Помоги проекту - поделись книгой:
Памяти моей бабушки, Мэри Боксолл Бойд, которая учила меня слушать
Предисловие автора к русскому изданию
Во время моей поездки в Москву в 1990 году я гостил у одной женщины и ее тридцатидвухлетнего сына Андрея. Принося утром чай, он требовал, чтобы я давал точные ответы на вопросы вроде: «Что такое
Летом 1974 года Андрей лежал на солнышке на берегу Москвы-реки. В нескольких метрах от него группа людей слушала кассетный магнитофон. «Через пятнадцать секунд после начала битловской песни
Андрей перебивался случайной работой в университете на кафедре своего отца, откладывая деньги, чтобы купить бас-гитару. Уже присоединившись к группе, он продолжал искать работу, чтобы иметь возможность покупать лампы для усилителя и струны для баса. Однажды летом, во время работы в геологической экспедиции на Алтае, у него в руках сдетонировала взрывчатка. В результате он ослеп на один глаз, оглох на одно ухо и лишился правой руки до локтя. Когда он лежал в больнице, приятель-музыкант принес магнитофон и пленки с записями музыкальных передач ВВС. И, слушая музыку и запоминая слова, Андрей научился очень хорошо говорить по-английски.
Сила записей, которые были созданы людьми, окружавшими меня в Британии и Америке в шестидесятые, вызывает у меня трепет. Куда бы я ни попал, я везде встречаю людей, которые чувствуют, что эта музыка изменила их жизнь. Любовь, которую так много русских испытывают к этой музыке, самая действенная из всех. Андрей не одинок, когда утверждает, что она сыграла свою роль в падении коммунистического режима. Власти знали это с самого начала — они сделали так много, чтобы не пустить
Возможно, я являюсь нетипичным американцем, который отвечает на этот интерес взаимным интересом С раннего детства вокруг меня были русские; мне всегда нравился звук русской речи, и я был очарован русской культурой.
Особенным удовольствием было для меня работать с переводчиком этой книги Петром Кулешом. Его тонкие и обстоятельные вопросы заставили меня взглянуть заново на ту очень частную и специфическую культуру, из недр которой возникла эта музыка. Знать, что мой субъективный рассказ об англо-американской музыке шестидесятых теперь появился и в России — это очень лестно.
Благодарности
Во время работы над этой книгой многие друзья поддерживали меня, ободряли и давали советы. Особенно многим я обязан Люси Бейли, которая редактировала окончательный вариант, зорко вглядываясь в текст, и чья беспощадная критика безмерно улучшила книгу. Очертания и границы книги в большой степени являются результатом советов Мелиссы Норт и Пьера Ходжсона, за что я им очень благодарен. После некоторых задержек на раннем этапе вера и поддержка Деборы Роджерс дали мне энергию для того, чтобы продолжать настойчиво работать. Вдумчивый отклик Роуз Симпсон на первую редакцию текста дал понять, что необходимо улучшить во второй. Те музыканты и коллеги, без которых не было бы истории, которую я собираюсь рассказать, я верю, найдут свидетельства моей благодарности в последующем тексте.
От переводчика
Я хочу выразить сердечную благодарность во-первых, автору книги Джо Бойду за то безграничное терпение и скрупулезность, с которыми он отвечал на мои бесконечные вопросы, возникавшие при переводе;
во-вторых, Джону «Хоппи» Хопкинсу за уточнение некоторых важных деталей;
в-третьих, Михаилу Шарову, оказавшему неоценимую помощь в тех случаях, когда моего знания английского оказывалось недостаточно для понимания всех тонкостей текста;
в-четвертых, редактору Андрею Матвееву, освободившему русский текст от оков английского оригинала.
Барабанщик группы Tomorrow Джон «Твинк» Алдер вспоминал:
«Композиция
Пролог
Шестидесятые начались летом 1956 года и закончились в октябре 1973-го, а кульминации достигли в предрассветные часы 1 июля 1967-го, во время выступления группы Tomorrow в клубе
Джон Хопкинс и я начали устраивать еженедельные мероприятия
Месяцем или двумя ранее я бы никогда не пришел в
Хоппи заведовал световой установкой, проигрывал пластинки между выступлениями групп, ставил самурайские фильмы Куросавы в три часа утра и устранял все неисправности, возникавшие в клубе. А я стоял у входа и «набивал карманы» деньгами. Когда полисмены в штатском изъявляли желание войти, чтобы посмотреть, что происходит в клубе, я заявлял им, что политика наша такова: нет ордера на обыск — нет разрешения на вход. Конечно, ничто не мешало полицейским смешаться с толпой и оказаться внутри, просто заплатив за вход. Программа вечеров
За несколько недель до 30 июня — дня, когда Tomorrow вторично выступили в
Смех только усилился, когда стало ясно, что в наскоро собранной «бобби» охапке больше одежды, чем необходимо для приведения заключенного в приличный вид: двое или трое трусов (неопределенной половой принадлежности), пара рубашек, лифчик, несколько носков и тому подобное. Пробираясь к выходу, констебль, выходец из рабочего класса, смотрел на нас не с ненавистью, а с изумлением. Мы, в свою очередь, жалели, что он не в состоянии понять, почему мы принимаем изменяющие сознание вещества, танцуем в потоках лучей светового шоу, живем одним днем и относимся к ближнему с добротой, терпимостью и даже любовью. Во всяком случае, теоретически это было именно так. Как показали последующие годы, на практике эта цель не была достигнута, даже когда товарищи этого «бобби» надели кафтаны, стали крутить косячки и смешались с публикой на рок-фестивалях.
Первым человеком, про которого я знал, что он принимает галлюциногены, был Эрик фон Шмидт[2]. Конверт пластинки с его фотографией можно увидеть на обложке альбома Боба Дилана
Высокие цены — весьма эффективный ограничитель трансцендентного опыта для людей, способных переварить пейот. Дальше по улице, где была квартира Эрика, в 1962-м располагалась лаборатория профессора Тимоти Лири, который через газету
В июне того года репортер газеты
Для посетителей
Однажды в пятницу, как раз перед тем, как
Долгий путь, ночной воздух, пронзительные враждебные взгляды «нормальных» граждан и угрозы полиции придали сил каждому, поэтому клуб был набит битком и гудел, когда около четырех часов утра на сцену поднялись
Счет за этот славный миг был предъявлен спустя месяц. До того уикенда люди из
Звукозапись может запечатлеть какие-то элементы замечательного музыкального момента, но «сохранить в бутылке» энергию социальных или культурных сил невозможно. Не отдавая себе в этом отчета, мы начали движение под уклон — то же самое происходило в Нью-Йорке и Сан-Франциско. Присущий 1967-му дух любви к ближнему исчез под натиском тяжелых наркотиков, насилия, коммерциализации и под давлением полиции. В Амстердаме люди начали красть и перекрашивать белые велосипеды.
Но и на этом пути по нисходящей конечно же продолжали создавать музыку. А то, что я слышал по пути наверх, было просто чудесно.
Глава 1
Когда мне было одиннадцать лет, моя семья обзавелась телевизором — последней на нашей улице в Принстоне, штат Нью-Джерси. Теперь мы могли смотреть Сида Сизара в
Хорн был крупным мужчиной, источавшим показное добродушие продавца подержанных автомобилей. Он носил просторные костюмы с широкими галстуками и то и дело откидывал рукой волосы назад с высокого лба. Хорн, подобно Алану Фриду, был одним из тех энтузиастов средних лет, которые в начале пятидесятых стали связующим звеном между ритм-энд-блюзом и растущей аудиторией подростков, увлекавшихся рок-н-роллом. Формула
Плей-лист был полон музыки в стиле «ду-воп»:
Каждый день из телевизора на нас обрушивались откровения: ни одна радиостанция в Нью-Джерси не передавала ничего подобного, по крайней мере до того момента, когда наступал вечер и нам приходилось браться за уроки. 1954–1956 годы были знаменательным периодом белые тинейджеры открыли для себя «черную» музыку, и в результате ее записи стали расходиться миллионными тиражами. Охранители моральных устоев нации были в ужасе — их пугали низшие слои общества, породившие эту музыку, и смешение рас, на которое намекали ее ритмы. Крупные звукозаписывающие компании ненавидели ее, поскольку не понимали. Это ставило «черную» музыку в невыигрышное положение, поскольку отдавало ее на откуп флибустьерам-одиночкам от музыкальной индустрии, таким как Ахмет Эртеган из
Мир, открывавшийся каждый день после полудня, приводил нас в восторг. Я запал на одну девушку из южной Филадельфии (ее звали Арлин) с прической «утиный хвост», которая носила блузки без рукавов и облегающие черные юбки. Во время одной переклички Хорн попросил парня по имени Винни объяснить, почему его щека наискось перевязана бинтом С сильнейшим делаверским акцентом (родной город называется «Фиуи», а танцуете вы на «поулу»), он сказал: «Ну, хм… Боуб, я налетеу на двеу». На следующее утро мы, ребята 12–13 лет, рассуждали, что за лезвие и какой длины явилось причиной раны Винни, и чувствовали себя при этом настоящими, видавшими виды знатоками.
На самом деле мы были приличными детьми из среднего класса. В нашей школе было несколько «утиных хвостов» и поднятых воротников, но это было несерьезно, по крайней мере по меркам Филадельфии. Ребята из Принстона так никогда и не усвоили в совершенстве танцевальные движения и стиль одежды, демонстрировавшиеся в
А как они щелкали пальцами, когда сводили вместе ноги, готовясь совершить элегантный оборот вокруг своей оси и продолжая исправно выпевать свои «ууу» или «уаааа» за спиной певца! Хорн неизменно поручал оглашение чартов и проведение интервью какой-нибудь фигуристой блондинке из постоянных участниц программы. Объявляя артистов с обшарпанного подиума, они вели себя спокойно и профессионально — никаких маханий друзьям и хихиканья. Девушки чувствовали себя очень уверенно, интервьюируя чернокожих мужчин угрожающего вида с прическами «помпадур» [11] и в костюмах из блестящей ткани. От нас не ускользнул тот факт, что это был, возможно, единственный случай на американском телевидении в 1955 году, когда белых девушек и черных мужчин можно было видеть физически так близко друг к другу (почти все танцоры
В завершение каждой программы не отягощенный харизмой Хорн благодарил гостей, технический персонал и продюсера по имени Эрни Мамарелла [12]. Нам нравилась фамилия Мамарелла. Мне хотелось бы думать, что мы уловили в этом имени некий фривольный оттенок[13], но, может быть, оно просто звучало смешно.
Однажды в начале лета 1956-го мы были ошеломлены, увидев на месте Хорна маленького невзрачного человека. Он следовал всем ритуалам шоу, ни разу не назвав своего имени. В четыре тридцать он просто сказал: «Это Эрни Мамарелла, я прощаюсь с вами до завтра». На следующий день догадки начали строить еще в школьном автобусе и продолжали на переменах. После обеда алы с приятелями разговаривали в коридоре, и умная чернокожая девочка с косичками по имени Пэт Фишер услышала наш разговор. «Если вы хотите узнать, что случилось с Бобом Хорном, вам стоит достать номер
После школы один из нас пошел к газетному киоску, а остальные заняли места в ближайшей закусочной. Мы изучили каждую страницу, пока не наткнулись на заголовок, гласивший: «Диск-жокей обвиняется в аморальном поведении». Место перед камерой, по всей видимости, можно было получить, посетив мотель в обществе Боба Хорн был обвинен в «половой связи с лицом, не достигшим совершеннолетия» и в «пособничестве противоправным действиям несовершеннолетних».
Шестнадцать лет спустя я жил в Лос-Анджелесе, где возглавлял отделение музыки к кинофильмам компании «Warner Brothers Films». Тед Эшли, президент компании, как-то попросил меня встретиться за ланчем с некими известными телепродюсерами, которые продвигали свою идею серии музыкальных фильмов. Когда я услышал их имена, я едва смог сдержать свое нетерпение. В итальянском ресторане в Голливуде я спросил Эрни Мамареллу о том дне.
Новость об аресте Хорна, сказал он, появилась поздним утром, и ему не оставалось ничего другого, кроме как самому занять оказавшееся вакантным место. Вскоре боссы телеканала объявили Мамарелле, что они закрывают программу. Он стал упрашивать их не делать этого, упирая на минимальный бюджет и значительный рейтинг телешоу. Они согласились дать ему отсрочку до следующего полудня. За это время он должен был найти диск-жокея выше всяких подозрений, самого опрятного, безликого, как буханка белого хлеба, самого всеамериканского из всех, каких только мог создать Господь Бог. Мамарелла рассказал мне, как той ночью он колесил по всей Филадельфии, разговаривая с кандидатами — как на подбор хитроватыми, потрепанными и небритыми. Он уже был готов сдаться, когда кто-то посоветовал ночного диск-жокея из Рединга, в часе езды на северо-запад от города Он приехал туда около двух часов ночи, когда Дик Кларк — второй из моих собеседников на том деловом ланче в 1972-м — крутил пластинки для местных полуночников.
Развязка этой истории оказалась в духе американской массовой культуры. Кларк — белый воротничок поверх лацканов блайзера, улыбка, сияющая, как в рекламе зубной пасты, — начал работу на следующий день. И в течение шести месяцев телесеть распространила программу по всей Америке, а Арлин, Винни и их друзья превратились в иконы для тинейджеров. В последующие тридцать лет
Студия
Через много лет после моей встречи с Кларком и Мамареллой, в букинистическом магазине в Альбукерке, Нью-Мексико, я наткнулся на весьма эмоциональную, но аргументированную версию событий лета 1956-го, написанную Стэнли Блитцем, поклонником Хорна. По его утверждению, Кларк ждал своего часа за кулисами радио
Мы с братом пришли в ужас от Кларка в первый же день его появления в эфире. Вскоре искусственно выращенными рокерами вроде Фабиана и Фрэнки Авалона стали вытесняться «ду-воп»-группы. В течение одного-двух лет эра рок-н-ролла закончилась и на смену ей пришла легковесная поп-музыка. Как большинство ребят, не смирившихся с создавшимся положением, мы искали музыкальных приключений за рамками телепрограмм.
Глава 2
Существует один набросок в примитивистском стиле, сделанный в двадцатых годах XIX века; на нем изображены ученики торговцев на нью-йоркском рынке, которые смотрят, как черные ребята танцуют на опрокинутых прилавках в надежде получить за это нераспроданных угрей. Белые мальчишки подались вперед, зачарованные экстатически страстным танцем Уорвик, я и некоторые из наших друзей были как те мальчики со старинного рисунка — мы тянулись к культуре, в которой, как мы чувствовали, были ключи, позволяющие вырваться за границы нашего воспитания, традиционного для среднего класса, и стать взрослыми существами мужского пола. Однажды на Рождество моя бабушка со стороны матери — женщина, которая не отличила бы Луи Армстронга от Луи Наполеона, — по чистой случайности подарила мне набор пластинок
Когда мы с Уорвиком начали слушать старые блюзовые и джазовые пластинки, братские потасовки — обычное дело в нашем детстве — прекратились. Вскоре в Принстон перебрался парень по имени Джефф Малдаур, помешанный на той же музыке, что и мы. Втроем мы проводили долгие послеобеденные часы, изучая певцов, солистов или жанры, проигрывая каждый заслуживающий внимания трек из нашей коллекции. Пока мы слушали, музыканты возникали в нашем воображении, как бесплотные духи, парящие перед колонками проигрывателя.
Когда я вернулся в Принстон в конце летних каникул 1960-го, перед моим первым семестром в Гарварде, Уорвик и Джефф были страшно возбуждены. Они открыли радиостанцию из Филадельфии, которая передавала ночную джазово-блюзовую программу ведущего Криса Альбертсона. Мы были не одиноки! На предыдущей неделе в программе прозвучало потрясающее известие о том, что Лонни Джонсон жив-здоров и работает поваром в одной из филадельфийских гостиниц.
В тот уикенд мы играли трек за треком из длинной дискографии Джонсона Лонни, родившийся в Новом Орлеане в начале XX века, перебрался вверх по Миссисипи в Сент-Луис и начал карьеру блюзового крунера[15]. Его музыка эволюционировала от кантри-блюзов в двадцатых к городскому чикагскому стилю в тридцатых и легковесным балладам в конце сороковых. Лонни Джонсон был замечательным и разносторонним гитаристом, записавшим дуэты с белой звездой джаза Эдди Лэнгом и блестящие соло для оркестров Луи Армстронга и Дюка Эллингтона Слушая его записи, которых, казалось, просто не счесть, мы пытались осознать тот факт, что он находится всего в полутора часах езды по шоссе № 1 и живет в полнейшей безвестности.
Позаимствовав у кого-то телефонную книгу, мы обнаружили Джонсона Лонни, проживающего на севере Филадельфии, в самом «черном» районе города Мы набрали номер: «Это Лонни Джонсон? Тот самый Лонни Джонсон, который записал
Мы глядели друг на друга с изумлением: мы только что договорились о выступлении с Лонни Джонсоном! По такому случаю экспроприировали большую соседскую гостиную и отдали распоряжение друзьям — присутствовать и каждому принести по доллару для нашей кассы. Когда настал день выступления, мы позаимствовали «рэмблер» отца Джеффа и отправились в Филли. Снаружи одного из отелей в центре города у края тротуара стоял опрятно одетый седовласый мужчина с гитарным футляром и небольшим усилителем.
Казалось, Лонни был рад видеть нас не меньше, чем мы его. Он рассказал, нам, что по возвращении из европейского турне 1951 года обнаружил, что подруга его сбежала, прихватив его деньги, гитары и коллекцию пластинок. Рок-н-ролл наступал, и у Лонни не было сил с ним бороться; за восемь лет он не сыграл ни единого концерта. Когда мы проезжали по сельской Пенсильвании, Лонни восторгался светляками в летних сумерках, деревьями и зелеными лужайками; прошли годы с тех пор, как он выбирался из города. Он отвечал на наши нетерпеливые вопросы и тихо смеялся. Когда мы уставились на девушку, шедшую по обочине, он добавил в наш тинейджерский словарь обиходных фраз новое выражение, посоветовав остерегаться «курчавого чудовища, от которого все беды».
Когда мы добрались до Принстона, гостиная уже была полна. Никто не имел ни малейшего понятия, что за человек будет перед ними выступать, но как только он взялся за гитару, все пришли в восторг. Лонни с ходу отверг все просьбы сыграть блюз («Белые люди всегда думают, что негры играют только блюзы. Я могу петь все, что угодно») и начал исполнять стандартные
Мы собрали для Лонни Джонсона 100 долларов, и он был так доволен, что уехал домой на поезде, избавив нас от необходимости отвозить его на машине. На следующий год он начал выступать в кофейнях для молодой белой аудитории, с которой впервые повстречался той ночью в Принстоне. Лонни записал несколько пластинок для
Для меня в этом опыте, помимо музыки и человека, ее исполнявшего, было еще кое-что важное: мы задумали нечто, и сделали так, чтобы это нечто осуществилось — и все смогли услышать, что получилось в результате. Идеальное продолжение для события, произошедшего несколькими месяцами раньше. Тогда, находясь на бейсбольной площадке моей школы-интерната Помфрет в Коннектикуте, я понял, что мне никогда не стать звездой в команде моих любимых
И в это самое мгновение я уловил взаимосвязь, которая раньше от меня ускользала. Сейчас кажется очевидным, что рок-н-ролл был порожден джазом и блюзом, но в то время об этом не так много писали. Уорвик, Джефф и я считали наши сеансы прослушивания чисто академическими штудиями, лишенными сексуального подтекста и не предназначенными для обсуждения при посторонних. На вечеринках, как все нормальные тинейджеры, мы скакали под быстрые композиции, а во время медленных надеялись как бы невзначай просунуть коленку девчонке между ног. Казалось, что современное и историческое не имеют между собой никакой связи. Но в тот весенний день внезапно все стало ясно:
Почему именно продюсером звукозаписи? Я рос, слушая, как моя бабушка играет на рояле. Мэри Боксолл Бойд, так ее звали, училась в Вене у Теодора Лешетицкого[17] и аккомпанировала Артуру Шнабелю[18] в Берлине перед Первой мировой войной. На сохранившихся записях для радио можно слышать, как она играет: Моцарт в ее берущем за душу исполнении звучит как Бетховен, ноктюрны Шопена в истинно викторианском духе «изливаются по капле» благодаря ritardandos[19]. С трехлетнего возраста я часто сидел под роялем, когда моя бабушка занималась. Она видела во мне родственную душу, еще одну музыкальную личность в семье. Несмотря на то, что бабушка воспитывалась в Цинциннати, она считала себя несостоявшейся европейкой. Дважды она возвращалась в Америку, чтобы выйти замуж, и оба замужества оказались неудачными. Ее переживания скрашивало лишь то, что от второго брака на свет появился мой отец. Бабушка чувствовала себя заброшенной в культурную пустыню, а под ее влиянием и я стал видеть себя в таком же свете.
Я брал у бабушки уроки до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать, но никогда не считал себя музыкантом. Музыка, однако, стала частью моего существования. У меня было собственное твердое мнение насчет всего, что я слышал. Я любил пластинки на 78 оборотов с записями Марлен Дитрих и Бинга Кросби из коллекции моих родителей и увлекся рок-н-роллом, довоенным джазом и блюзом, когда мне исполнилось двенадцать. Весной 1960-го я прочел книгу Сэма Чартерса
Глава 3
Одним из предубеждений, которое, по нашему собственному утверждению, разделяли Уорвик, Джефф и я, было презрение к белым блюзовым певцам Ну что может быть более смехотворным? И вот однажды вечером в начале 1962 года, когда я вернулся в Гарвард после семестра, пропущенного из-за работы на одну звукозаписывающую компанию в Лос-Анджелесе, я зашел в
Осенью того года я получил скудную прибыль от моего предприятия по распространению пластинок. Оно состояло в продаже оптом продукции небольших блюзовых фирм грамзаписи в районе Бостона, при этом склад товара размещался у меня под кроватью в общежитии. Я также организовал выступление Слипи Джона Эстеса, одного из легендарных исполнителей сельского блюза, в то время недавно открытых заново. Я арендовал обшитую деревянными панелями столовую в гарвардском Элиот-Хаус[20] — мой первый концертный промоушен. Уорвик и Джефф настойчиво просили дать им возможность принять участие в деле. Страстно желая повторить то яркое автомобильное путешествие, которое получилось с Лонни Джонсоном, мы планировали заехать за Эстесом и аккомпанирующим ему на губной гармошке Хэмми Никсоном в пятницу вечером на фестиваль
В кампусе Корнельского университета алы сбились с дороги, и к тому времени, когда добрались до сценической площадки, концерт из двух отделений — Эстеса и Дока Уотсона — уже закончился. На вечеринке после концерта эти двое, оба слепые, пели старые церковные гимны, общие для белой и черной общин[22] сельского Юга. Мы заметили темноглазую красавицу с длинной черной косой, аккомпанировавшую группе Уотсона на скрипке или отбивавшую ритм кастаньетами. Джефф слишком оробел, чтобы заговорить с этой девушкой, но поклялся, что на ней женится. Это была юная Мария Д’Амато, в будущем Мария Малдаур, записавшая песню
Проведя беспокойную ночь на полу в преподавательской, мы были разбужены на рассвете Слипи Джоном Эстесом и Хэмми Никсоном, которым не терпелось отправиться в путь. Они были одеты в поношенные костюмы и держали в руках картонные чемоданы, перевязанные веревками. Спустя несколько минут мы уже катили по шоссе, не успев даже позавтракать. Когда проезжали Сиракузы, Хэмми взглянул на часы, показывавшие восемь сорок пять, и завопил: «Стой! Вон там есть бар, и, кажется, эти ребята открываются как раз сейчас». Наши надежды услышать истории о Роберте Джонсоне или
Я тоже мог бы позволить себе выпить несколько бутылок в качестве вознаграждения за сообразительность, которую проявил по возвращении в Кембридж. Для рекламы воскресного концерта я организовал блюзменам участие в радиопередаче, транслировавшейся тем вечером «вживую» из клуба
Несколько месяцев спустя этот эксперимент я повторил с Биг Джо Уильямсом, но, несмотря на сделанные после истории с Эстесом выводы, его визит прошел почти так же непросто. Я тогда впервые начал осознавать некоторые истины, с проявлениями которых потом периодически сталкивался в течение всей своей жизни. Встреча лицом к лицу артистов из бедных слоев и избалованных отпрысков образованного среднего класса неизбежно порождает натянутость, причем дело осложняется еще и тем, что последние желают услышать «нечто подлинное», а первым хочется быть «современными». Слушать исполнителей традиционной музыки, когда они только вышли за пределы своих замкнутых общин, — это прекрасное переживание, но его невозможно повторить. В процессе «открытия» музыки она сама неизбежно изменяется.
Примерно в это время я попал в поле зрения Мэнни Гринхилла, менеджера Джоан Баэз и ведущего концертного промоутера Бостона. Когда наши пути пересеклись в первый раз, я удостоился от него лишь резкого кивка головой и льстил себе мыслью, что он увидел во мне молодого соперника. Поэтому я не удивился, когда он позвонил мне и спросил, не взялся бы я приглядеть за Джесси Фуллером, который приезжает в город на пару выступлений и сессию звукозаписи. В мою задачу входило проследить, чтобы Фуллер появлялся везде вовремя и был трезвым. За это Мэнни предложил 25 долларов плюс компенсацию всех издержек. В октябре 1963 года такое предложение для студента было слишком заманчивым, чтобы его отклонить — особенно если учесть, что этот студент финансировал сомнительный бизнес-проект из своих неглубоких карманов и подрабатывал официантом в кафе-закусочной Адамс-Хаус[24] за доллар в час.
Когда я встретил Фуллера на автобусной остановке, то напомнил ему о нашей предыдущей встрече. Она произошла в тот семестр, когда я работал в Лос-Анджелесе на его предыдущую звукозаписывающую компанию
После выступления Фуллера в субботу на
В январе, обдумывая предстоящее в середине года окончание Гарварда, я нанес визит Мэнни. Я был полон решимости отправиться в Европу, в землю обетованную, где ценили музыку, которую я любил. Я воображал, что буду зарабатывать на жизнь, сочиняя статьи для английских джазовых и блюзовых журналов, превосходя местные журналистские таланты за счет своего свежего американского взгляда (впоследствии я познакомился с людьми, пишущими для
Он выслушал меня, потом поднял телефонную трубку и позвонил в Нью-Йорк Джорджу Вэйну[26]: «Привет, Джордж! Помнишь то английское турне
На следующий день после встречи с Вэйном я приступил к работе в его нью-йоркском офисе, взявшись за окончательное укомплектование состава турне и написание пресс-релиза. Будучи по сути джазменом, Джордж был поражен рвением, с которым я занялся отбором музыкантов аккомпанирующего состава, и предоставил мне полную свободу действий в рамках бюджета. После недели, проведенной на диване Уорвика (он в это время был в Колумбии), я вернулся в Гарвард для сдачи выпускных экзаменов.
Окончание университета означало, что я становился добычей «Службы воинской повинности для отдельных граждан», иначе именуемой армейской призывной комиссией. Как и положено, я был вызван на медкомиссию; заказной автобус забрал меня в Принстоне ранним утром в феврале 1964-го и доставил в Ньюарк. Вместе со мной было еще двадцать пять человек, в основном все знакомые лица; некоторых я знал еще с начальной школы, другие были друзьями моего брата, третьи — товарищами по команде или соперниками в нашей летней бейсбольной лиге. Большинство было из чернокожей или неаполитанской общины Принстона. Я чувствовал, что я, возможно, единственный в автобусе, у кого есть справка от врача по поводу плоскостопия и больной спины. Много лет спустя, во время посещения Мемориала ветеранов Вьетнама в Вашингтоне, я размышлял, нет ли среди надписей на Стене[27] имен кого-нибудь из моих тогдашних попутчиков.
После медосмотра я стоял в одном нижнем белье перед сержантом — у меня были отросшие волосы и полностью отсутствовало должное уважение к армейским чинам Он смотрел на меня так, словно я был насекомым, и выпаливал вопросы из своего списка. Услышав, что я «литератор», сержант повторил это слово с таким презрением, как если бы я сказал «сутенер» или «грабитель банков». Он черканул что-то в моих бумагах и сказал, чтобы я одевался. Спустя несколько недель мои документы пришли — я был признан ограниченно годным, подлежащим призыву только в случае войны или чрезвычайной ситуации. Это не означало полной свободы от армии, но отодвигало меня в самый конец очереди призывников и позволяло жить, не беспокоясь по поводу разгоравшейся войны во Вьетнаме. В течение следующего полугодия было разоблачено такое количество чудиков, симулировавших проблемы со здоровьем с учащенным от приема декседрина сердцебиением, утверждавших, что они гомосексуалисты или добивавшихся статуса «отказывавшихся от службы по идейным соображениям», что в армии поняли: отвращение к этим «паршивым овцам» оставит их без «пушечного мяса». Будь я призван на медкомиссию не весной 1964-го, а осенью, мне бы обрили голову и отправили прямиком в учебный лагерь для новобранцев.
Чтобы убить полтора месяца, оставшихся до начала турне, я решил впервые в жизни отправиться на Юг. Подобно Андалузии в Испании или Трансильвании в Венгрии, американский Юг является родиной практически всех традиционных музыкальных форм нации. 1964-й был годом радикальных перемен в регионе: регистрировались чернокожие избиратели, закусочные и автобусы стали общими, школы вынудили принимать чернокожих учащихся. Сопротивление белых южан достигло наивысшей степени. Безусловно, эти революционные изменения были необходимы и давно назрели, но я хотел успеть хоть краешком глаза увидеть старый Юг, прежде чем он совсем исчезнет.
На первом этапе путешествия нужно было завезти Рэмблин Джека Эллиота[28] и кое-кого из моих друзей на «зимнюю квартиру» Эрика фон Шмидта в Сарасоту, штат Флорида. Как и все северяне в те дни, я знал, что некоторые округа в Каролине и Джорджии не платят налог на недвижимость благодаря деньгам, выуженным из карманов жаждущих солнца янки. Несмотря на это, мы нарвались на портативный радар для контроля скорости и должны были скинуться на 75 долларов, чтобы не провести ночь в тюрьме. Сейчас мы горестно стенаем по поводу усреднения американской культуры и языка, но целые поколения водителей с Севера были бы счастливы, если бы их избавили от лицезрения южного копа-расиста в солнечных очках, цедящего слова и вооруженного пистолетом, который останавливал бы их на безлюдном участке шоссе где-нибудь в Джорджии.
После небольшого отдыха на пляже у Мексиканского залива, я направился на Джонс-Айленд, один из маленьких островов у побережья Южной Каролины, где ведущим фестиваля местной музыки был Гай Кэреуэн[29]. Он взял меня на пасхальное всенощное бдение, проходившее в
Они пели церковные гимны на свой особенный манер. Во время первых куплетов хлопки в ладоши были редкими, затем становились в два раза чаще, в то время как певец сохранял первоначальный темп. Интенсивность нарастала, и хлопки становились все более частыми и синкопированными до тех пор, пока пение не заканчивалось под бешеное мелькание рук — в том же самом темпе, в каком начиналось. В списке сорока наиболее популярных синглов в то время было много пластинок, выпущенных на фирме
Послеобеденное время следующего дня я провел в доме Гая в обществе Бесси Джонс, Джона Дэвиса и
Следующая остановка была в Олбани, штат Джорджия, где Питер де Лиссовой, мой товарищ по Гарварду, работал в Студенческом координационном комитете ненасильственных действий[34]. Когда Питу было девятнадцать лет, его выставили из ЮАР за нелегальное посещение Альберта Лутули, лидера движения против апартеида до Нельсона Манделы. Вместо того чтобы улететь домой, он добирался автостопом из Йоханнесбурга до Каира; в Танганьике его арестовали как шпиона, а во время купания в Ниле он подхватил опасных паразитов, так что после возвращения ему пришлось провести несколько месяцев в больнице.
Он взял меня с собой на обед, где главным блюдом был цыпленок [35], в церковь неподалеку, и я был поражен кротким мужеством местных людей и добровольцев с Севера. Две ночи я проспал на нижней койке в деревянном доме на одной из немощеных улиц в черном квартале. Пит спал на верхней. Когда я спросил его об отметинах на стене над моей кроватью, он ответил, что это дыры от пуль, появившиеся в результате ночного автомобильного налета за несколько недель до моего приезда.
Когда я собрался уезжать, некоторые из местных активистов были обеспокоены тем, что мой автомобильный номер штата Нью-Джерси мелькал, в городе пару дней. И теперь последствия встречи с полицейским на шоссе за пределами города могут быть гораздо более неприятными, нежели просто штраф за превышение скорости. Поэтому они показывали мне объездной путь по грязным грунтовым дорогам через сосновые леса, растущие на красноземах юго-западной Джорджии. На автостраду я снова выехал на границе штата Алабама. (Эндрю Гудмен, Майкл Швернер и Джеймс Чейни делали то же дело, что и Пит, недалеко от Джорджии, в штате Миссисипи; они были убиты спустя три месяца.)
Новый Орлеан, мой следующий пункт назначения, жил тогда — и живет поныне — по своим законам; он находится на Юге, но не является его частью. Борьба моих друзей в Каролине и Джорджии показалась очень далекой, как только я попал во Французский квартал. Я отыскал зал
За двадцать пять лет до блюзового и фолк-бума шестидесятых произошло возрождение диксиленда. Когда в конце тридцатых в джазовой музыке начался переход от свинга к бибопу, группа белых энтузиастов занялась спасением традиционного нью-орлеанского джаза от забвения, подобно тому как мы пытались сделать то же самое для блюза.
В общем, в увлечении белых музыкой, имеющей африканские корни, существуют две стадии. Сначала танцполы заполняются людьми, возбужденными новым способом потрясти задницей. Потом, когда мода проходит и ритмы меняются, появляются интеллектуалы, восхищенные жизненной энергией и оригинальностью этой музыки и желающие сохранить ее или восстановить в первоначальном виде. Делами
Удивительно, но в оркестрах, игравших в
Поделиться книгой: