Помоги проекту - поделись книгой:
В течение всего 1943 года Беззаботинская артиллерийская группировка немцев была наиболее опасна для города. При этом надо заметить, что немецкая артиллерия в 1943 году действовала активнее, чем в предыдущий период блокады. Согласно статистике, в 1943 году Ленинград подвергался артиллерийским обстрелам общей продолжительностью 844 часа. По городу было выпущено 66 834 снаряда. От артиллерийского огня погибло 1410 и было ранено 4589 человек.
Такое положение дел не могло оставаться без внимания руководства страны. Вот как об этих событиях написал в своих воспоминаниях командующий авиацией дальнего действия, главный маршал авиации Александр Евгеньевич Голованов:
Как раз с одного из этих вылетов и не вернулся бомбардировщик, обломки которого мы нашли в лесу под деревней Гостилицы… После установления экипажа я начал собирать всю доступную информацию о личностях погибших. Согласно найденным сведениям, экипаж начал свою боевую деятельность с 19.07.1943 года. За время до момента гибели он успел поучаствовать в следующих боевых вылетах, отмеченных в наградном листе Шабунина В. П. орденом Красного Знамени:
— в ночь на 08.08.1943 года экипаж бомбардировал немецкие укрепленные позиции в районе станции Мга. В ходе выполнения этого задания самолет попал в зону зенитного огня, получив 33 пробоины. Однако, несмотря на это обстоятельство, боевое задание было выполнено успешно;
— в ночь на 14.08.1943 года экипаж совершал вылет на бомбардировку железнодорожной станции Божково. В результате их бомбометания на станции «возник большой пожар и взрыв огромной силы»;
— в ночь на 19.08.1943 года экипаж участвовал в уничтожении большого количества войск противника в районе населенного пункта Алферово. После сброса бомб в районе цели произошел сильный взрыв;
— в ночь на 20.08.1943 года экипажем была произведена бомбардировка огневых позиций немецкой артиллерии на Ленинградском фронте. В результате бомбардирования цели возник большой очаг пожара и произошел сильный взрыв.
При всем желании, мне не удастся описать последний боевой вылет экипажа и связанные с ним события лучше, чем это сделал в своей книге «Под крыльями — ночь» Герой Советского Союза, командир эскадрильи 16-го Гвардейского авиаполка дальнего действия, Степан Иванович Швец. С позволения читателя, я приведу здесь отрывок из упомянутой книги:
«…В августе Ленинград по-прежнему подвергался артобстрелам и налетам вражеской авиации. Командование разработало план разгрома дальнобойной артиллерии противника, стоявшей у стен города. Осуществить эту акцию должны были наши бомбардировщики, но мешала нелетная погода. Мне было поручено лидировать в этом полете, то есть я первый должен был обнаружить цель и осветить ее с воздуха САБами (светящимися авиабомбами) и на земле — зажигательными бомбами.
Мне уже несколько раз давали задание разведать погоду в районе Ленинграда. Если погода благоприятствовала, я должен был ожидать в стороне, чтобы начать бомбометание к прилету основной группы, в точно назначенное время. В случае плохой погоды земля перенацеливала всех на запасную цель. Чаще всего происходило последнее.
Наконец благоприятный момент настал. Метеорологи заверили, что погода над целью хорошая, и мы вылетели на ответственное задание.
Маршрут проходил восточнее Ленинграда, затем мы должны были обойти Ленинград с севера и заходить на цель через Финский залив. Насколько я помню, дальнобойная артиллерия гитлеровцев располагалась на Беззаботинских высотах. Отбомбив, мы должны были возвратиться обратно тем же маршрутом. Расчет строился на внезапности налета.
Заданная высота — две тысячи метров. Погода прекрасная, безоблачно. Обошли город с севера. Под нами — глубокий мрак, лишь изредка мелькают синие вспышки — искрят бугели трамваев.
Наземная служба наведения указывает боевой курс. Лечу над Финским заливом. Уверен, что гитлеровцы нас не ожидают. Внезапно небо впереди озаряется густыми трассами заградительного огня, простирающимися значительно выше моей высоты. Поскольку огонь ведется в основном мелкокалиберной артиллерией, быстро начинаю набирать высоту, чтобы при входе в зону огня иметь хотя бы три тысячи метров.
Сообщив обстановку на землю, испрашиваю высоту бомбометания три тысячи. Земля передала такое распоряжение всем экипажам. Вот и цель. Сбрасываю осветительные устройства и зажигательные бомбы. Цель освещена. Посыпались бомбы всех назначений с других самолетов. Море огня в воздухе, бушующий шквал на земле. Надо было возвращаться обратным курсом, но сзади настоящее пекло, да и опасность столкновения не исключена — режим высоты не всеми выдержан. Я взял курс прямо через цель на Новгород и попросил разрешения у земли возвращаться всем экипажам этим маршрутом. В правом крыле зияла пробоина от прямого попадания снаряда. Второй разорвался снаружи у фюзеляжа, и осколки изрешетили обшивку. Но жизненные центры целы, и мы, удовлетворенные результатами работы, взяли курс на свою базу.
Цель поражена. Задание выполнено. Но из этого полета не вернулось несколько экипажей.
За день все машины были отремонтированы, и ночью мы снова пошли на ту же цель. На сей раз огонь зенитной артиллерии был слабее — видимо, сказался результат вчерашней бомбардировки. Но на подступах к цели мы заметили вражеские истребители. После бомбометания и выхода из зоны обстрела мой самолет подвергся атаке одного из них. Максимов открыл огонь из пулемета, затем я нырнул вниз, и истребитель исчез из поля зрения: то ли был сбит, то ли потерял нас из виду.
И вот с этого боевого полета в ночь с 22 на 23 августа не вернулся экипаж летчика Шабунина. Владимир Шабунин был молод, но имел уже немалый опыт. Я любил этого русоволосого красавца с серьезным выражением лица и мужественной осанкой. Его постоянная внутренняя собранность, четкость докладов побуждали и меня в разговоре с ним быть более подтянутым, чем обычно. Известие, что он не вернулся, буквально сразило меня. Но я всё еще не терял надежды. Трудно было поверить в его гибель.
Но на войне как на войне. Мы уже недосчитывались многих прекрасных товарищей.
Однажды рано утром, едва я уснул после боевого полета, будит меня старшина эскадрильи Шкурко.
Что случилось? — спрашиваю, зная, что он зря не разбудит.
Не знаю, что и делать, — сокрушенно сказал старшина. — Приехала мать Шабунина из Архангельска. Навестить сына…
Меня словно током пронзило. Я вскочил с койки, не знаю, что делать, с чего начать. Шкурко ждет распоряжения.
— Поместите ее в комнате сына, я сейчас оденусь и приду.
Откровенно говоря, я боялся этой встречи. Боялся неизбежных слез убитой горем матери, чувствовал, что и сам не выдержу, расплачусь. Но деваться было некуда. Вошел, поздоровался, представился.
Представительная средних лет женщина, былую красоту которой не смогли стереть годы, протянула мне руку, назвала себя:
— Шабунина Зинаида Ефимовна.
К моему удивлению, она держалась стойко. „Неужто еще ничего не знает?“ — подумал я.
Нужно было о чем-то говорить. „Как доехали? Наверно, устали в дороге“, — обычные, стандартные вопросы при встрече незнакомых людей.
— Сейчас я вас провожу в столовую, — продолжал я. — Отдохнете… потом расскажу вам о Володе.
— Я всё знаю, товарищ командир. Я осекся на полуслове.
— Не надо меня успокаивать, — продолжала Зинаида Ефимовна. — Я знаю, что мой сын не вернулся с боевого задания из-под Ленинграда. И если его полет принес хоть малейшее облегчение жителям города, я приму и эту жертву…
Накрепко запомнился мне этот маленький монолог Зинаиды Ефимовны. Внешне она казалась спокойной, но я чувствовал, что творится под этим напускным спокойствием. Непрошеные слезы вот-вот выдадут мое волнение, к горлу подступил ком.
— Одну минутку, — сказал я и вышел из комнаты.
Когда волнение немного улеглось, я снова вернулся в комнату, и разговор продолжался уже более спокойно.
Зинаида Ефимовна рассказала о своей семье. Жили они до войны с мужем в Ленинграде, Володя у них — единственный сын. Муж сейчас служит комиссаром укрепрайона на небольшом островке, а она эвакуировалась в Архангельск. Я со своей стороны рассказал всё, что знал о ее сыне как боевом летчике.
Устроили мы ее в комнате, где прежде жил со своими товарищами Володя. Три дня она терпеливо ждала. На четвертый решила уехать.
Не знаю почему, но мне захотелось удержать ее. Пускай побудет у нас еще немного. Трудно сказать, на что я рассчитывал, откладывая отъезд Зинаиды Ефимовны. Пообещал и билет достать, и отвезти к поезду, только бы она погостила еще дня два. Она согласилась. Она осталась ждать сына, а его всё нет. Где он? Что с ним?
…Шабунин вылетал на боевое задание в составе экипажа, сформированного еще в школе. Все были хорошо слетаны, друг друга понимали с полуслова. Боевой курс. За минуту до сбрасывания бомб в правом крыле разорвался снаряд, и оно загорелось. Неизбежен взрыв бензобаков. Ситуация крайне опасна, но вот-вот цель. Штурман М. Л. Носовский просит летчика продержаться на боевом курсе еще полминутки, и бомбы будут сброшены в цель. Летчик выдерживает боевой курс. Бомбы сброшены. Выбрасываться на парашютах здесь нет никакого смысла, и Шабунин разворачивает самолет в сторону Ораниенбаума — там наша земля. Уже самолет на прямой.
Еще немного — и линия фронта, линия, которая сейчас называется „Зеленым поясом славы“.
Километров пять осталось. Крыло пылает ярким пламенем и тут… Взорвался бензобак, крыло отвалилось, самолет беспорядочно падает, и летчика то прижмет к колпаку, то бросит обратно. Летели на высоте четыре тысячи метров в кислородных масках, теперь маска только мешала, не давала возможности сориентироваться, сковывала движение.
Опять сильно прижало к колпаку и… Всё затихло. Кабина развалилась, и летчика выбросило в пространство.
Очнулся он от резкого рывка. Над головой — белый купол парашюта. Когда и как выдернул кольцо вытяжного тросика парашюта, не помнит.
Приземлился в лесу. Парашют повис на дереве, летчик болтался на стропах. Прислушался. Кругом — тишина и непроглядная темень. Начал отстегивать парашют. Спрыгнул на землю. Теперь надо поскорее уходить от места приземления, от предательски белеющего купола парашюта на дереве. Сориентировавшись по звездам, Шабунин взял направление на северо-запад.
Эти пять километров до линии фронта преодолевал пять суток. Есть нечего. Плитка шоколада давно съедена. Довольствовался подножным кормом. Пробирался больше ночами, днем пережидал. Старался избегать встреч с немцами.
Но вот однажды, на рассвете, выйдя на опушку леса, он неожиданно наткнулся на немца. Может быть, это был часовой. Где-то вверху каркнула ворона, и немец поднял голову. Стоило ему опустить голову — увидел бы перед собой русского и тогда…
Шабунин взвесил это и мгновенно принял решение. Убегать обратно — треск валежника может выдать, и он спустил курок. Немец начал безмолвно оседать, прислонившись к дереву и держась рукой за грудь, а Шабунин убежал дальше.
Лес начал редеть… Вот и кустарник кончился, впереди открывалась большая поляна. По всем признакам — передний край обороны фашистов.
Было раннее утро. Маскируясь за кустиком, осмотрелся. Справа виден небольшой домик. Из него вышел немец, прислонился к дереву. Ближе слева стоял сруб-блиндаж. Из него вышли двое с автоматами и пошли влево в глубь леса.
Выждав немного, Шабунин приблизился к блиндажу, прислушался. Тихо. Осторожно вошел — никого. На столе какие-то банки, видимо, консервы, на полу, почти у самого входа, — ящик с гранатами. Взяв две гранаты с длинными деревянными ручками, вышел и снова нырнул в кустарник. Никого. Впереди, за поляной, виднеется длинный плетень. Решил пробраться к нему. Открытое место переполз. Это был не плетень, а густой частокол-изгородь толщиной больше метра. В частоколе обнаружил отверстие; деваться некуда — уже светло, и он нырнул вовнутрь.
В трех метрах от изгороди лежала куча сухого хвороста. Подлез под край кучи и стал прислушиваться. По ту сторону частокола послышалась немецкая речь. Немцы увидели лаз, через который недавно пробрался Шабунин, заделали его и пошли дальше, возбуждённо переговариваясь.
Немного успокоившись, Шабунин начал наблюдать, что же впереди, по ту сторону кучи хвороста. В нескольких метрах от кучи — обрыв. За ним — широкая низина, поросшая зеленой и, видимо, никем не топтаной травой, а вдали, метрах в ста пятидесяти, за низиной возвышается холм, поросший густым лесом. Через него к горизонту по центру проходит просека. Невдалеке в траве виднеется часть спиралеобразного проволочного заграждения. Вдоль обрыва ходят навстречу друг другу два часовых. Они то сходятся, то расходятся. Их не видно, но слышны их шаги и короткие реплики. Справа и слева над обрывом видны две пулеметные установки. Людей возле них не видно.
Всё осмотрено и изучено. Намечен план преодоления последнего, как ему казалось, препятствия. Нужно только дождаться ночи.
Глубокая ночь. Выждав, когда часовые, по его расчетам, находятся в наибольшем отдалении друг от друга, Шабунин тихо выбрался из своего убежища и спрыгнул с обрыва. Упал. Поднялся и — вперед, в траву. Трава оказалась в человеческий рост. Позади оставался предательский след в траве.
Проволочный вал выше человеческого роста. Нашел стык крестовин. Ступил на конец перекладины, соединяющей крестовины. Она не выдержала, обломилась. Послышался треск, но Шабунин уже по ту сторону заграждения. Упал на четвереньки и наткнулся на какой-то провод. Пощупал — идет в землю. „Мины“, — мелькнуло в голове, но деваться некуда. Лучше рисковать наткнуться на мины, чем живым попасть в руки врага. Пополз дальше. Впереди снова небольшой обрыв, протекает ручеек. И только спрыгнул с обрыва, как заговорили оба пулемета, послышался гвалт. Трассирующие пули пролетали через него и впивались в противоположный берег ручейка.
Через ручеек лежало бревно. Выждав, пока замолкли пулеметы, Шабунин перескочил по бревну и побежал дальше, к просеке. А за ним уже следовала погоня. Бежал что было силы, не обращая ни на что внимания.
Вот уже и начало просеки. Трава кончилась, бежать стало легче. Но немцы настигали. Силы на исходе. От перенапряжения в глазах темнеет, ноги отказываются служить. Немцы действовали осторожно, но мобильно. Путь впереди они прочищали гранатами, освещали ракетами. Одна граната разорвалась буквально рядом, но за кустом. Осколком попало в голову, но голова, кажется, цела. Во время взрыва гранаты он бросился на землю и пополз. Немцы почти рядом. Деваться некуда.
Сбоку вдоль просеки тянулась чуть заметная канавка, небольшой кювет, видимо, для стока воды. Шабунин лег в канаву лицом кверху. Голова упиралась в дерево, как в подголовник, а рядом оказалась низенькая корявая береза, она немного прикрывала его со стороны просеки.
От сильного бега не мог отдышаться, сердце стучало, как молоток по пустой коробке. И только улегся, как тут и немцы. Они расположились на просеке и начали палить из автоматов в обе стороны от просеки. Им вторили расположенные на обрыве пулеметы. Во время паузы в стрельбе один немец подбежал вплотную к Шабунину, положил автомат на сук березки буквально над самой грудью и начал палить. Стоило поднять руку — можно схватить ствол автомата. Слышно было сопение немца. Его можно легко пристрелить, но что это даст? Сдержался.
Стреляли долго, с паузами. Меняли диски, а он всё лежал, терпеливо ждал, не меняя положения. Чувствовал боль в голове, долго терпеливо ждал.
Расстреляв все диски, фашисты ушли. Начался спад напряжения, клонило в сон. Нет, этого допустить невозможно. Снизу холма немцы начали прочесывать лес, стрелять из автоматов. Шабунин, выбрав удобный момент, поднялся и двинулся дальше. По ту сторону холма оказалось болотистое место, поросшее кустарником. Кажется, ушел. Кажется, безопасно. Теперь бы только уснуть. Но кругом мокро, все кусты в болоте. Наконец выбрав куст, где было относительно сухо, прилег и мгновенно отключился, погрузившись в глубокий сон.
Спал без сновидений. Проснулся уже во вторую ночь. Сразу же восстановил всё в памяти, двинулся дальше. Уже на рассвете снова наткнулся на проволочное заграждение. Перелез. Мучила жажда. Впереди поле усеяно воронками от снарядов. Пополз от воронки к воронке в поисках воды. Воронки были в большинстве свежие, и воды в них не было. Наконец нашел воду, напился, отдохнул. Осмотрелся. Рассветало. Впереди недалеко видна была отдушина землянки и слышно бормотанье, но трудно было определить, свои или чужие. Приготовил гранаты, залег и начал выжидать. Дождавшись рассвета, убедился, что это свои, и обнаружил себя. Далее всё просто…
— Ну, парень, тебе повезло, ты в рубахе родился, — сказал майор, когда Шабунин рассказал, как он добрался к ним. — Ты второй, кто прошел минированное поле — немецкое и наше. Первый тоже был летчик. А остальные, кто пытался пройти, все подрывались на минах. Тебя, видимо, спасли свежие воронки.
Приняли хорошо, накормили, оказали необходимую помощь, созвонились со штабом ВВС, и через Кронштадт и Ленинград Шабунин отправился в Москву, а затем и в часть.
Из всего экипажа в живых остался только Шабунин. Остальные, видимо, не сумели выбраться из беспорядочно падавшего самолета. Погибли его боевые друзья — штурман Моисей Лазаревич Носовский, стрелок-радист Иван Матвеевич Кольцов и воздушный стрелок Иван Адамович Петрушин.
Все сроки истекли. Ждать больше не имело смысла, и Зинаида Ефимовна собралась уезжать. Я уже готовился проститься с нею, когда дневальный позвал меня к телефону.
Звонили из штаба корпуса.
— Получена телефонограмма из Ленинградского штаба ВВС, что летчик Шабунин жив, здоров и выехал в свою часть.
Какая радость, какое счастье, что Зинаида Ефимовна не уехала!
Только я положил трубку, чтобы бежать порадовать мать, как снизу послышался шум, гвалт. Смотрю — по лестнице поднимается сияющий Володя Шабунин, а за ним целая вереница друзей…
Я встретил его на площадке. Он уже знал о приезде матери. Комбинезон весь в клочьях. Оборванный, заросший, исхудавший, но сияющий от встречи с друзьями, от предстоящей встречи с матерью, он вошел в дверь.
— Мама!..
Она бросилась навстречу сыну и разрыдалась. Это были слезы матери. Я потихоньку вышел, прикрыл за собой дверь и с уважением подумал: какая сильная натура! Видимо, с этой женщины нарисован волнующий плакат „Родина-мать зовет“…».
Надо сказать, что картина гибели самолета, описанная Степаном Ивановичем, полностью совпадает с нашим представлением о ней, составленным по результатам работ, проведенных нами на месте его падения. Даже тот факт, что один из моторов вместе с крылом горел еще в воздухе, а второй, даже при падении, продолжал работать, полностью подтвердился.
Согласно документам из ЦАМО, Владимир Павлович приземлился на парашюте северо-восточнее деревни Гостилицы. Линию фронта перешел 28 августа в 4:30 утра в районе горы Колокольня, а в 16:00 8 сентября он вернулся в расположение полка на подмосковный аэродром Монино. Остальные члены экипажа числятся в документах полка пропавшими без вести…
Все сошлось — место падения самолета находится на бывших немецких тыловых позициях северо-западнее деревни Гостилицы, а среди обломков самолета нами были обнаружены останки троих членов экипажа. Полностью удостоверившись в том, что найденные нами останки принадлежат именно Носовскому, Кольцову и Петрушину, мы приступили к поиску их родственников.
Продолжая повествование, я не могу не упомянуть о дальнейшей военной судьбе выжившего после гибели друзей летчика. Информацию о его боевой деятельности я почерпнул из нескольких воспоминаний летчиков, а также из архивных документов.
Вот что написал о службе Шабунина Степан Иванович Швец:
«…Проводив мать, Володя Шабунин снова включился в боевую работу. Экипаж у него подобрался хороший. Штурман Московский, высокий, худощавый, с приятным симпатичным лицом, был умницей, прекрасным штурманом и бомбардиром и имел некоторый опыт в области аэрофотосъемки. Самолет оснастили фотоустановкой. Снимки местности были настолько удачны, что вскоре экипаж Шабунина — Московского заслужил репутацию лучшего в корпусе по аэрофотосъемкам. После войны мне рассказывали, что снимки, сделанные этим экипажем, демонстрировались в одной из военных академий как образцовые.
Часто самолет Шабунина возвращался с осколочными и пулевыми пробоинами, иногда на одном моторе, но задание неизменно выполнялось. Экипаж был слетан, каждый в совершенстве знал свое дело.
22 июля 1944 года было получено задание бомбить скопление живой силы и техники врага в районе города Борисова. На самолет Шабунина вместо постоянного члена экипажа Удода посадили молодого стрелка для ознакомления с боевым полетом. После бомбометания и фотографирования цели Шабунин возвращался домой. На маршруте сзади под хвост подкрался вражеский истребитель и пулеметной очередью прошил самолет. Мотор был поврежден, стрелка ранило.
С одним мотором маневрировать трудно. Истребитель пошел в атаку второй раз. Опять длинная очередь. Убит стрелок-радист Соломонов, отвалились консоль правого крыла и элерон, в области бомболюков загорелся фюзеляж, самолет резко накренило вправо. Летчику стало трудно удерживать машину, и он крикнул штурману:
— Воткни ручку и помогай выправлять крен!
Штурман пришел на помощь. Со снижением продолжали полет, стараясь перетянуть через линию фронта.
Пламя начало пробираться в кабину летчика. Дышать нечем. Провода переговорного устройства перегорели, внутренняя связь прекратилась. Высота всего 150 метров, продолжать полет невозможно. Летчик помигал штурману сигнальной лампочкой и показал рукой: „Прыгай!“ Штурман понял, открыл дверцу и нырнул в ночь. Летчик открыл колпак. Пламя хлынуло в кабину, обдало лицо, но Шабунин, не медля ни секунды, вывалился из кабины, дернул вытяжное кольцо.
Рывок раскрывшегося парашюта — и тут же удар о землю. Шабунин тяжело ушиб шею. Рядом взорвался самолет.
Приземлился на нейтральной полосе. Долго не мог прийти в себя, затем поднялся и, с трудом преодолевая боль, побрел на восток. Передний край миновал без особых трудностей и вскоре добрался домой. Штурман Московский прибыл чуть раньше, остальные погибли.
Летчику и штурману предоставили двухнедельный отпуск.
Еще с восьмого класса у Володи завязалась дружба с одноклассницей. Позже они полюбили друг друга, в разлуке переписывались, а потом война, блокада. Леля оставалась в Ленинграде.
Когда Володя первый раз был сбит под Ленинградом и, попав к своим, проезжал через осажденный город, ему было не до розысков Лели, он спешил в свою часть. Теперь же, после снятия блокады, Володя решил использовать свой отпуск для того, чтобы найти Лелю.
Через несколько дней они сыграли свадьбу. Двухнедельный отпуск прошел как один день. Оставив жену и мать в Ленинграде, Володя вернулся в часть.
Вместо погибшего Соломонова стрелком-радистом в экипаж Шабунина был назначен стрелок, летавший прежде с Краснухиным, — Рогачев. Одно время он летал стрелком и в моем экипаже, потом стал стрелком-радистом. Но, как ни горько вспоминать, от превратностей фронтовой жизни никто не был гарантирован. 16 сентября 1944 года, после обработки цели, самолет Шабунина не вернулся с боевого задания. На этот раз — окончательно.
Верить в гибель Шабунина не хотелось, все надеялись, что он вернется. Но прошел месяц, и семье послали извещение, что Владимир Павлович Шабунин пропал без вести…».
В тексте допущено две небольших неточности в датах — первый из описанных случаев произошел в ночь на 27 июня, а второй — 15 сентября. В своей исследовательской тетради, которую я вел во время посещения Подольска в 2009 году, я нашел такие записи: «Потери 1-й Гв. АД ДД (фонд № 20 053, опись № 1, дела № 39, 40):
…26.06.1944 года не вернулся с боевого задания Ил-4 № 532 3912 с моторами М-88б №№ 88 10 644 и 88 10 662;
…15.09.1944 года не вернулся с боевого задания Ил-4 № 14 715 с моторами М-88б №№ 88 10 870 и 88 11 158».
В учетно-послужной карте Владимира Павловича, также находящейся на хранении в ЦАМО, указана следующая информация. С 15 сентября 1944 года Шабунин В. П. находился в плену в Венгрии, а затем в Австрии. 3 мая 1945 года он был освобожден из плена американскими войсками. С 10 октября 1945 года Владимир Павлович находился на госпроверке в 123-й СД, расположенной в районе станции Алкино (республика Башкортостан). После прохождения госпроверки он был демобилизован из рядов Красной армии и направлен для постановки на учет во Фрунзенский РВК Ленинграда.
Немного отличающиеся данные приведены в воспоминаниях летчика 16-го Гвардейского авиаполка Пшенко Владимира Арсеньтевича:
«…На другом самолете их сбили над Будапештом. Потом рассказывали, что Московский отстреливался от немцев, уже на земле, когда выпрыгнул. Его убили. Радист погиб…
Шабунин был в плену у немцев. И повезли их в Германию на поезде, вагон старенький, пол неплотный, где-то с дырками и на подъеме они договорились: давайте пол взломаем и убежим! Два штурмовика, один истребитель — их там человек пять или шесть. Они все поднатужились. Одну доску выломали, вторую доску выломали. Так чтобы можно было спуститься и вылезти из вагона. Первый неудачно. Зарезало его. Опустился, видимо, сразу отпустил руки, и его там перевернуло. Так Володя мне потом рассказал. Он третьим уходил. Вылез. Опустился. Когда ногами стал по земле тянуться, опустил руки.
И жив остался. Это было под Будапештом, в Венгрии. Он оказался где-то на границе с Чехословакией и ушел в Чехословакию. Стал спрашивать, где партизаны. До партизан не дошел, прижился у молодой женщины. Она знала немного русский язык. Наши войска Володю освободили. Он вернулся. Поблагодарил эту женщину, потом ездил к ней. Его уже в армию не взяли. Он пошел во флот, занимался фотографированием карт. На Ил-14 летал в Сибири, на Дальнем Востоке. В Мячиково находился аэродром. Он был в геодезической группе. Летал командиром корабля. И занимался фотографированием. Составлением карт. А через 20 лет — встреча ветеранов. Он со своей первой женой приходит на эту встречу. Сколько было радости! Прекрасный фотограф, фотограф от Бога. Все — рак, и умер в возрасте 56 лет…».
Поиск родственников погибших членов экипажа, казалось, начался очень удачно: буквально через две недели после отправки писем с запросами — 17 мая — мне пришло письмо от Администрации Пригородного сельского поселения Ярославской области о том, что в деревне Плечево (из этой деревни ушел на войну Кольцов Иван Матвеевич) проживает его племянница — Павлова Валентина Кузьминична. К сожалению, в письме был указан только почтовый адрес Валентины Кузьминичны, поэтому я в тот же вечер написал ей письмо, в котором указал свои контактные координаты. Ответом на письмо стал телефонный звонок, раздавшийся примерно через три недели. Звонила Валентина Кузьминична. Она от всей души поблагодарила участников отряда за то, что останки ее дяди будут по-человечески захоронены, ведь родным на него так и не пришло никаких официальных бумаг из-за того, что он числился без вести пропавшим… Со своей стороны я также поблагодарил ее за теплые слова и пожелал ей здоровья. Немного жаль, что она практически ничего не смогла вспомнить о дяде, так как их семьи до войны жили раздельно. У нее также не осталось ни одной фотографии Ивана Матвеевича, так как после войны дом в Плечево, в котором они жили, сгорел вместе со всеми документами…
К нашему большому разочарованию, больше не удалось найти никого из родных членов экипажа. У Ивана Адамовича Петрушина не осталось прямых родственников, а поиск родных Носовского Моисея Лазаревича был крайне затруднен тем фактом, что он призывался на войну из Северо-Казахстанской области, где в то время проживала его семья, переселившаяся с Украины. Так как Казахстан в настоящее время стал суверенным государством, то получить какую-либо информацию из его архивов гражданину России практически невозможно. На несколько запросов, оставленных на официальных сайтах архивных учреждений Казахстана, не пришло в ответ ни одной строчки…
Параллельно с поиском родственников членов экипажа бомбардировщика, мы стали решать вопрос о торжественном захоронении останков. Огромную помощь в этом нам оказал директор Ломоносовского краеведческого музея, полковник в отставке, Головатюк Владимир Андреевич. Благодаря его содействию удалось организовать церемонию похорон останков экипажа на закрытом для захоронений воинском мемориале в деревне Гостилицы, ближайшем к месту падения самолета.
Необходимо отметить, что Администрация Ломоносовского района сделала всё для того, чтобы прах Героев был достойно предан земле и Память о них была увековечена.
Церемония захоронения была назначена на 12 часов дня 21 июня 2011 года. Ранним утром мы приехали на мемориал для того, чтобы подготовить останки к захоронению. От Администрации для этой цели был заказан довольно хороший гроб, обтянутый красной тканью. Погода утром стояла пасмурная, с неба моросил мелкий дождик, напоминающий пыль. Однако к 11 часам утра тучи стали расходиться и вскоре показалось Солнце.
Приехав в Гостилицы, я был приятно удивлен тем, что данные о Носовском, Кольцове и Петрушине уже выбили на одной из плит мемориала. Кроме того, прибывший на мемориал Владимир Андреевич сказал, что, согласно договоренности с руководством Гостилицкого авиаклуба, непосредственно после митинга над мемориалом должны совершить несколько кругов летчики на самолетах Як-52. Таким образом, они отдадут дань уважения авиаторам предыдущих поколений, погибшим за свободу нашей Родины…
Как и планировалось, торжественно-траурная церемония началась в 12 часов дня. Митинг открыло исполнение военным оркестром Государственного Гимна. В качестве почетного караула в захоронении участвовала группа военнослужащих одной из военных частей, расположенных неподалеку от Гостилиц. На церемонию пришло большое количество местных жителей и школьников из Гостилицкой школы.
Митинг прошел так, как положено. Вступительное слово произнес глава Ломоносовского муниципального района В. С. Гусев, после него выступила заместитель главы администрации по социальным вопросам Н. В. Логинова.
После этого слово предоставили мне. В своем выступлении я коротко рассказал об обстоятельствах обнаружения останков членов экипажа, а также об исследовательской работе, предшествовавшей установлению их личностей. В конце выступления я выразил благодарность всем, кто способствовал организации этой церемонии захоронения, а также сказал слова благодарности в адрес тех, кто отдал свою жизнь Родине. После моего выступления слово предоставили жителю поселка Большая Ижора, блокаднику В. В. Орлову. Он прочел несколько стихотворений собственного сочинения, посвященных защитникам Ораниенбаумского плацдарма.
Перед захоронением над мемориалом несколько раз прошли «на бреющем» два Як-52 из Гостилицкого авиаклуба. Летчики отдали дань уважения экипажу, покачав крыльями на прощание.
После митинга священником была совершена заупокойная служба, по окончании которой гроб с останками был поднят на руки членами почетного караула и перенесен к могиле, вырытой на вершине мемориального холма. Под залпы воинского салюта и исполнение Государственного Гимна гроб был опущен на дно могилы, после чего все присутствующие имели возможность бросить на него горсть земли.
Вся могила была оформлена менее чем за двадцать минут. Сверху на свежий могильный холм легло большое количество живых цветов, целиком покрывших его разноцветным ковром. В последний раз парадным строем перед холмом прошел почетный караул, и церемония завершилась… Надеюсь, что Память осталась.
НА БЕЗЫМЯННОЙ ВЫСОТЕ
История этого поиска началась в субботу, 4 апреля 2009 года. В этот день я, брат и Владислав Рыбинский с раннего утра поехали для проведения полевой разведки на укрепленные позиции Приморской оперативной группы, расположенные в лесном массиве между деревней Гостилицы и урочищем Порожки. Информацию об этих позициях мы почерпнули из исследованных в марте в ЦАМО дел 90-й стрелковой дивизии, занимавшей их перед началом операции по полному снятию блокады Ленинграда, начавшейся 14 января 1944 года. День выдался пасмурный, а в лесу и на полях еще вовсю лежал снег, покрывая землю ровным слоем, толщина которого составляла около двадцати сантиметров.
Проходив по лесу целый день, мы не нашли ничего, кроме большого количества стреляных гильз и еще большего количества осколков от разнообразных снарядов. Но все же, несмотря на то, что в некоторых местах нам приходилось пробираться через густые заросли кустарника, встающие стеной на пути, а глубоко в лесном массиве прокладывать себе дорогу почти по пояс в пропитанном влагой снегу, мы не спешили вернуться к машине, оставленной у мемориала на урочище Порожки.
Собираться обратно мы начали только тогда, когда Солнце почти ушло за горизонт, оставив на небе лишь небольшую часть кроваво-красного диска, практически полностью закрытого фиолетово-серыми тучами. К машине мы, сильно уставшие, подошли уже в полной темноте. Поэтому желания обстоятельно собираться ни у кого из нас не было. Наскоро переодевшись, мы погрузили рабочую одежду в багажник и уехали.
Дома мы оказались около 12 часов ночи, поэтому, когда я достал из камуфляжа телефон и увидел пропущенный вызов с неизвестного мне номера, я не стал перезванивать.
Воскресенье я планировал посвятить работе, поэтому, встав около 8 утра, я позавтракал и начал оформлять рабочие документы. Однако нормально поработать мне так и не удалось. Приблизительно в половину третьего раздался звонок моего мобильного телефона. Мне перезванивал абонент, вызов которого я вчера пропустил. Ответив, я понял, что звонит участник нашего отряда, Денис Пашкевич.
Поприветствовав меня, он поинтересовался, свободны ли мы сегодня? Я сказал, что планировал сегодня поработать, но спросил, срочное ли у него дело и может ли оно подождать? Сказав, что, скорее всего, не может, он выложил мне следующую информацию.
В субботу Денис и несколько его товарищей поехали в Волосовский район Ленинградской области с целью провести разведку перспективных мест боевых действий.
Приехав в район деревни Ильеши, они остановились на краю пахотного поля, примерно в 700 метрах от окраины деревни. Собрав металлоискатель, Денис направился к опушке близлежащего леса, попутно исследуя поле на наличие предметов, оставшихся в земле в результате прошедших боев. Отойдя от машины на расстояние около ста метров, он уловил довольно мощный сигнал, свидетельствовавший о наличии в грунте большого количества металла.
Начав вскрывать землю, на глубине порядка 50 сантиметров, Денис обнаружил человеческий череп, лежавший рядом с деформированным солдатским котелком и покореженным взрывом цинковым ящиком из-под патронов к винтовке Мосина. Судя по найденным в ходе предварительного обследования предметам, он сделал вывод о том, что на поле находится стихийное захоронение воина Красной армии, погибшего или летом 1941 или зимой 1944 года.
Сообщив мне эту информацию, Денис спросил, готовы ли мы сегодня поехать на место обнаружения останков?
Я попросил его перезвонить мне через пять минут и пошел советоваться с Антоном, который работал в соседней комнате. Обсудив с ним сложившуюся ситуацию, мы решили поехать, несмотря на то, что работа, которую необходимо было выполнить, являлась довольно срочной.
Перезвонив Денису сам, я договорился с ним о том, что мы прибудем со своим снаряжением к нему домой в четыре часа дня. К месту нахождения останков мы договорились выехать на машине Дениса.
К дому мы подошли с небольшим опозданием, примерно на 10 минут. Денис уже стоял во дворе и складывал необходимые вещи в свой УАЗ. Когда мы поздоровались, он сообщил, что через несколько минут к нам присоединится наш общий знакомый Алексей, который также выразил желание поучаствовать в выезде.
Упаковав оборудование в УАЗ и дождавшись Алексея, мы поехали в Волосовский район. По дороге мы дополнительно расспросили Дениса об обстоятельствах обнаружения останков, а также о типе почвы, в которой они находятся.
Поле, на котором были найдены останки, тянется по левую сторону от дороги, соединяющей деревни Пружицы и Ильеши. Поднимаясь наверх от дороги, рельеф поля образует две локальные высотки, с которых отлично просматривается окружающая местность на расстояние до нескольких километров. Слева видна деревня Ильеши и возвышающаяся над ней старая церковь, построенная еще в XVII веке. Впереди открывается вид на пахотные поля, используемые с незапамятных времен, а справа виден лесной массив, образованный вековыми елями. С тактической точки зрения, упомянутые высотки очень удобны для организации обороны. На вершине одной из них как раз и была сделана находка.
На место мы приехали приблизительно в 18:00. Светлого времени на работу было крайне мало, поэтому мы сразу приступили к расчистке возможной площади захоронения. К счастью, снег в прошлом году выпал рано, поэтому земля была прикрыта им до наступления морозов. Это положительно сказалось на скорости проводимой работы, так как общая толщина промерзшего грунта составляла всего лишь около 5 сантиметров.
Примерно через полчаса, сняв слой снега и глинистой почвы на глубину около 40 сантиметров, мы наткнулись на первые останки — из земли показались подошвы ботинок и часть человеческого черепа. Освободив место для работы, мы отложили лопаты и взяли ножи, которыми очень удобно расчищать останки в глинистом грунте. Так как захоронение находилось на вершине высоты, обстановка с грунтовыми водами благоприятствовала применению так называемого «археологического способа работы», в ходе которого грунт планомерно снимается с останков. Археологический способ помогает наиболее аккуратным образом извлечь останки из земли, при этом не пропустив ни одной мелкой детали, которая может помочь в установлении личностей погибших.
Буквально через несколько минут после начала съема грунта с останков стало ясно, что захоронение представляет собой подобие индивидуального окопа для стрельбы лежа, а захоронено в нем не менее двух человек — рядом с первым черепом из земли показался второй. Через некоторое время Алексей обнаружил слева от расчищаемых останков еще одного воина, которому принадлежал череп, найденный первым. Общая картина захоронения, которая все более явно открывалась нам, была следующей: двое воинов были уложены друг на друга лицами наверх, а третий был положен слева от них. Его ноги были подогнуты под него, а голова была отделена от туловища и положена рядом с коленями.
Продолжая планомерно снимать грунт, мы убедились, что найденные воины погибли в 1941 году — в нагрудном кармане у лежащего выше остальных солдата брат обнаружил запалы для гранат РГД-33, широко применявшихся в начальный период войны, а у воина, лежащего отдельно, Алексей обнаружил противогаз, который практически невозможно найти на местах боев 1944 года. Забегая вперед, скажу, что воины перед захоронением не были обобраны: у всех троих при себе были патроны 7,62х54R в ускорителях заряжания, в том числе не вскрытый, но посеченный осколками цинк с ними же, гранаты РГД-33 с запалами, принадлежности для чистки винтовок Мосина образца 1891/1930 годов, котелки, кружки, противогазы и другие предметы снаряжения.
Работа протекала следующим образом. Брат занимался очисткой от грунта туловищ солдат, положенных друг на друга, я расчищал их ноги, а Алексей занимался съемом грунта с воина, положенного отдельно.
Расчистив ступни и берцовые кости ног, я приступил к очистке бедренных костей и таза солдата, лежавшего выше всех. Начав снимать грунт с тазовых костей, я, зная, что солдаты погибли в 1941 году, с надеждой сказал:
— Эх, сейчас бы медальон найти…
И через несколько секунд, переведя взгляд к земле и сняв очередной тонкий слой грунта, я увидел его! Небольшая черная капсула, сделанная из эбонита, лежала в кармане у солдата и не была повреждена. Это была удача! Теперь можно было попытаться установить его личность.
Сам факт того, что воинов не обыскали перед захоронением, а следовательно, у каждого из них может находиться медальон, удесятерила нашу энергию. Немного успокоив дрожь в руках, я аккуратно залепил медальон глиной и положил его внутрь железной эмалированной кружки одного из солдат, найденной в слое земли над ними. Надо сказать, что кружка выглядела совсем не по-военному: на зеленой эмали был нарисован желтый попугай, сидящий на ветке…
Продолжая работу, Антон обнаружил в нагрудном кармане гимнастерки солдата партийный билет члена ВКП(б). По нему также можно было попытаться установить личность погибшего, но, к нашему сожалению, от билета осталась лишь красная матерчатая обложка, буквально рассыпавшаяся в руках…
Расчистив останки лежащего выше остальных солдата, мы аккуратно сняли их и упаковали в специальный подписанный мешок. Подписывать мешки необходимо, чтобы не перепутать их с другими. После этого мы продолжили очистку от грунта останков двоих солдат, лежавших ниже. Приступая к расчистке таза второго солдата, я, хоть внутренне и надеялся, но не верил в то, что удача может улыбнуться дважды за день. Поэтому, когда я в очередной раз снял пласт земли и увидел черный бок капсулы, лежащей на месте бывшего кармана, моей радости, смешанной с внутренним удивлением, не было предела! Если бы вот так же у каждого эксгумируемого солдата находился медальон…
В очередной раз успокоившись, мы упаковали медальон в еще одну кружку и продолжили ускоренными темпами эксгумировать останки солдат, тем не менее, продолжая делать все аккуратно и бережно. Торопиться нас заставляла текущая обстановка, ведь к моменту обнаружения второго медальона Солнце почти скрылось за кромкой леса, а его последние лучи заставляли необычайно красиво полыхать облака. Такого «огненного» заката я давно не видел.
Упаковав останки второго солдата, мы приступили к окончательной эксгумации третьего воина, который, если судить по обнаруженным при нем личным вещам, был офицером, или, по крайней мере, представителем младшего командного состава. В пользу такого предположения свидетельствовала найденная у него полевая планшетка с набором карандашей зеленого, красного и синего цветов. Также в планшетке находился так называемый «офицерский карандаш», имеющий два конца с разными грифелями — синим и красным. Кроме карандашей в полевой сумке были найдены сложенная газета, какая-то брошюра, назначение которой установить не удалось, а также большое количество чистых листов. К нашему разочарованию, в планшетке не было ни одного документа, способного помочь в установлении личности найденного воина… Еще одним фактом, косвенно подтверждающим версию о командной должности погибшего, является обнаружение при нем посеребренной ложки известной польской фирмы «Фраже» (Fraget), выпущенной в конце XIX-го века.
Проводить работы по эксгумации останков третьего бойца нам пришлось уже в темноте. К счастью, у Дениса в машине нашлась переносная лампа, которую мы поставили на край образовавшейся ямы. Перебирая в ее неярком свете грунт, я надеялся, что нам повезет еще раз, и мы сможем найти третий медальон.
Очистив от глинозема тазовые кости военнослужащего, я почти потерял надежду на его обнаружение. Но теперь удача улыбнулась Алексею. Он нашел капсулу медальона в нагрудном кармане гимнастерки убитого. Как и остальные, она также не была повреждена! Это было невероятно — у всех троих найденных военнослужащих присутствовали медальоны!
Воодушевленные, мы закончили эксгумацию останков к половине одиннадцатого. К этому времени окончательно стемнело, и наши фигуры казались черными тенями на фоне сереющего снежного покрова.
Переместив мешки с упакованными останками на несколько метров, мы ликвидировали образовавшуюся в результате работ яму, забросав ее извлеченным ранее грунтом. Заровняв полученную поверхность и закидав ее снегом, мы двинулись к машине.
Еще до окончания работ, после обнаружения третьего медальона, я позвонил Герману Саксу и спросил, сможет ли он развернуть найденные медальоны? Дело в том, что разворачивание бумажного вкладыша, находящегося в капсуле медальона — очень непростая и ответственная процедура. Естественно, бывают случаи, когда бланк сохраняется хорошо и может быть распрямлен, как говорится, «от руки». Но, к сожалению, в большинстве случаев, слои бумаги, которая лежит в почве не один десяток лет, слипаются и частично (а иногда полностью) истлевают. В таких случаях возможность установления личности погибшего защитника Отечества находится целиком в руках того, кто разворачивает бланк. Малейшее неверное движение может привести к тому, что ниточка, способная привести к опознанию человека, безвозвратно порвется…
К моему сожалению, Герман сказал, что в ближайшие несколько дней его в городе не будет. Это означало, что медальоны придется открывать самостоятельно. Такая спешка объяснялась следующими соображениями.
Во-первых, при извлечении медальона из слоя почвы, в которой он пролежал долгое время, нарушается устоявшийся микроклимат, что способствует процессу разложения бумаги. Во-вторых, изменяется влажность, что может привести к высыханию бланка. В-третьих, при условии, что медальон не герметичен, появляется дополнительный доступ кислорода, способствующего размножению бактерий, уничтожающих бумагу. Все перечисленные негативные факторы приводят к тому, что найденный медальон должен быть вскрыт и развернут чем скорее, тем лучше.
Погрузившись в машину, мы двинулись в обратный путь. Так как до Дениса мы с братом добирались на метро, а к моменту нашего прибытия в город оно уже было закрыто, мы попросили довезти нас до дома. К счастью, ночью город не так сильно загружен машинами, как днем, поэтому мы проехали нужное расстояние довольно быстро и прибыли к парадной за несколько минут до часа ночи.
Выгрузив из машины оборудование и останки, мы попрощались с Денисом и Алексеем, которые поехали обратно. Мы же, в свою очередь, собрались и поднялись к себе в квартиру.
Прибыв домой, мы переоделись и начали готовиться к вскрытию медальонов. Ранее я уже упоминал, что этот процесс требует наличия у исполнителя определенных специфических навыков, поэтому я всегда выступаю за то, чтобы им занимался профессионал, на счету которого есть большой практический опыт, приобретенный путем проб и ошибок.
Обычно, для облегчения процесса разделения слоев бумаги, бланк разворачивается в плоской емкости, заполненной водой, или на влажной поверхности. При этом слои разделяются при помощи тонкого предмета, чаще всего, иголки.
Приготовив все необходимые предметы, мы с братом принесли на кухню упакованные медальоны. Теперь надо было выбрать, который из них вскрывать первым. Так как ни один из них не имел повреждений, отдать явное предпочтение какому-либо из них не представлялось возможным. Не придумав ничего другого, мы решили потянуть спички. Обломав определенным образом две спички и оставив целой третью, мы определили их соответствие медальонам. Вытянув спичку, я определил, что первым мы будем вскрывать медальон второго эксгумированного солдата.
Достав медальон из глины, я приготовился его открыть. Вообще, если совсем строго подходить к рассматриваемому процессу, крышечку медальона нельзя отворачивать, так как бланк может с ней соприкасаться и к ней прилипнуть, а ее вращение приведет к повреждению бумаги. Поэтому, лучше всего спиливать верх крышечки и смотреть на состояние бланка, после чего принимать решение о способе его извлечения. Но в этот раз, из-за желания поскорее вскрыть медальон, я просто отвернул его крышку.
После первого же движения я почувствовал, как внутри у меня растет тревожное предчувствие — крышечка слишком легко повернулась, а это значило, что медальон не был герметичен…
Когда я полностью отвернул верхнюю часть капсулы и посмотрел на ее содержимое, у меня в душе все упало. Вместо бланка внутри находилась лишь почерневшая, похожая на обугленную, хрупкая масса, бывшая когда-то бумагой… Она занимала лишь около четверти внутреннего пространства медальона. Подцепив иголкой, я вытащил ее на поверхность заготовленного чистого листа. Все надежды на установление личности солдата рухнули — никакой информации из этих остатков бланка не удалось бы извлечь даже профессионалу. Настроение резко упало. Грунтовые воды и удобрения с поля сделали за столько лет свое черное дело.
Дальше раздумывать не было смысла. Без особой надежды на чудо я решил открыть первый найденный медальон.
Отмыв его от глины, я аккуратно попробовал стронуть крышечку с места, однако сделать это не удалось. Воодушевленный таким началом, я перестал торопиться и успокоился. Вновь собрав все необходимое, я, приложив немалое усилие, отвернул верхнюю часть капсулы.
Ровно в тот момент, когда крышечка с легким, едва уловимым хрустом, сдвинулась с места, рядом со мной прогремел звонок домашнего телефона. От неожиданности я чуть не выронил медальон. Два часа ночи! Кому пришло в голову звонить в такое время?!
Как оказалось, звонил участник нашего отряда Константин Бровнов, который хотел поинтересоваться результатами выезда. Наскоро переговорив с ним, я вернулся к вскрытию медальона. Сняв его крышку, я увидел, что бланк в медальоне пожелтел и частично усох, но все же сохранился.
Поделиться книгой: