыжие волосы плохо прикрывали круглую лысинку. Это был начальник Ватуева Лев Ионыч Курнацкий.

Через несколько минут статная фигура Щавелева появилась в дверях.

— Карзанов! Заходите!

Почти от самой двери, в которую вошел Антон, тянулся длинный, отполированный до зеркального блеска стол. Он простирался в дальний конец большой комнаты и почти упирался в другой, письменный стол.

В проходе между столами, оживленно разговаривая, стояли двое: Антон узнал Малахова, которого видел несколько раз, вторым был Курнацкий. Малахов повернулся к идущему по ковровой дорожке Антону и сделал шаг ему навстречу. Серый, застегнутый на все пуговицы китель не скрывал его грузной полноты, а жесткий воротник, охватывающий шею, круто подпирал, как бы выдавливая вперед, крупный, тщательно выбритый подбородок. Лицо было желтовато-бледным и обрюзгшим. Усталые глаза смотрели внимательно и строго. Руки у Малахова были маленькие, с пухлыми, теплыми ладонями, но пальцы обхватили руку Антона цепко и сильно. При этом Малахов пристально заглянул ему в глаза и улыбнулся. Улыбка теплилась только на губах, совершенно не затрагивая властных серых глаз, продолжавших деловито и холодно изучать, наблюдать за оробевшим молодым человеком. Его умные, проницательные глаза видели больше, чем полагали некоторые подчиненные, а мозг, как великолепная картотека, хранил самые нужные сведения почти во всех областях человеческих знаний, важнейшие даты, имена, цифры.

Малахов показал Антону на кресло за длинным, столом, Щавелеву — поближе к себе. Курнацкий расположился — именно расположился, развалившись в кресле, — по другую сторону стола. Его отливающие начищенной медью волосы были редки на темени, крупные веснушки густо усыпали высокий с залысинами лоб, щеки и большой нос. Точно возмещая раннюю потерю волос, природа наградила его необыкновенно широкими, кустистыми рыжими бровями; сросшиеся на переносье, они захватили почти треть лба и топорщились, завиваясь на кончиках, словно гвардейские усы. Под бровями раздраженно поблескивали красивые черные глаза.

Малахов и Курнацкий многозначительно переглянулись, точно говоря: «Ну, этот Карзанов не бог знает какая находка!» Курнацкий презрительно оттопырил свои красные, точно смоченные вишневым соком, губы и укоризненно посмотрел на Щавелева: стоило из-за такого беспокоить столь занятых и ответственных людей! Вероятно, более из вежливости, чем из любопытства, Малахов спросил Антона о родителях и братьях. Антон ответил, что родители и два младших брата в колхозе, третий брат — в Красной Армии.

— Скажите, ваш брат, который служит в армии, доволен армейской жизнью? — спросил Курнацкий, удивив Антона своим вопросом.

Но он ответил спокойно и исчерпывающе:

— Думаю, что доволен. До марта он командовал учебным взводом, в марте стал помощником командира роты, а совсем недавно его сделали комроты. А ведь ему еще и двадцати четырех лет нет…

— Быстро у нас молодежь поднимается, — заметил Курнацкий с явным самодовольством, словно это была его личная заслуга. — Двадцать четыре года, а он уже — по-старому — штабс-капитан.

Малахов одобрительно улыбнулся: замечание Курнацкого понравилось и ему. Взглянув на Антона, он спросил, нет ли у него родственников или друзей за границей.

— Родственников нет, а друг — Владимир Пятов — работает в Берлине.

— Второй секретарь нашего полпредства, — быстро подсказал Щавелев, едва властные глаза Малахова вопрошающе нацелились ему в лицо.

— И еще Тихон Зубов, — вспомнил Антон и покраснел: он забывал о Тихоне, хотя тот был верным, постоянным и преданным, даже беззаветно преданным, другом. — Он корреспондент там…

Щавелев наклонил голову в знак того, что знает этого Зубова, а Курнацкий неодобрительно заметил:

— Полпред говорит, что Зубов корреспондент неплохой, но со странностями: одно рисует только в черном, другое только в розовом свете.

Он укоризненно посмотрел на Антона, словно тот был виноват в странностях Зубова.

— А Двинский, советник, отзывается о нем очень хорошо, — вкрадчиво, но твердо возразил Щавелев, адресуясь к Малахову. — А он опытный человек, и глаз на людей у него верный.

Курнацкий резко переменил позу.

— Двинский, Двинский, — раздраженно повторил он. — Носитесь вы со своим Двинским как с писаной торбой, а ведь мы едва не отозвали его за притупление бдительности.

— И сделали бы большую ошибку, если бы последовали вашему совету.

Малахов взглянул на Щавелева, точно приказывал не возвращаться к старому спору, помолчал немного, потом взялся своими пухлыми руками за край стола, давая понять, что теперь начинается главный разговор.

— Вы следите за тем, что делается ныне в мире, и в частности в Европе? — спросил он, требовательно посмотрев на Антона.

— Не очень внимательно.

— А почему не очень внимательно? — еще тише спросил Малахов. — Ведь международные отношения — ваша специальность.

— История международных отношений, Михаил Сергеевич, — торопливо уточнил Антон. — История… В основном — прошлый век…

— А вы не пытались сравнивать, как говорил поэт, век нынешний и век минувший? История, как известно, повторяется. Может быть, такое сравнение помогло бы лучше понять, что происходит ныне.

— Вполне возможно, — подхватил Антон и, вспомнив, что говорил Щавелев, добавил тверже: — Даже вероятно. Думаю, нам легче понять нынешние замыслы Чемберлена, сравнивая его действия с поведением Дизраэли на Берлинском конгрессе, когда тот вступил в тайный сговор с Бисмарком против России.

— Сравнил облезлого кота с волкодавом! — насмешливо воскликнул Курнацкий. — Дизраэли был великий государственный деятель, которого не любили, но боялись все правители тогдашней Европы, а этот просто трус… Стоило Гитлеру публично потребовать, чтобы Идена прогнали с поста министра иностранных дел, и в ту же ночь Иден подал в отставку, а Чемберлен тотчас принял эту отставку. Жалкий демагог Муссолини захотел, чтобы министром вместо Идена стал Галифакс, и Галифакс стал министром.

— Вы несколько упрощаете дело, Лев Ионыч, — заметил Малахов, повернувшись к Курнацкому, и улыбнулся, хотя его глаза, за которыми Антон теперь особо следил, остались внимательно-холодными. — Чемберлен убрал Идена и заменил его Галифаксом потому, что этого требовала его собственная политика.

— Если упрощаю, то не очень сильно, — возразил Курнацкий. — Уважающий себя и свою страну деятель не допустил бы такого совпадения, хотя бы во времени. Излишняя угодливость хороша для лакеев, а не для премьера великой державы.

— Вероятно, со стороны Чемберлена это выглядит как ловкий и многозначительный ход в политической игре. Галифакс был осенью прошлого года у Гитлера и, как мы теперь знаем, благословил его поход на Восток. Назначив Галифакса министром иностранных дел, Чемберлен как бы дал понять Гитлеру: «Действуй, дорога на Восток открыта!»

— Лицемеры! — бросил Курнацкий. — Этот Галифакс, как плохой трагик на сцене, схватился за голову, когда ему сказали, что германская армия за один день оккупировала Австрию. «Ужасно! Ужасно! — стонал он. — Я никогда не думал, что они сделают это».

— Лицемерие — родная сестра обмана, — заметил Малахов. — А дипломатия, как они ее понимают, немыслима без обмана. И в последнее время в Лондоне лицемерят и обманывают особенно много.

— Не политика, а хождение по проволоке в цирке! — сказал Курнацкий, сверкнув глазами на Антона. — Эквилибристика!

Малахов снисходительно улыбнулся, прощая такую горячность, но не позволил отвлечь себя от занимавшей его мысли.

— Вы знаете, что происходит сейчас в мире, — продолжал он, поглядывая на Антона. — В Китае идет война, в Испании идет война, в центре Европы война чуть было не вспыхнула в двадцатых числах мая. Факел зажжен, им размахивают, стоя у пороховой бочки, а три великие державы — Франция, Англия и мы — располагают силой, чтобы остановить руку с факелом, даже погасить факел, но пока ничего не сделали. Наши призывы к совместным действиям остаются…

— …гласом вопиющего в пустыне, — подсказал Курнацкий, едва Малахов запнулся.

— Да, гласом вопиющего в пустыне, — повторил Малахов вяло: вероятно, он искал другие слова. — Мы не получили должного отклика. Пять лет мы добиваемся создания системы коллективной безопасности, и до сих пор…

— Ни системы, ни безопасности, — снова перебил Малахова Курнацкий. И губы его тронула ироническая усмешка. В этом кабинете Курнацкий чувствовал себя, как показалось Антону, слишком непринужденно: он был на дружеской ноге с Малаховым и, как видно, старался дать понять это Щавелеву, который противился попыткам Курнацкого сосредоточить в своих руках подбор людей для работы за границей. Пользуясь дружеским покровительством Малахова, Курнацкий стремился навязать свою волю не только подчиненным, о чем частенько намекал в разговорах с друзьями Игорь, но и всем, кто так или иначе соприкасался с ним, и в большинстве случаев это удавалось ему.

— Да, до сих пор практически ничего не добились, — сказал Малахов. — Наши предложения находят либо «преждевременными», либо «слишком радикальными», либо «нереальными». Образно говоря, чтобы вырваться на простор, Гитлер последовательно, открыто и грубо разрушает политический забор, построенный Францией вокруг Германии с помощью Версальского договора. Наши усилия создать новую систему мира и безопасности в Европе, которая помешала бы Гитлеру вырваться на этот простор, не поддерживаются Лондоном и Парижем.

Антон внимательно и даже благоговейно всматривался в полное, желтовато-бледное лицо Малахова: он впервые слышал такое простое и глубокое объяснение сложной европейской обстановки. И такое откровенное. Почти ежедневно он читал, что старания создать систему коллективной безопасности вот-вот увенчаются успехом. В газетах броско подавались высказывания то одного, то другого видного деятеля: они одобряли, поддерживали, благословляли систему коллективной безопасности. Казалось, что эта система вот-вот вступит в действие, преградив путь всем тревогам и угрозам.

Малахов задал еще несколько вопросов Антону и поинтересовался у Курнацкого, нет ли вопросов у того. Курнацкий заглянул в лежащую перед ним анкету Антона и, закрыв ее, сказал:

— Тут написано, что вы владеете немецким и английским языками.

Антон поспешно наклонил голову.

Курнацкий, насмешливо прищурив глаза, спросил: