Помоги проекту - поделись книгой:
Коллин Хувер
Безнадежность
Вэнсу
Иные отцы просто дают жизнь. Иные — показывают, как её прожить. Спасибо за то, что ты показал мне, как прожить мою.
Несколько слов от переводчика
В этой книге имена персонажей имеют значение, в том числе и для сюжета. Переводить имена — занятие неблагодарное, и мы не стали этого делать, с одним только исключением: всё-таки перевели имя подруги главной героини Six — Шесть (согласитесь, так забавнее).
Но с главной героиней надо было что-то делать. Её зовут Скай (Sky), что, как многим, наверное, известно, означает «небо». Девушка по имени Небо не звучит совсем, но имечко такое у неё неспроста (о чём вы узнаете ближе к концу книги). И фамилия главного героя тоже не просто так: Холдер — Holder — переводится примерно «тот, кто держит».
Ну и само название нуждается в пояснениях. Hopeless переводится как «безнадёжный» (в различных вариациях: «безнадёжная» и т.п.), слово состоит из двух частей: hope — надежда, и less — суффикс, придающий значение отрицания, отсутствия. И при этом Хоуп (Hope) и Лес (Less) — это вполне распространённые английские женские имена. Что тоже ой как неспроста в этой книге.
Так что пока просто запомните, ладно? А дальше сами увидите всё и поймёте.
Я вскакиваю и смотрю на кровать. Сдерживаю дыхание, боясь звуков, неукротимо рвущихся из моего горла.
Я не заплáчу.
Я не заплáчу.
Медленно опустившись на колени, кладу ладони на тёмно-синее стёганое покрывало и глажу рассыпанные по нему звёзды. Глаза наливаются влагой, и звёзды расплываются, как в тумане.
Зажмуриваюсь и зарываюсь лицом в одеяло, сминая его пальцами. Яростные рыдания, которые я всё это время пыталась сдержать, сотрясают моё тело. Резко поднимаюсь, с воплем срываю одеяло и бросаю его через всю комнату.
Сжимаю кулаки и лихорадочно оглядываюсь вокруг в поисках ещё чего-нибудь, что можно швырнуть. Хватаю с кровати подушки и кидаю их в зеркало, прямо в отражение девушки, которую я уже не знаю. Девушка в зеркале смотрит на меня в ответ, сотрясаясь в рыданиях. Что за жалкое создание! Как же меня бесят её слёзы! Мы стремительно движемся навстречу друг другу, пока наши кулаки не сталкиваются. Бьётся стекло, и девушка рассыпается на ковре миллионом сверкающих осколков.
Берусь за края комода, оттаскиваю от стены и переворачиваю, снова не в силах сдержать долго подавляемый вопль. Когда комод падает на спинку, один за другим вырываю из него ящики и вываливаю из них содержимое, разбрасывая по всей комнате и пиная всё, что попадается под ноги. Хватаюсь за прозрачные синие шторы и дёргаю их, с треском ломается карниз, шторы падают. Дотягиваюсь до высокого штабеля стоящих в углу коробок, даже не зная, что там внутри, беру верхнюю и кидаю её о стену со всей силой, на какую способны пять футов и три дюйма[1] моего роста.
— Ненавижу тебя! — кричу я. — Ненавижу! Ненавижу!
Я швыряю всё, что вижу перед собой, во всё, что вижу перед собой. Каждый раз, когда мой рот открывается для крика, я чувствую солёный вкус слёз, струящихся по щекам.
Руки Холдера внезапно обхватывают меня сзади и держат так крепко, что я теряю способность двигаться. Я воплю и дёргаюсь, пытаясь вырваться, но это уже не осмысленные действия, просто конвульсии.
— Прекрати, — спокойно велит он мне на ухо, не разжимая объятий. Я его слышу, но притворяюсь, что нет. А может, мне просто наплевать. Я продолжаю бороться, но его хватка только усиливается.
— Не трогай меня! — верещу я во всю силу своих лёгких, царапая ногтями его руки. И снова это не производит на него никакого действия.
Тихий голосок эхом отзывается в моей голове, и я безвольно повисаю в руках Холдера. Я слабею, по мере того как усиливается поток моих слёз, и рыдания захватывают меня целиком. Кто я теперь? Всего лишь сосуд для слёз, которые никогда не иссякнут.
Я слаба, я позволяю
Холдер отпускает меня, кладёт руки мне на плечи и поворачивает лицом к себе. Не могу даже взглянуть на него. Я в изнеможении вжимаюсь в него, чувствуя щекой биение его сердца, стискивая в кулаках его рубашку и всхлипываю, признавая поражение. Холдер кладёт руку мне на затылок и склоняется к моему уху.
— Скай, — произносит он бесстрастно и ровно. — Нужно уходить отсюда. Немедленно.
Мне нравится думать, что большинство решений, принятых мной за семнадцать лет жизни, были довольно разумными. Если можно было бы положить на весы ум и глупость, смею надеяться, мои здравые поступки перевесили бы несколько идиотских. Если так, то завтра мне понадобится принять фигову кучу умных решений, потому что сегодня я в третий раз за месяц тайком впускаю Грейсона в свою спальню через окно, а это, доложу я вам, поступок, сильно опускающий вниз ту чашку весов, на которой находится дурость. Впрочем, точно вычислить тяжесть дурости можно будет только через какое-то время, так что, пожалуй, посижу пока, подожду, может, мне и удастся выровнять весы до того, как стукнет молоток судьи.
Как бы всё это ни выглядело со стороны, я не шлюха. Разве что вы назовёте меня шлюхой только на том основании, что я обжимаюсь с большим количеством парней, и они мне даже не нравятся. Тогда другое дело, нам бы было о чём поспорить.
— Давай побыстрее, — беззвучно произносит Грейсон с той стороны закрытого окна, явно недовольный тем, что я не спешу ему навстречу.
Отпираю задвижку и как можно тише поднимаю окно. Может быть, Карен и нетипичная родительница, но даже она, как самая обычная мама, не одобряет парней, проникающих по ночам в спальни.
— Тише, — шепчу я.
Грейсон подтягивается на руках, перебрасывает ногу и влезает в мою комнату. Очень удобно — окна с этой стороны дома всего в трёх футах над землёй, и у меня что-то вроде отдельного входа. На самом деле, мы с Шесть шастаем друг другу через окна гораздо чаще, чем через двери. Карен уже привыкла к этому, и её не беспокоит, что моё окно практически постоянно не заперто.
Прежде чем задёрнуть занавески, я бросаю взгляд на окно Шесть. Она машет мне рукой, а другой тянет на себя Джексона, забирающегося в её спальню. Оказавшись внутри, Джексон оборачивается и высовывает голову.
— Встретимся у твоего пикапа через час, — громко шепчет он Грейсону, закрывает окно и задёргивает шторы.
Мы с Шесть не разлей вода с тех пор, как четыре года назад она переехала в соседний дом. Наши окна находятся рядом, что оказалось до чрезвычайности удобно. Вообще-то начиналось всё вполне невинно. Когда нам было четырнадцать, мы забирались в её комнату по вечерам, тырили мороженое из холодильника и смотрели фильмы. Когда нам исполнилось пятнадцать, мы стали тайком протаскивать к себе мальчишек, чтобы есть мороженое и смотреть фильмы все вместе. К шестнадцати годам мороженое и фильмы утратили для мальчишек свою привлекательность. Теперь, в семнадцать, мы не торопимся покидать каждая свою спальню до тех пор, пока мальчишки не отвалят по домам. Вот тогда мороженое и фильмы снова выходят на первый план.
Шесть меняет парней, как я меняю сорта мороженого. Сейчас её «вкус месяца» — Джексон. Мой — Роки Роуд[2]. Джексон и Грейсон — лучшие друзья, что и бросило нас с Грейсоном в объятия друг друга. Когда оказывается, что у очередного «вкуса месяца» Шесть есть друг-красавчик, она отдаёт последнего на мою милость. А Грейсон определённо красавчик, хорош до невозможности. У него безупречное накачанное тело, тщательно растрёпанная шевелюра и пронзительные тёмные глаза — словом, полные штаны удовольствия. Большинство известных мне девушек умерли бы от счастья, оказавшись с ним в одной комнате.
Но я — нет, вот в чём беда.
Задёргиваю шторы, поворачиваюсь и сталкиваюсь нос к носу с Грейсоном, уже изготовившимся к началу представления. Он обхватывает ладонями мои щёки и ослепляет меня широкой улыбкой, от которой со всех юных дам сами собой слетают трусики. Предположительно у всех.
— Привет, красотка!
Не дав мне шанса ответить, он прилипает губами к моим губам во влажном приветствии. Сбрасывает с себя ботинки, не останавливая поцелуя, и одновременно тащит меня с сторону кровати. И как он умудряется делать это всё сразу? Впечатляет. И слегка раздражает. Он медленно опускает меня на кровать.
— Дверь заперла?
— Сходи проверь, — отвечаю я.
Он чмокает меня в губы и удаляется проверить, заперта ли дверь. Я живу у Карен тринадцать лет, ни разу не была наказана, вот и сейчас не хочется давать ей к этому повод. И хотя через несколько недель мне исполнится восемнадцать, не думаю, что мама изменит своим родительским правилам, до тех пор пока я остаюсь под её крышей.
Нельзя сказать, что у неё такие уж суровые родительские правила. Просто немного, как бы это выразить, противоречивые. Мама очень строгая. У нас никогда не было интернета, мобильного телефона и даже телевизора, поскольку Карен видит в современных технологиях корень всех зол этого мира. Но в остальном она крайне снисходительна. Она позволяет мне встречаться с Шесть, когда мне захочется, при одном условии — что ей известно, где мы. Мама даже ни разу не устроила мне «комендантский час». Впрочем, я и сама не заходила слишком далеко, так что, возможно, комендантский час и предполагается, просто я не в курсе.
Её не колышет, если у меня вырывается крепкое словцо, пусть это и случается довольно редко. Она даже разрешает мне время от времени выпить за ужином вина. Разговаривает со мной скорее как с подружкой, чем как с дочерью (хотя она и удочерила меня тринадцать лет назад), и в итоге как-то так сложилось, что я (почти) всегда честно рассказываю ей обо всех событиях моей жизни.
Карен не признаёт полумер: или экстремально строга, или экстремально терпима. Она как консервативный либерал. Или либеральный консерватор. Ну, как бы там ни было, понять её сложно, и я давно перестала пытаться.
Единственная тема, из-за которой мы по-настоящему бодались — это школа. Мама всю жизнь обучала меня дома (государственное среднее образование — тоже корень всех зол), и я умоляла её записать меня в школу с того момента, как Шесть заронила мне в голову эту идею. В школе можно заниматься в каком-нибудь кружке или спортивной команде, а это увеличило бы мои шансы поступить в колледж — я уже подала заявления в несколько. После долгих беспрестанных уговоров, к которым подключилась Шесть, Карен сломалась и позволила мне записаться в выпускной класс. Я могла бы подготовиться к экзаменам сама за пару месяцев, моё домашнее образование это позволяло, но какая-то маленькая часть меня всегда хотела побыть нормальным подростком.
Конечно, если бы я знала, что Шесть уедет по программе международного обмена на той самой неделе, которая должна была стать нашей первой неделей в выпускном классе, школа утратила бы для меня существенную часть своей привлекательности. Но я непростительно упряма и скорее проткнула бы себе вилкой руку, чем призналась бы Карен, что передумала.
Я стараюсь не допускать мыслей о том, что Шесть не будет рядом в самый нужный момент. Знаю, как она надеялась, что вся эта история с обменом срастётся, но эгоистическая часть моей натуры, в свою очередь, надеялась, что этого не случится. Мысль о том, чтобы войти в школьную дверь без подруги, меня ужасает. Но я понимаю, разлука неизбежна, и мне остаётся только шагать вперёд, покуда меня не вытолкнет в реальный мир, в котором живут другие люди, кроме Шесть и Карен.
Недостаток доступа в реальный мир я с лихвой заменяла чтением. Знаете, есть в этом что-то нездоровое — постоянно жить в стране счастливых финалов. Книги также ознакомили меня со всеми (возможно, излишне драматизированными) ужасами старшей школы: всякие там тяготы первых дней, группировки и зловредные девицы. К тому же, по словам подруги, репутация у меня сложилась та ещё, причём, благодаря самой Шесть. Она не отличается особым целомудрием, и, несомненно, парни, с которыми я обжималась, не отличаются особой скрытностью. Благодаря этому сочетанию мой первый день в школе может получиться весьма увлекательным.
Не сказать, что меня это сильно беспокоит. Я поступаю в школу не для того, чтобы заводить друзей или произвести на кого-то впечатление. И до тех пор пока моя незаслуженная репутация не мешает конечной цели, я это вполне переживу.
Убедившись, что дверь заперта, Грейсон возвращается к кровати и стреляет в меня соблазнительной улыбкой.
— Как насчёт небольшого стриптиза? — предлагает он, начинает вращать бёдрами и приподнимает рубашку, демонстрируя заработанные тяжким трудом квадратики мышц на животе. По-моему, он не упускает ни единого шанса ими щегольнуть. Такой вот типичный самовлюблённый дурной мальчишка.
Я смеюсь, когда он стягивает через голову рубашку, бросает её в мою сторону и снова наваливается на меня. Он кладёт руку мне на затылок и поворачивает мою голову, возвращая мой рот в исходное положение.
В первый же раз проникнув в мою спальню, а случилось это чуть больше месяца назад, Грейсон отчётливо дал мне понять, что никакие такие «отношения» его не интересуют. А я дала понять, что меня не интересует он, так что мы сразу же прекрасно поладили. Конечно, в школе он будет одним из немногих знакомых мне людей, и я беспокоюсь, что это помешает тому хорошему, чего нам с ним удалось достичь — то есть абсолютно ничему.
Он здесь меньше трёх минут, а его лапа уже шарит у меня под рубашкой. Да уж, припёрся явно не для того, чтобы беседовать по душам. Его губы отрываются от моего рта и осчастливливают мою шею, и я пользуюсь этим, чтобы поглубже вдохнуть и попытаться что-то почувствовать.
Я сосредотачиваюсь взглядом на флуоресцентных звёздах, прикреплённых к потолку над кроватью, и едва чувствую чужие губы, медленно продвигающиеся вниз к моей груди. Их семьдесят шесть. Ну, то есть, звёзд. Я знаю это потому, что за последние семь недель у меня была куча возможностей их пересчитать, каждый раз, когда я влипаю в эту передрягу — лежу безучастно, пока Грейсон, не замечая моего равнодушия, исследует моё лицо, шею и иногда грудь любопытными, сверхвозбуждёнными губами.
Если я так безучастна, зачем я ему всё это позволяю?
Я никогда ничего не чувствовала к парням, с которыми обжималась. Вернее, парням, которые обжимали меня. К несчастью, это всегда односторонне. Только однажды я встретила парня, вызвавшего во мне некое подобие физической или эмоциональной реакции, но в итоге это оказалось самонаведённой иллюзией. Его звали Мэтт, и мы встречались меньше месяца, а потом меня окончательно достали его заморочки: то, например, как он пил воду из бутылки — исключительно через соломинку; или то, как раздувались его ноздри непосредственно перед поцелуем. А ещё он ляпнул: «Я тебя люблю» всего лишь через три недели после нашего сближения.
Ага, такой вот балбес-торопыжка. Пока-пока, мальчик Мэтти.
Мы с Шесть анализировали моё безразличие по отношению к парням. Довольно долго мы подозревали, что я лесбиянка. Когда нам было шестнадцать, после быстрой и весьма неловкой проверки этой теории, мы пришли к выводу, что причина в чём-то другом. Дело не в том, что я не получаю удовольствия от обжиманий с парнями. Вообще-то, получаю, иначе я бы этим не занималась. Просто то удовольствие, которое я получаю, иное, чем у других девушек. У меня никогда не подкашивались коленки. И бабочки не трепыхались в животе. И в принципе сама идея о том, чтобы замирать перед кем-то в восторге, мне глубоко чужда. Настоящая причина проста — обжимаясь с парнями, я впадаю в глубокое и очень комфортное оцепенение. Такие моменты хороши тем, что мой мозг полностью выключается. И мне нравится это чувство.
Мои глаза изучают скопление из семнадцати звёзд в верхнем правом квадрате потолка, когда резко я возвращаюсь к реальности. Руки Грейсона забрели дальше, чем я ему обычно позволяла, и до меня стремительно доходит тот факт, что этот бродяга уже расстегнул на мне джинсы и его пальцы осторожно проникают под резинку моих трусиков.
— Нет, Грейсон, — шепчу я, отталкивая его лапу.
Он подчиняется, издаёт стон и прижимается лбом к моей подушке.
— Да ладно тебе, Скай, — тяжело дыша, бормочет он, потом переносит вес на правую руку, нависает надо мной и снова пускает в действие фирменную улыбочку типа «самопадающие трусики».
— И долго это будет продолжаться? — Он поглаживает ладонью мой живот и снова просовывает кончики пальцев под джинсы.
Меня аж передёргивает.
— Что именно? — буркаю я и пытаюсь вылезти из-под него.
Он приподнимается на руках и смотрит на меня, как на идиотку.
— Твои игры в приличную девушку. Скай, меня достало. Давай уже это сделаем.
Его слова возвращают меня к тому обстоятельству, что, вопреки распространённому мнению, я всё-таки не шлюха. Если не считать обжиманий, я не занималась сексом ни с кем, включая разобиженного в данный момент Грейсона. Понимаю, отсутствие у меня, эротических реакций, возможно, позволило бы мне заниматься сексом с любым случайным человеком без сильного эмоционального погружения. Но я также понимаю, что именно по этой самой причине мне как раз не стоит заниматься сексом. В тот момент, когда я пересеку черту, слухи обо мне перестанут быть слухами, превратятся в факт. Последнее, чего мне хотелось бы, — чтобы разговоры обо мне обрели законную силу. Пожалуй, свою без малого восемнадцатилетнюю девственность я могла бы приписать собственному несусветному упрямству.
Впервые за десять минут пребывания у меня гостя я замечаю исходящий от него запах алкоголя.
— Ты пьян. — Я толкаю его в грудь. — Я велела тебе не заявляться пьяным.
Он слезает с меня, я поднимаюсь, застёгиваю джинсы и возвращаю на место рубашку. Какое облегчение, что он напился! Уже жду не дождусь, когда он, наконец, свалит.
Он садится на краю кровати, берёт меня за талию и тянет к себе. Обхватывает меня руками и прижимается лбом к моему животу.
— Извини, — говорит он. — Просто я так сильно тебя хочу. И если ты мне не позволишь тебя поиметь, вряд ли я приду сюда снова.
Он опускает ладони чуть ниже, обхватывает мой зад, а потом прикасается губами в моему животу в просвете между рубашкой и джинсами.
— Вот и не приходи.
Я закатываю глаза, высвобождаюсь из объятий и устремляюсь к окну. Раздвинув занавески, вижу, как Джексон лезет из окна Шесть. Каким-то образом нам обеим удалось сократить часовой визит до десяти минут. Я смотрю на Шесть, и та отвечает мне взглядом, в котором явственно читается: «Пора менять вкус месяца».
Подруга вылезает из окна вслед за Джексоном.
— Грейсон тоже пьян?
— В точку, — киваю я и оборачиваюсь к Грейсону, который лежит на постели, отказываясь признавать, что ему здесь больше не рады. Подхожу к кровати, поднимаю его рубашку и бросаю ему с лицо. — Уходи.
Некоторое время он пялится на меня, задирает бровь, потом неохотно встаёт. Дошло, наконец, что я не шучу. Натягивает ботинки, не переставая дуться, как какой-нибудь четырёхлетка. Я отступаю в сторону, чтобы дать ему пройти.
Дождавшись, когда Грейсон очистит помещение, Шесть влезает в комнату, и мы слышим, как кто-то из парней бросает: «Шлюхи». Шесть оборачивается и высовывает голову в окно.
— Самим-то не смешно? Мы вам не дали, и мы же ещё и шлюхи. Придурки. — Она закрывает окно, подходит к кровати, падает навзничь и кладёт руки за голову. — Ещё один накрылся медным тазом.
Я смеюсь, но мой смех прерывается громким стуком в дверь. Я отпираю защёлку и отступаю в сторону, давая Карен возможность ворваться внутрь. Её материнский инстинкт не подвёл. Она окидывает комнату лихорадочным взглядом и видит на кровати Шесть.
— Проклятье, — говорит она и поворачивается ко мне. Потом упирает руки в боки и хмурится. — Я могла бы поклясться, что слышала здесь мужские голоса.
Я отступаю к кровати, пытаясь скрыть охватившую меня панику.
— И что, теперь ты разочарована?
Иногда я совершенно не могу понять её реакции. Как я уже говорила: вся такая противоречивая Карен.
— Тебе скоро исполнится восемнадцать, а мне так и не представился шанс запереть тебя дома в наказание хоть за что-нибудь. Пора выкинуть какой-нибудь фортель, малыш.
Я с облегчением выдыхаю, понимая, что она просто шутит. Я уже почти чувствую себя виноватой — мама и не подозревает, что вытворяла её дочь в этой самой комнате буквально пять минут назад. Сердце моё колотится так громко, что, боюсь, его слышат все вокруг.
— Карен? — подаёт голос Шесть. — Тебе станет лучше, если мы скажем, что обжимались с двумя красавчиками, но вышвырнули их прямо перед твоим приходом, поскольку они были пьяны?
У меня отваливается челюсть, и я резко поворачиваюсь к подруге, чтобы сообщить ей взглядом, что сарказм не так уж забавен, если он — правда.
— Что ж, может, завтра вам удастся заполучить симпатичных трезвых ребят, — смеётся Карен.
Кажется, мне уже не надо волноваться, что мама услышит моё сердцебиение, поскольку оно полностью остановилось.
— Хм-м, трезвых? Думаю, я смогу это организовать, — откликается подруга, подмигивая мне.
Поделиться книгой: