Помоги проекту - поделись книгой:
Идилия Дедусенко
В «игру» вступает дублёр
Повесть о военных чекистах
Внезапная замена
Хроника.
Генерал Панов был на редкость сдержанным человеком. Некоторые считали, что даже слишком. Когда он приглашал сотрудников на беседу, его широкое лицо с прямыми линиями бровей и плотно сжатого рта казалось в первые минуты настолько неподвижным, словно было высечено из камня. И во время разговора оно почти не меняло этого строго-спокойного выражения, лишь маленькие, едва заметные искорки, иногда загоравшиеся в глазах, свидетельствовали о том, что генерал чем-то обеспокоен или обрадован.
– Инструкцию проглотил, никак не переварит, – не зло пошутил как-то эмоциональный Коля Чернов.
У некоторых бывалых чекистов облик генерала вызывал снисходительные улыбки, но это не мешало им относиться к нему с уважением. Иные из них проработали в органах государственной безопасности десятки лет, а Панов, в прошлом партийный работник, был совсем недавно переведен из Москвы на Северный Кавказ и назначен руководителем разведывательной группы. Все понимали: чрезмерная сдержанность генерала, очевидно, объясняется отсутствием опыта такой работы. Но очень скоро подметили, что какое-то особое чутьё помогает Панову быстро распознавать человеческие характеры, а это для сотрудника госбезопасности, да ещё руководителя, просто божий дар. И хотя его сдержанность по-прежнему удивляла, даже порой ошеломляла, уже мало кто в коллективе относился настороженно к этой особенности своего начальника, так как он за короткий срок успел проявить себя справедливым, терпеливым и весьма деликатным человеком. А больше всего в нем ценили то, что он не давил своим авторитетом, и прежде чем принять решение, не стеснялся посоветоваться с опытными работниками, находившимися в его подчинении.
Майор Игнатов, вызванный к генералу на двенадцать часов, явился секунда в секунду – строгий счёт времени был ещё одной особенностью Панова.
Когда майор вошел в кабинет, Виталий Иванович, как всегда, сидел за столом с непроницаемым лицом.
– Садитесь, Валентин Петрович, – пригласил он Игнатова.
Голос бесстрастный, но в глазах генерала взметнулись и тут же погасли крохотные искорки. Игнатов напрягся: пожалуй, искорки не сулили ничего хорошего. Ведь только сегодня утром у них состоялась завершающая беседа. Они сидели вдвоём и обстоятельно обсуждали каждую мелочь. Неужели ещё чего-то не учли?
– Валентин Петрович, – сказал генерал, глядя прямо в лицо Игнатову, – вы остаётесь с нами.
Майор застыл от неожиданности.
– Я сам удивлён, – продолжал ровным голосом Панов, – но поступило распоряжение из центра. Туда, – он сделал неопределённый взмах рукой, – пойдёт другой человек.
Валентин постарался сохранить спокойствие. Более десяти лет работы в органах научили его предельной выдержке. Это поначалу он пытался задавать вопросы начальству, а теперь выслушивал распоряжения молча, коротко рапортовал «есть!», точно зная, что рано или поздно всё прояснится. Но сейчас душа протестовала так бурно, что он боялся выдать себя, и потому на мгновение отвёл глаза.
Эта операция – его детище. Он так хорошо всё продумал, подготовил… Ну, конечно, при участии Коли Чернова и самого генерала, но в основу легли именно его идеи. И вдруг всё рушится, неожиданная замена. Почему?
– К вам одна просьба, – продолжал Панов. – Пока никому не говорите, что остаётесь. До момента передислокации. Вернее, это приказ.
Как ни старался Валентин, но всё же едва мог скрыть недоумение, огорчение, растерянность, и Виталий Иванович счёл своим долгом поддержать его:
– Ваш опыт пригодится для руководства этой операцией отсюда, а возможно, и для связи с…
Секунду-другую генерал думал, назвать ли имя сейчас или пока воздержаться, но всё же решился и сказал:
– Его зовут Зигфрид.
Затем, словно предваряя возможные вопросы со стороны Игнатова, быстро добавил:
– Вы свободны.
Майор вышел. Виталий Иванович, не поднимаясь из-за стола, не меняя положения, ещё некоторое время обдумывал создавшуюся ситуацию. Он знал, почему отвели кандидатуру Игнатова, но почёл за лучшее пока не объяснять. Из центра сообщили: возможна утечка информации о предстоящей деятельности майора, поэтому его срочно заменили другим человеком, которого здесь никто не знал. А Игнатову необходимо отойти вместе со всеми и помогать в осуществлении операции.
«Об отступлении говорят как о деле решённом», – недовольно подумал генерал, и две искорки в глазах метнулись из стороны в сторону. От затылка к вискам стала расползаться тупая боль, мысли едва ворочались в голове. Через день-два придётся переносить расположение разведывательной группы. Казалось, к операции всё готово, а теперь на тебе… в «игру» вступает дублёр, которого он сам ещё в глаза не видел. Установить связь дублёра с Морозовым, ввести его в дело срочным порядком будет нелегко. А хуже всего, что из хорошо продуманной цепи выпадало важное звено – Игнатов, знавший как операцию в мельчайших деталях, так и город с его многочисленными проходными дворами, короткими переулками, то и дело упирающимися то в гору, то в глухую стену старинного дома. Нелегко будет дублёру быстро сориентироваться в эдаком местечке.
Но приказ есть приказ. Остаётся только обеспечить неведомому Зигфриду выполнение задания. В центре его, конечно, познакомили с планом операции в общих чертах, но детали он может узнать только здесь, на месте. Значит, его вот-вот пришлют? Или, опасаясь новой утечки информации, не пойдут на это? Возникнут осложнения с радисткой. Она человек новый, не проверенный в деле, и Игнатов решил дать ей позывные и шифр лишь тогда, когда операции будет дан ход. Да-а, с радисткой пошли на риск, но другого выхода не было, и центр их благословил.
Только у себя в кабинете Валентин позволил себе небольшую разрядку: сделал несколько быстрых наклонов, а затем – несколько глубоких вдохов и выдохов. Успокоившись, сел за стол и стал проворачивать назад ленту последних дней недели. Может, он где-то «засветился»? Почему вдруг эта замена? Или?…Но об этом подумать страшно: ему не доверяют?
Майор почувствовал, как по спине побежал холодок. Он довольно спокойно пережил тридцать седьмой год (их управления беды почти не коснулись). Так что же теперь-то, когда у всех один враг – гитлеровский фашизм? Да он скорее даст разрезать себя на части, чем предаст! Впрочем, если бы в нём видели предателя, он наверняка уже не сидел бы в своём кабинете. Выходит, где-то «наследил». Но где, когда?
Игнатов искал прорехи в подготовке операции и не мог ни на чём остановиться. Вот разве что радистка…
Из центра сообщили, что Таня только что прибыла в город под видом беженки, устроилась у какой-то старухи. Им необходимо срочно увидеться и разместить Таню с рацией в надёжном месте, куда Морозов мог бы заходить под видом родственника, например, дяди. Сам Игнатов должен держать связь с Таней через Морозова, а явиться к ней может только в особо экстренном случае. Сообщили её адрес и пароль.
В тот же день Игнатов через Колю Чернова известил Морозова о предстоящей встрече, а вечером и сам отправился на улицу Заречную. Было ещё достаточно светло, хотя солнце уже висело над самыми крышами одноэтажных домиков, тянувшихся неровной цепочкой к реке с немного странным названием Подкумок. В этой глухой части города всегда мало людей, и сейчас не было никого видно, кроме двух ребятишек, которые, бегая друг за другом, вскоре забежали в какой-то двор.
Игнатов увидел дом под номером 27, стал на противоположной стороне за деревом. Сейчас Морозов и Таня выйдут из ворот. Таня пойдёт провожать «дядю» до угла и вернётся. Поворот в проулок всего через три дома. За это время Игнатов успеет пересечь улицу и поравняться с Таней. Он пройдёт мимо, вытирая платком пот с правого виска – это условный знак. Им достаточно мимоходом взглянуть друг на друга, чтобы запомнить лица. На всякий случай.
Морозов вышел первым. В руке у него был потрёпанный чемоданчик. «Рация», – догадался Игнатов. Всё как договорились. Завтра Морозов доставит её на конспиративную квартиру, куда переедет и Таня. Морозов в своём амплуа. Из-под ворота плохо застёгнутой рубашки выглядывала полинявшая тельняшка. Примятые мешковатые брюки дополняли костюм «мастерового» человека, который в мастерской около рынка будет чинить обувь населению и чистить сапоги представителям «нового порядка». «Хорошо», – мысленно одобрил Игнатов. И Таня ему под стать. Невысокая, простенькая девушка с окраины или из села. Короткая стрижка прихвачена полукруглой гребёнкой. Ситцевое платьице, старенькие босоножки. В общем, как и полагалось, вполне неприметные люди.
Игнатов стоял всего две или полторы минуты, делая вид, что ищет что-то в кармане. Наконец, вытащив платок, медленно двинулся навстречу Тане, вытирая на ходу вспотевшее лицо. Таня махнула на прощание Морозову и повернула назад. Игнатов понял, что она его заметила.
То, что произошло в следующие секунды, Валентин пытался восстановить наиболее отчётливо и подробно, но всякий раз выходило одно и то же. Из проулка стремительно выскочил мотоциклист в защитных тёмных очках и чёрном кожаном шлеме, сходу налетел на Таню, с силой отбросив её на булыжную мостовую, и так же стремительно помчался по улице, свернув в следующий переулок.
Обыкновенный несчастный случай. Догонять мотоциклиста было бессмысленно. Игнатов успел только заметить, что номерной знак на мотоцикле сильно запылён, поэтому прочесть его невозможно. К Тане уже подбежали женщины, выскочившие из соседних домов. Игнатов приостановился, будто случайный прохожий. Таня лежала без сознания, лужица крови около разбитой головы быстро увеличивалась. Кто-то из женщин побежал вызвать «скорую». Он потом лично проследил за тем, чтобы Таню на следующий же день отправили из больницы в Москву на санитарном самолёте. И вот теперь думал: был ли это обыкновенный несчастный случай? А что, если кто-то опознал радистку и связал его имя с ней в тот короткий миг, когда он подошёл к окровавленной девушке на улице?
Без радистки связь можно осуществлять, только посылая людей через линию фронта. Путь слишком опасный и долгий, хотя и он не исключался. Связных предполагалось использовать, но для других целей. Для постоянных контактов с разведгруппой, а через неё – с центром нужна была радистка. Прошло два дня, как Таню отправили в столицу, а центр ничего не сообщал о замене. Между тем, гитлеровцы уже подошли к Сальску. Надо было спасать хорошо продуманную операцию, срочно самим искать радистку, и майор предложил свой вариант.Валентин как-то видел эту девушку. Он стоял у входа в помещение радиокурсов ДОСААФ, разговаривая с давним знакомым – Алексеем Матвеевым, руководителем этих самых курсов. До занятий оставалось минут пять, и слушатели, поспешно здороваясь с Матвеевым, проходили в помещение. Никто из них не привлёк внимания Игнатова. И вдруг прошла тоненькая миловидная блондинка, очень похожая на девушку с праздничной открытки. Во всём её облике было что-то утончённое, и она никак не вписывалась в отряд будущих радистов, которые мечтали о фронте.
– К вам и такие ходят? – удивлённо спросил Валентин у Матвеева.
– А что? – ответил тот. – Одна из лучших учениц. Очень способная. Учительница из первой школы.
– Не слишком ли интеллигентная для такой работы?
– Ну ты даёшь!
– Но ты же знаешь: там характер нужен, выдержка.
– А вот это у неё есть! Ты не смотри, что она с виду слабая. Очень работоспособная, добросовестная. Если что-то сразу не даётся, будет отрабатывать до тех пор, пока не научится выполнять лучше всех. И, знаешь, без лишних разговоров, тихонько так. Сидит и отрабатывает. А потом – язык! Это же для фронта находка. Она из австрийских переселенцев, Вагнер её фамилия. Анна Вагнер. На немецком говорит как на родном.
– Вот как, – сказал Игнатов, – тогда она нужнее как переводчица.
– Ну не прогоню же я её! – возразил Матвеев. – Пусть учится.
На том и кончился их разговор. Когда Таню пришлось отправить в Москву, Игнатов вспомнил об Анне Вагнер. Навёл справки в школе (якобы военкомат интересуется) – характеристику получил отличную. Предложил Панову новую кандидатуру радистки, разработал план её ввода в операцию. Оставалось получить согласие девушки.
Долго думал, как с ней встретиться, не навлекая возможных подозрений и до поры, до времени не открываясь ей полностью – всё-таки посторонний человек, а это риск. Пригласить к себе в кабинет нельзя, пойти к ней домой – тоже, у неё, оказывается, есть отец. Что-то в случае с мотоциклистом беспокоило его, и он решил проявить предельную осторожность.
Вечером Игнатов подошел к школе ДОСААФ, ожидая, когда Анна выйдет с занятий. Но, как нарочно, на этот раз она вышла не одна, а вместе с какой-то девушкой. Скользнула по лицу Игнатова спокойным, но чуть заинтересованным взглядом, и Валентин по глазам её понял: запомнила его, когда он стоял с Матвеевым. Валентин улыбнулся ей и подумал: «Что ж, здесь и нужен человек с цепкой памятью». Но подойти было нельзя, и он немного спустя пошёл следом по другой стороне улицы.
Около булочной девушки расстались, Анна вошла в магазин. Игнатов быстро пересёк улицу и, увидев Анну, тотчас оказался у входа, будто намереваясь войти в магазин. Она не скрыла удивления, столкнувшись с ним в двери, а он быстро прошептал:
– Жду вас завтра на старом кладбище ровно в полдень. Очень нужно!
Игнатов вошёл в магазин. Расплачиваясь за хлеб, видел, как Анна торопливо, не оглядываясь, шла к дому. Он был почти уверен, что она не испугается, придёт.Анна весь вечер вспоминала нежданную встречу и думала о том, что сказал этот странный человек. Она не испугалась: мужчина с виду интеллигентный, привлекательный и постарше её, пожалуй, лет на пятнадцать или около того. К тому же, знаком с Матвеевым – она сама видела, что они разговаривали как старые друзья. Вряд ли он задумал что-нибудь плохое по отношению к ней. Скорее всего, она действительно очень нужна. Не ему лично, а для какого-то тайного дела – ведь того и гляди враг нагрянет. Но почему такая секретность, такая осторожность? А впрочем, и тут удивляться нечему: фронт совсем близко, возможно, формируется подполье. Значит, не нужно задавать глупых вопросов, а просто пойти на старое кладбище. Это не опасно. Там уже несколько лет не хоронят. Его и расположенную поблизости небольшую церковь посещают туристы. Господи, какие же сейчас туристы? Их, конечно, нет, но всё равно днём там всегда тихо, спокойно и красиво, как в парке. Она-то знает, потому что ходит на могилу матери.
Мать свою Анна помнила плохо – она умерла, когда девочке не было и шести лет. Видно, с тех пор отец и остался на всю жизнь неразговорчивым. Мачеху в дом не привёл, сам воспитал дочь, дал ей возможность окончить институт, подрабатывая где только можно к своему заработку истопника. Например, топил каминные печи на вилле у профессора с октября по май. А летом не гнушался подёнщины: кому что починить, поправить. Благо, руки умелые. Он считал, что дочь должна была учиться в институте, чтобы потом могла работать в школе. Ему очень хотелось, чтобы Аня стала учительницей немецкого языка, – видно, сказывался голос австрийских предков. Правда, австрийцами-то были его дед и бабка, а сын их, путешествуя по Кавказу, женился на русской, поселился в этом городе, купил дом из трёх комнат. Только дом да фамилия и перешли по наследству к Питеру Вагнеру, когда отец его внезапно скончался, а мать уехала в Сибирь с каким-то инженером и пропала.
Питер, или Пётр Федорович, как его звали соседи и сослуживцы, был тихого нрава, болезненный, ни во что не вмешивался, поэтому, несмотря на все сложности классовых и социальных отношений во время революции и гражданской войны, уцелел вместе со своим домом. Потом женился. Потеряв жену, посвятил жизнь дочери.
В доме говорили на двух языках – русском и немецком, и девочка хорошо усваивала оба. Она вообще оказалась способной, в школу поступила шести лет, училась отлично. А с иностранным тем более ни в школе, ни в институте затруднений у Анны не было. Получив диплом, она вернулась в свою же школу и уже год отработала. Во время каникул пошла на курсы радистов. Прозанимались около двух месяцев, и вдруг Матвеев сказал, что курсы скоро закроют: немцы уже близко, наверное, придётся эвакуироваться.
Дома отец тоже говорил об эвакуации, и Анна решила, что надо к этому готовиться. Если бы можно было оставить отца, она давно бы попросилась на фронт. Но отец так болен и слаб, уйти от него невозможно. Придётся вместе с ним уезжать. Анна уже думала о том, что пора собирать вещи, и вдруг этот человек… Она, конечно, пойдёт к нему. Непременно.В тот день моросил дождь, такой непривычный в начале августа. Намокшие деревья склоняли потяжелевшие ветви чуть ли не до земли. На кладбище не было ни души, и Анна подумала, что лучшей погоды для тайной встречи и не придумать.
Девушка медленно поднималась по дорожке, идущей на подъём, машинально читала надписи на памятниках и плитах, автоматически отмечая даты рождения и смерти. Если бы человек заранее знал свою вторую дату, интересно, как бы он жил, какие поступки совершал, как расходовал время? Например, она сама? Если бы ей вдруг сказали, что жить осталось совсем немного, изменилось бы что-нибудь? Нет, наверное, жила бы так же, как теперь, учила бы ребят иностранному языку, а во внеклассные часы рассказывала им о своих любимых поэтах, чтобы дети сумели почувствовать музыку поэтических строк, постичь их мудрость.
А вот и надгробие с именем её любимого поэта. Он метался по жизни, как «парус одинокий», искал бури, чтобы наполнить ею мятущуюся душу. Его прах давно перенесли в родовое имение бабушки – Тарханы, но почитатели приходят и к этому, первоначальному месту захоронения, приносят цветы. Сейчас лежат лишь две веточки давно засохшей сирени: что делать, война…
На боковой аллее, идущей от дорожки, внезапно выросла фигура человека в плаще и кепке. Анна вздрогнула и приостановилась. Человек поманил её рукой, и Анна, чувствуя, как страх подступает к горлу, всё-таки пошла к нему, догадываясь, что это и есть тот, кто должен её здесь ждать. Он, вероятно, отделился от ствола ивы, ветками которой был почти полностью скрыт.
– Не будем останавливаться, – сказал мужчина, когда Анна приблизилась, и улыбнулся. – Пойдёмте дальше.
Анну сразу успокоила эта улыбка, приветливая, хотя и сдержанная. И лицо показалось давно знакомым. Возможно, она видела его не только с Матвеевым, но и раньше, например, на педагогических конференциях. Анна неожиданно для себя спросила:
– А вы из какой школы?
Мужчина улыбнулся снова:
– Ну, скажем, из школы мужества. Вам подходит?
Анна поняла, что прямого ответа не будет, что в этих словах скрывается какой-то особый смысл, и снова спросила:
– Вы считаете, что мне необходимо пройти школу мужества?
– Так складывается жизнь, – уже серьёзно сказал незнакомец. – Меня уполномочили предложить вам нечто такое, что потребует и мужества, и силы воли, и самопожертвования.
Анна с недоумением и любопытством смотрела на него. Он немного помолчал и добавил:
– Возможно, даже жизни…
Мужчина быстро взглянул Анне прямо в глаза, но не прочёл в них страха, а только интерес. Он понял, что пора перейти к откровенному разговору.
– Через несколько дней сюда войдут немецкие войска. Ваше австрийское происхождение («о, он, конечно, знает!») может обеспечить вам относительную свободу и неприкосновенность. Повторяю: относительную. А знание немецкого языка поможет найти контакты… В общем, нужна ваша помощь в немецком тылу.
– Что я должна делать? – спросила Анна.
– Сначала честно ответьте, хотите помочь или нет? Предупреждаю ещё раз: это может стоить жизни.
– Я согласна, – ответила Анна. – А жизнь только тогда чего-нибудь стоит, когда она кому-то нужна.
В другой обстановке эти слова, возможно, прозвучали бы выспренно, но сейчас в них было столько простоты и искренности, что сомневаться не приходилось: такая девушка способна на самопожертвование.
– Я был уверен, что вы меня поймёте, – улыбнулся мужчина.
– Но как вы… как вы решились мне доверить?
– Познакомились с личным делом, поговорили с людьми, понаблюдали… И пришли к выводу, что вы человек честный, надёжный.
– Что я должна делать? – повторила Анна свой вопрос.
– Вы найдёте в доме надёжное место для рации?
Анна немного подумала и кивнула:
– Да, да, конечно. Даже очень надёжное.
– Вы уже хорошо освоили работу с рацией?
– Не-е-ет, наверное, – растерялась Анна.
– А у меня другие сведения. Впрочем, вас ещё подучат.
– Кто? Когда?
После случая с Таней пришлось срочно менять версию «дяди и племянницы» – родство между утончённой Анной и Морозовым было настолько неправдоподобным, что сразу бы вызвало подозрение. Значит, скорее всего, к ней будет приходить сам Игнатов. Но сказать об этом он пока не решился, поэтому ответил так:
– К вам придёт человек и скажет пароль. Запомните его хорошенько, как и свой отзыв. Если будет малейшее отклонение, ни в коем случае не раскрывайтесь.
Последнее он сказал на всякий случай, так как в их деле может всё случиться, и тогда на связь пойдёт другой человек. Потом назвал пароль и отзыв, Анна несколько раз повторила.
– Разумеется, никому ни слова об этом, даже отцу.
– Он честный человек.
– Не сомневаюсь. Но лучше пусть не знает.
Анна согласно кивнула, потом спросила:
– С чего я должна начинать, когда… когда придут немцы?
– С чего? Дайте объявление о том, что готовы учить немецкому языку за умеренную плату. Для вас это будет очень правдоподобно.
– Где?
– Пойдёте в городскую управу, там обязательно будет человек для приёма местных граждан. Во всех оккупированных местностях просьбы, объявления проходят через него. Для объявлений обычно используют уже существующие доски. И ваше наверняка повесят около рынка дней на пять-семь. Этого вполне достаточно.
Они дошли до края аллеи. Навстречу им, свернув с тропинки, прихрамывая и опираясь на сучковатую палку, шёл пожилой человек и довольно громко бурчал недовольным голосом:
– Ну что за погода, чистое наказание! Грязь кругом, к могилкам не подойдёшь. Тут же великие люди лежат, а коммунхозу и дела нет, что к ним не подойти. Совсем перестали средства отпускать на их содержание.
Анна в замешательстве повернула голову к своему спутнику: дескать, непрошенный свидетель. Она узнала кладбищенского сторожа, которого иногда здесь видела, но сейчас он был явно некстати.
– Оно, конечно, так, средств нет, – продолжал бурчать старик. – Всё для фронта. Но ведь тут же такие памятники!
Старик поравнялся с посетителями кладбища, продолжая говорить сам с собой, и в этот миг спутник Анны улыбнулся и сказал:
– Ну, хватит, Петрович. Считаю, что вы уже познакомились. Завтра же принесёшь чемодан с рацией Ане.
– Понятно, – буркнул Петрович. – А могилки-то всё-таки надо беречь. Уж больно люди известные были.
Он неторопливо пошёл дальше, припадая на изувеченную ногу. Минут через пять Анна уже одна стояла около могилы матери. Петрович снова подошёл, стал очищать могилу от увядшей травы, и Анна рассказала ему, как лучше к ней пройти, чтобы его никто не заметил. Условились и о времени.Игнатов перебирал в памяти все подробности встречи, думал, правильно ли выбрал место для неё. Ну а где бы ещё он мог познакомить Анну с Петровичем? Нет, здесь прокола не было, их никто не видел. Анне можно доверять. К тому же она ничего не знает ни о Морозове, ни о нём самом, даже его имени. Рацию ей Петрович доставил в тот же день, как только стемнело, но не с парадного входа, а дворами, какие указала Анна. Он оказался в саду перед яблоней, которая росла за невысоким забором. Здесь уже ждала его Анна. Взяв чемоданчик, она быстро прошла к двери, выходившей на веранду с тыльной стороны дома, и тотчас скрылась. Этого никто не мог видеть, так как ближайший дом был отделён садом и двумя дворами. Всё это произошло только вчера, а сегодня днём – уже замена. Нет, тут что-то другое. Возможно, всё-таки «засветился» около Тани, а может быть, в центре просто решили немного изменить цель операции, для которой нужен другой человек. Остаётся только ждать дальнейших распоряжений.
Зигфрид не вышел на связь
Игнатов провёл ночь на передовой. Он лучше других знал местность и должен был переправить Колю Чернова через линию фронта, к Петровичу. Это был один из намеченных вариантов на тот случай, когда вдруг умолкнет рация. Положение оказалось гораздо тяжелее, чем предполагалось: рация вообще не вышла на связь в указанное время.
Майор нервничал почти не скрываясь. Ведь это он порекомендовал Анну, сам с ней разговаривал, открыл ей пароль. Игнатову очень не хотелось думать, что Анна их подвела, но если она молчит почти две недели, значит, что-то произошло.
Он больше не успел повидаться с ней. На следующий день после встречи на кладбище узнал о своей замене и готовился передать все подробности операции загадочному Зигфриду, как только тот появится. А пока разбирал бумаги перед дислокацией, которая намечалась через двое суток.
Но, как говорится, пути господни неисповедимы, тем более – во время войны. Неожиданно поступило сообщение, что немцы десантом заняли краевой центр и направили моторизованные силы на юг. Для передислокации у них оставались уже не дни, а считанные часы.
Майора снова вызвал генерал.
– Срочно берите наш «газик», поезжайте в лес, к Эоловой арфе, – сказал он Игнатову без всяких предисловий. – Там увидите человека в брезентовой куртке с капюшоном и плетёной корзиной. Это тот, кто нам нужен. Пароль: «А маслята здесь встречаются?» Ответ: «Хороший грибник находит то, что хочет». Отвезёте его к Петровичу, а по пути кратко объясните задачи. И немедленно назад. Через сорок минут мы все отходим в Кабардино-Балкарию. Вы поняли? В вашем распоряжении чуть больше получаса!
– Есть! – ответил Игнатов и тотчас вышел.
«Зигфрид! – мелькнула у него догадка. – Наконец-то! Но что я успею сказать ему за несколько минут?» Пожалуй, это самое верное сейчас – связать Зигфрида с Петровичем, указать надёжную явку. Каморка Петровича значилась после мастерской Морозова как явка номер два. Она располагалась в сторожке между кладбищем и лесом, который примыкал к ней почти вплотную. От крайних городских домов её заслоняла церковь. Из леса сюда можно пройти незаметно для посторонних глаз.
Из каморки узкая дверь вела в глухую кладовку, о которой никто, кроме Петровича, не знал. Он сам ею давно не пользовался, заставив дверь платяным шкафом. Когда потребовалось найти вторую конспиративную квартиру, Игнатов обратился за помощью к Петровичу, а тот и показал кладовку, где вполне могли уместиться узкая койка, тумбочка и табурет. Подпилили доски задней стенки у шкафа. Отодвинув стариковское хламьё и раздвинув доски, надо было только толкнуть дверь – и ты в кладовке. В этом лежбище можно при случае отсидеться.
Петровичу Валентин доверял безгранично. Его отец воевал вместе с Петровичем в гражданскую. Они были связаны фронтовой дружбой, крепче которой, наверное, и не бывает. В бою Петровичу пробило ногу осколком гранаты, и теперь он довольно заметно хромал. Семьи у него не было, и он из госпиталя приехал к другу. Но долго «гостевать» не захотел, устроился сторожем в лесхоз, а потом и смотрителем на кладбище, переселился в сторожку, где и доживал жизнь бобылём.
У Игнатовых бывал частенько. Да и Валентин нередко забегал к нему в сторожку, пока учился в школе. Потом уехал в институт, работал в другом городе и вернулся на родину уже после смерти отца, получив сюда направление в самом начале войны. Отыскал Петровича, вместе погоревали об отце и друге. Когда готовил операцию, спросил старика, может ли он ему чем-то помочь. Петрович сам вызвался быть связным, потому что такой старик, да ещё калека, ни у кого подозрений не вызовет. А уж повадки немцев он ещё с первой мировой знает. В общем, на Петровича можно было положиться, как на самого себя.
До того момента, пока генерал не послал его к Зигфриду, Игнатов не осознавал близость фронта. Но сейчас, проносясь на «газике» по улицам, во многих местах видел то беспокойное оживление, которое создавали люди с узлами, чемоданами, сумками, уходившие из города кто на машинах или подводах, а кто и пешком. При виде этой картины у него сжалось сердце: скоро в его родном городе будут враги, а он не может их остановить. Хорошо, что он и Коля Чернов уже отправили свои семьи за Урал. Враги будут топтать сапогами священную землю, связанную с великими именами России, разрушать памятники культуры, убивать и мучить людей… Как бы ему хотелось быть здесь в такое тяжёлое для города время. Он так рассчитывал на это и наверняка смог бы предотвратить многие несчастья. Но вот мчится, чтобы передать дело разработанной им операции в другие руки.
«Грибника» Валентин увидел среди деревьев неподалёку от дороги. Тот ковырял палкой землю, поглядывая на шоссе. Лица его Игнатов рассмотреть не мог – оно было наполовину закрыто капюшоном. В руке плетёная корзина. По-видимому, тот, кто ему нужен, тем более, что никого другого поблизости и не было. Майор остановил машину и, открыв дверцу, громко спросил:
– А маслята здесь встречаются?
– Хороший грибник находит то, что хочет, – услышал он в ответ.
«Грибник» пошёл к нему, не поднимая головы, и только около машины откинул капюшон.
Так вот ты какой, Зигфрид! Молод, лет тридцать или около того. Глаза большие, карие и как будто исподволь пытаются прочесть что-то в душе собеседника. Слегка раздвоенный твёрдый подбородок в иные моменты придавал его лицу решительное выражение, но в целом он производил впечатление натуры романтической, которая мало согласуется с суровостью военного времени. Он улыбнулся, протягивая руку, и словно шагнул сразу через несколько веков, засветившись восторженной открытостью юного рыцаря. И тут же будто переключился с большого на малое освещение – весь затеплился спокойно-улыбчивым светом.
Игнатова поразила его способность к такой быстрой перемене: за несколько мгновений он увидел трёх разных людей, с различной организацией душевного склада. И при этом Зигфрид, безусловно, красив, очень близок к арийскому типу, имя ему вполне подходит, хотя оно, конечно, не настоящее – у них принято давать разведчикам немецкие имена.
Майор пригласил «грибника» в машину и на полной скорости погнал к сторожке, до которой было не более десяти минут езды. По пути объяснил ситуацию, назвал явки и пароли.
– К Морозову, – продолжал Игнатов, – будете ходить «ботинки чистить», а также держите с ним связь через Петровича, с которым я вас сейчас познакомлю. Адрес Морозова даю только для особого случая, вам лучше там не показываться. К радистке придётся идти самому, якобы за уроками немецкого языка, но иногда можно подключать Петровича. Выход на радиосвязь по вторникам второй и четвёртой недели месяца и в четверг третьей недели. Первая неделя пока свободна, но в экстренном случае день связи – среда. При крайней необходимости – любой день и час. Кроме вас, информацию будет добывать Морозов. Он на все руки мастер – сапожник, жестянщик, сантехник, плотник, плиточник. Сумеет проникнуть в нужные места под видом мастерового человека. Петрович тоже может собирать данные по вашему указанию. Остальное – за вами: шифровка и работа с радисткой. Главное, чтобы мы как можно скорее получили сведения об агентурно-диверсионной группе, которая будет действовать в городе, и возможной засылке такой группы в наш тыл. Морозов постарается внедриться в хозяйственную часть немецкой армии. В этом ему должен помочь наш агент, который действовал на чужой территории. Они когда-то работали вместе и знают друг друга в лицо. Морозов вас с ним свяжет.
– Понятно.
– Правда, тут такое дело… Перед самым началом войны связь с этим агентом прервалась, и о нём долго ничего не знали. Недавно он объявился, передал в центр шифрованную записку, как он считает, с надёжным посыльным. В ней говорится, что вместе с немецкими войсками он скоро будет на Северном Кавказе. Но неизвестно, почему именно с войсками и в каком качестве. Где найти Морозова, он знает. Вопрос в том, насколько надёжным был посыльный. Да и сам наш агент… Всё-таки больше года молчал. Почему? Так что будьте осторожны. Сначала вместе с Морозовым понаблюдайте за ним.
– Понял. А у меня есть предложение, согласованное с центром.
– Какое?
– Нужно в первые же дни оккупации дезориентировать гитлеровцев, направив их поиски на не существующую подрывную группу партизанского характера.
– Как?
– Я выясню, где разместится штаб армии, а он, скорее всего, будет в центре, и ровно через пять дней в десять вечера дам с этого места зелёную ракету как ориентир для бомбардировщика. Немцы всполошатся и в чём-то раскроются. Мне важно понаблюдать, как они себя поведут.
– Это верно, но для вас большой риск.
– Не беспокойтесь. Я уже кое-что обдумал, изучил центр города, улицы, примыкающие к лесу, да и по лесу прогулялся. Пяти дней для тщательной проработки мне хватит.
– Ну что же, если центр в курсе, то договорились. О результатах бомбёжки потом сообщите по радиосвязи. Это и будет первый сеанс. А, вот и приехали. Хорошо, что день ненастный, людей около леса не видно. Впрочем, с тех пор, как началась война, здесь стало безлюдно. Давайте поторопимся, у меня время на исходе. А вон и Петрович на крыльцо вышел.
– Вы только познакомьте нас. Я останусь, а вы можете ехать обратно.Вот там, у Петровича, они и расстались. Валентин не раз вспоминал эти последние мгновения, когда Зигфрид, вдруг став необыкновенно серьёзным, крепко сжал его руку и проникновенно сказал:
– До встречи, брат!
В положенный день и час вылетел бомбардировщик. Увидев зелёную ракету, лётчик сбросил груз и благополучно вернулся. А потом в разведгруппе напрасно ждали радиосообщения. Зигфрид не вышел на связь ни во вторник, ни в среду, ни в четверг. Не было вестей и от Морозова. Да и как им быть, если он не знает ни Анны, ни пароля к ней? Да-а-а, тут они перестарались с конспирацией.
Решено было переправить через линию фронта за информацией о разведчиках Колю Чернова – кроме Игнатова, только он один знал о явке номер два и был знаком с Петровичем. Но в ту ночь оборона у немцев была настолько плотной, что не сумели найти «окошко». Несколько часов длился артиллерийский и пулемётный огонь на большом протяжении. Пришлось вернуться, так как риск в данном случае не был оправдан.
Игнатов стянул мокрые сапоги и, укрывшись шинелью, прилёг на диване, специально поставленном в этом кабинете, чтобы оперативники, возвращаясь с заданий, могли отдохнуть. Думал, что уснёт сразу, – так устал. Но сон не шёл, не давали мысли о Зигфриде. По пути в кабинет он зашёл к радисту, поинтересовался, нет ли от него вестей. Нет. Эфир молчал.
Майор услышал в коридоре голоса. Ему показалось, что он узнал голос Виталия Ивановича, который у кого-то спрашивал о нём. Валентин вскочил и стал с трудом натягивать сырые сапоги. Едва управился, как в кабинет вошёл генерал. Он старался соблюдать субординацию, но если сам пришёл к сотруднику, значит, произошло нечто чрезвычайное.
Игнатов быстро одёрнул гимнастёрку и хотел доложиться генералу по всей форме, но Панов остановил его жестом. В глазах Виталия Ивановича суетились быстрые искорки. Генерал достал из кармана кителя аккуратно сложенную бумагу, положил на стол перед майором:
– Читайте.
Бумага имела гриф «Совершенно секретно». Это был радиоперехват немецкой телеграммы в Берлин о ночном налёте советской авиации на штаб-квартиру фон Клейста. В ней сообщалось о том, что штаб командующего цел, а советские агенты-диверсанты обезврежены. Эти слова были подчёркнуты. Видимо, на всех, кто успел прочитать текст радиоперехвата, они производили наиболее сильное впечатление.
Удручающе подействовали эти слова и на Игнатова. Пытаясь осмыслить это сообщение, он молчал и ожидал, что скажет генерал, понимая, что след карандаша на бумаге – это его пометка. Вероятно, у Виталия Ивановича есть и готовое решение.
– Что скажешь? – генерал неожиданно обратился к Игнатову на «ты», и Валентин понял, до какой степени он взволнован, понял также, что Панов ждёт от него дельного совета, полностью доверяя ему в такой сложной ситуации.
Да, есть от чего взволноваться: а вдруг и впрямь провал в самом начале операции по внедрению наших разведчиков в немецком тылу? Ведь молчит не только Зигфрид. Из-за отсутствия связи неизвестна судьба Морозова. Неладно складываются дела… Но что-то в радиоперехвате удивило Игнатова. Майор перечитал ещё раз.
– Не тот язык, – как бы подводя итог своим сомнениям, сказал он.
Панов задумчиво повертел в руках радиоперехват, и было непонятно, придал ли он значение словам Игнатова. В кабинет вошли подполковник Кондратьев и капитан Рыжов из особого отдела. Как видно, генерал пригласил и их на совет. Передавая им бумагу, Панов предложил поломать над ней голову и вышел. Игнатов догадался: пошёл на специальный пункт связи, чтобы переговорить с кем-то из центра.
Спорить начали сразу же, как только закрылась дверь за Пановым. Особенно горячился Кондратьев. Он напомнил, что не был сторонником акции с бомбёжкой. Как только узнал об этом, сразу же и возразил, а предлагал пристрелить фон Клейста из-за угла. Это мог бы сделать любой из них, чтобы не вовлекать в опасное дело Зигфрида, для которого самое важное – уцелеть и прижиться в немецком тылу.
Кондратьев чекист старый, пришёл в органы госбезопасности ещё во время гражданской войны из партизанского отряда. Игнатов ценит его смелость и опыт, но не всегда может с ним согласиться: сейчас не гражданская война и противник совсем другой, умный, хитрый, расчётливый. «Пристрелить из-за угла» – это та же партизанщина. Поэтому он сказал как можно мягче Кондратьеву:
– Вас бы, Василий Романович, объединить с Колей Черновым и можно под виллу фон Клейста подкладывать…вместо взрывчатки. Тут подумать надо, расшифровать.
– Дошифровались! – не уступал Кондратьев. – Зигфрид в руках у немцев!
– По-моему, не следует спешить с такими категорическими выводами, – возразил Игнатов.
– А это что?! – Кондратьев потряс бумагой перед самым лицом майора.
– А это… Это загадка, которую мы все вместе должны разгадать. Вот потому и не надо горячиться. Давайте лучше порассуждаем.
Его минутная растерянность уже прошла, и он заставил себя сосредоточиться. Взял текст радиоперехвата и начал читать вслух, то и дело ставя вопросы.
– Во-первых, если наши бомбы не достигли цели, тогда зачем немцы шлют шифровку в Берлин?
Кондратьев молча передёрнул плечами, посмотрел на Рыжова.
– Я сам лётчик, – сказал Рыжов, – по опыту знаю, если имеешь конкретное задание бомбить такой-то объект, не бросишь бомбы куда вздумается.
– Вот именно, – согласился Игнатов.
– Но одно дело, когда заранее знаешь цель, и совсем другое ориентироваться на ракету, – озабоченно, словно раздумывая, произнёс Рыжов.
– Ну вот! – опять загорячился Кондратьев. – Может, и не попал куда нужно!
– Во-вторых, – продолжал Игнатов, будто не слыша их разговора, – посылая телеграмму в Берлин о ликвидации «агентов-диверсантов», немцы могли рассчитывать на то, что мы её расшифруем? Могли. Кроме того, они сообщают о нескольких диверсантах, а Зигфрид в данном случае действовал…один!
В это время вошёл Панов и тихо сел на диван, показывая тем самым, что не намерен мешать разговору. Вид у него был уже не такой удручённый – наверное, успел выйти на связь и получить совет из центра.
– Мне кажется, – выкладывал далее свои доводы Игнатов, – противник пытается дезориентировать нас, вынудить на поспешные действия: авось поторопимся, просчитаемся.
– Это вполне возможно, – заговорил Панов, и все повернулись к генералу. – Не будем тратить времени, товарищи. Попробуем перехитрить врага. Как по-немецки «окно»? Дас Фенстер? Так и назовём предстоящую операцию: «Дас Фенстер». Жду вас всех у себя через пятнадцать минут.
Когда вслед за Пановым вышли Кондратьев и Рыжов, Игнатов задумался, пытаясь найти объяснение молчанию Зигфрида и Морозова. Если с ними что-то случилось, почему молчит Анна? Ах. Вот почему: она не знает шифра, шифр у Зигфрида. Значит, он до неё не дошёл! Почему?Ночной переполох
Хроника.
Генерал фон Клейст допил вечерний чай и поднял чашечку поближе к свету, падавшему на стол из-под круглого зелёного абажура. Да, это была тонкая работа. Почти прозрачный фарфор, расписанный мелкими лилово-фиолетовыми цветочками с изящно нанесённой в некоторых местах позолотой, напоминал изделия майсенских мастеров. Он повернул к глазам донышко и вместо привычного клейма немецкого фарфора увидел две русские буквы.
– Удивительная страна, – сказал он, обращаясь к своему гостю. – Варварские привычки уживаются рядом с изысканным художественным вкусом.
Генерал Маккензен настороженно вытянул длинную шею, не зная, как отнестись к этому замечанию шефа: поддержать его восхищение прекрасным сервизом или акцентировать внимание на грубой натуре народа, который вот уже больше года пытаются втиснуть в рамки образцового порядка на всей завоёванной территории. Здесь, на Северном Кавказе, германские войска находятся уже несколько дней, и попытка установить свой порядок так же безуспешна, как на Украине, в Белоруссии. В самом деле, варвары, не желающие следовать здравому смыслу. Ленинград в блокаде. Немецкая армия вплотную подошла к Сталинграду. Совсем немного усилий – и оба города падут. Тотчас же, как только в руках немецких войск окажутся грозненская и бакинская нефть. Всё будет кончено ещё до наступления холодов: дивизия «Эдельвейс» успешно продвигается в горы.
Генерал Маккензен искал, как бы удачнее выразить одной фразой всё, о чём думал, но пауза явно затянулась. Благодушно настроенный фон Клейст поставил чашечку на блюдце и мягко откинулся на спинку кресла, устраиваясь поудобнее. В его невысокой плотной фигуре, несмотря на внешний облик добродетельного германского бюргера, всё-таки угадывалось аристократическое происхождение, вполне оправдывавшее приставку «фон» к фамилии. В повороте головы, в движениях рук, в какой-то чертовски небрежной раскованности, никогда не выходящей за рамки приличия. Генерал Маккензен слегка завидовал этому, во всяком случае, гораздо больше, чем тому обстоятельству, что не он, а именно фон Клейст был командующим 1-й немецкой танковой армией. Но в то же время он гордился близостью к шефу.
– Прекрасный вечер сегодня, не правда ли? – сказал фон Клейст.
– О да!
Маккензен подался вперёд, выражая готовность поддержать разговор, как бы во искупление за свое долгое молчание, хотя прохладный вечер и не был ему по вкусу.
– Сейчас бы сюда пару хорошеньких девочек… Недурно бы? А?
Маккензен застыл с полувопросительной улыбкой, опять не зная, отнестись ли к этому всерьёз или как к шутке. Клейст добродушно рассмеялся:
– Ценю вашу стойкость, но здесь, право же, есть очень хорошенькие. Например, в театре. Я был у бургомистра, когда к нему явилась депутация из хорошеньких женщин во главе с директором.
В конце июня в город эвакуировался музыкально-драматический театр из Ленинграда. Вернее, в эту труппу были собраны люди из разных коллективов и даже городов, сохранилось лишь название театра. По дороге пытались обосноваться в нескольких местах, но снова уходили от надвигавшегося фронта, пока не добрались до маленького города на Северном Кавказе. Отсюда театр уйти не успел. Директор безуспешно пытался найти машины, чтобы вывезти театральное имущество и людей. Городские власти, обещавшие машины, вдруг отказали, сославшись на то, что еле успевают вывезти раненых из госпиталей. Так и случилось, что театр остался в оккупированном городе.
Маккензен не был заядлым театралом и потому на замечание шефа о хорошеньких артисточках слегка пожал плечами. А командующий любил и театр, и домашний комфорт, поэтому решил остановиться в живописном курортном местечке, неподалёку от театра. Под штаб-квартиру для него, где можно было одновременно работать и жить, квартирмейстер облюбовал виллу профессора, который незадолго до войны умер, оставив всё молодой жене, согласившейся года два назад утешить вдовца. Хозяйка, как видно, уехала к кому-то в гости и не успела вернуться домой до прихода немецких войск. Почему там и осталось всё на месте, вплоть до ценных сервизов, золочёных чайных ложек и личных вещей профессорской жены. Одежду и обувь фон Клейст приказал запереть в шкафах, а мебелью и посудой пользовался, причём не без удовольствия.
Для большей надёжности виллу осмотрел начальник полевой жандармерии полковник Шойс и нашёл вариант квартирмейстера наилучшим как с эстетической стороны, так и со стороны безопасности. Шойс назвал виллу гнездом орла, поскольку она живописно устроилась у подножия лесистой горы, господствующей над городом. Здесь же, на горе, находились пост наблюдения за воздухом и средства связи с фронтом.
Вилла пришлась по вкусу фон Клейсту. Он чувствовал себя если не орлом в гнезде, то уж маленьким царьком в красивом и надёжно укрытом замке. И дом, и окружающий ландшафт вполне соответствовали взыскательному вкусу аристократа. В хорошую погоду Клейст выходил на полукруглую террасу и устремлял взор на горизонт, где чистотой первозданного снега сиял величавый Эльбрус. Командующий надеялся в скором времени подняться к сверкающим вершинам и непременно ступить на снег, дабы полностью насладиться и красотой картины, и своей властью над вечным и недосягаемым покоем кавказских гор.
Поставив фарфоровую чашечку на стол, Клейст встал и подошёл к стене, на которой висела картина, изображавшая молодую женщину, игравшую на лугу с двумя малышами. В смеющихся лицах ребятишек, в улыбке матери было столько радости, что они невольно притягивали к себе взгляд. Длинный и худой Маккензен, тотчас же вставший рядом с шефом, покосился на Клейста. Тот пристально разглядывал картину.
– А женщина как будто недурна, – осторожно сказал Маккензен, пытаясь угадать тон предполагаемого разговора.
– Она похожа на ту партизанку, которая бросилась под танк со связкой гранат, – вдруг жёстко и чётко произнес фон Клейст, срывая картину, и Маккензен увидел привычное лицо шефа: холодное, отстранённое, со скрытой яростью в глазах.
Ну, так-то лучше. Теперь не надо угадывать настроение и опасаться какой-нибудь неловкости – язык войны был обоим понятен. Маккензен хорошо помнил тот хутор на Украине, состоявший из пяти хат, откуда выскочила партизанка. Их машину, ехавшую следом, прошило осколками, они с фон Клейстом лишь случайно уцелели. Командующий потом лично проследил за тем, чтобы жителей хутора выгнали из всех пяти хат и поставили перед ним. В одном из сараев нашли также двух раненых советских солдат. Жителей оказалось чуть больше десятка. Была там и совсем молодая женщина с тремя детьми. Двое стояли рядом, а грудного она держала на руках. Стояли также старик, две старухи да несколько подростков. И все молчали. Ни один не указал, кто прятал партизанку и раненых солдат. Тогда генерал приказал всем лечь на дороге и пустил по ним танк. Взгляд у него был такой же, как сейчас, холодно-отчуждённый. Маккензен тогда отвернулся, достаточно того, что он слышал скрежет гусениц, крики и стоны. Конечно, там были дети. Но щадить никого нельзя, чтобы неповадно было другим. Порядок есть порядок. Нет ничего справедливее образцового порядка.
– Эти русские все на одно лицо, – с оттенком арийского превосходства заметил Маккензен.
Фон Клейст не успел ничего ответить. Прямо над домом раздался пронзительный свист бомбы, а вслед за тем – оглушительный взрыв, потом второй и третий.
Прожектористы испуганно и бестолково обшаривали небо длинными конусообразными лучами – они прозевали самолёт, и теперь им несдобровать. Разве что схватят его в «вилку» и помогут зенитчикам сбить. Но самолёт ускользал, и зенитки торопливо бухали наугад. Самолёт ушёл, успев сбросить три бомбы. Одна разнесла гараж с лимузином командующего, лишь на несколько метров перелетев дальше виллы. Другая разорвалась чуть ниже, повредив канализацию и водопровод. Третья попала в Дом немецких офицеров, где в тот вечер шло обычное веселье. Дом загорелся.
По тревоге поднялись специальные команды. Соскочив с грузовиков, солдаты в касках занялись тушением пожара и расчисткой развалин. Вслед за ними примчались санитарные машины, чтобы увезти убитых и раненых.
Начальник полевой жандармерии полковник Шойс яростно ругался: вилла для командующего, одобренная им и казавшаяся такой безопасной, чуть не взлетела на воздух! Начальник эйнзатцкоманды гауптштурмфюрер Винц, сдержанный, как и подобает истинному службисту гестапо, успокоил его, сообщив, что место происшествия оцеплено (мышь не проскочит), а в городе началась облава.
Прожектористы, обшарив небо, с перепугу стали выхватывать из темноты участки леса на горе, скалы, улицы – всё, что попадало в луч света. Вдруг луч замер, осветив камни у подножия горы.
– Курт, посмотри, что это там? – сказал один солдат другому.
Курт пристально вгляделся, но ничего, кроме камней, не увидел.
– Никого.
– По-моему, там что-то шевелилось.
– Камни там. Ты сам пошевеливайся! Посвети выше.
Луч прожектора поплыл вверх по горе, и человек, распластавшийся под скалой, вскочил, бросился вперёд, спотыкаясь о камни. Надо успеть добежать до расщелины, пока сюда не нагрянули немецкие солдаты – они и здесь обязательно будут искать того, кто запустил в воздух зелёную ракету. Расщелина хорошо замаскирована скалами и кустами, будто сама природа позаботилась о том, чтобы в нужный момент спрятать человека.
Где-то вблизи виллы послышался рёв мотоциклов. Человек сделал рывок и, зацепившись ногой за камень, упал. Просто невозможно подняться. Хотя бы несколько минут отдыха! Ведь он бежит от самой виллы без остановки, да ещё в гору. Но рёв на дороге нарастал. Луч прожектора опять прошёл над ним, чудом не выхватив его из темноты. Теперь он лежал на открытом склоне, и если бы луч шёл пониже, он стал бы отличной мишенью.
Едва луч погас, он снова вскочил и побежал. Одолев каменистый склон, кинулся в кусты. Вот здесь протекает ручей, который он себе тоже «запланировал» по дороге к расщелине – а вдруг пошлют по следу собаку? Он пробежал несколько метров по ручью и только после этого свернул к расщелине. Голова как будто раскалилась, не хватало воздуха. Ещё несколько мгновений, и он не выдержит. Но вот, наконец, и ход! Узкий, едва проходишь боком, он закрыт большим кустом тёрна. Немцы не сразу догадаются войти сюда. А может, и вообще не догадаются. Как хорошо, что он успел тщательно обследовать участок леса, примыкающий к сторожке.
В расщелине, походившей на узкий коридор, остановился передохнуть. Но только на несколько секунд. Немцы могут случайно оказаться у выхода с другой стороны или поставят там пикет, и тогда он не сможет выйти. Надо торопиться.
Минут через пять он был уже у выхода. Прислушался. Как будто тихо, спокойно, лишь из города доносился рокот машин и мотоциклов. Выйдя, постоял за кустом, оглядываясь. Но что увидишь в такой темноте? На всякий случай решил осторожно пройти пригнувшись. Осталось метров пятнадцать до тайника Петровича, к которому кустарник подходил почти вплотную. Ну, кажется, все страхи позади.
Услышав условный стук, Петрович приоткрыл дверь, не зажигая огня. Засветил лампу лишь тогда, когда впустил Зигфрида, произнёсшего пароль.
– Ну и видок у тебя, – сочувственно сказал Петрович, оглядывая гостя.
Тот засмеялся, снимая грязную брезентовую куртку.
– Зато удалось, кажется.
– Кажется, кажется, – пробурчал Петрович. – Это мы завтра на базаре послушаем, что удалось.
– Переполошились сильно – сам слышал, как по городу помчались мотоциклы и машины.
– Так не ровён час, сюда наведаются, – обеспокоенно сказал Петрович. – Ты давай снимай всё. Вон брюки-то какие, чистить надо. Башмаки тоже. Полезай в чулан, там переоденешься. Я, как всё успокоится, заберу да почищу. Утром своё наденешь, будешь в полном порядке. Давай полезай живее, а я тебе ужин приготовлю.
Петрович говорил недовольным тоном, но все, кто его знал, давно привыкли к этому, знали, что за ворчливостью старика скрывается добрая душа. Вот он уже и тушёнку взялся разогревать, и одежду сам почистит, и башмаки.
– В городе, небось, уже облава, – опять пробурчал Петрович. – Я этих фрицев хорошо знаю.
С немцами у него были давние счёты, ещё со времён войны с кайзеровской Германией. Он тогда в плен попал. Ему и двадцати не было. Больше года пробыл на чужбине, а потом бежал. Чудом до Росси добрался, а тут – революция. Снова за винтовку взялся, защищал новую власть, которую сразу признал своей. И вот теперь, когда фашисты подошли к городу, для Петровича не было вопроса, как жить. Вредить немцам по возможности – и весь ответ. А тут Валентин за помощью обратился. Договорились сразу, что устроит он у себя тайную квартиру и будет помогать Игнатову и всем, кому он скажет. Слово «явка» Петрович не любил и упорно называл тайную квартиру чуланом.
Зигфрид спрятался в этот самый чулан, сел на койку, засветил лампу, приготовленную Петровичем. Скоро в каморку влез и старик. Вместе с разогретой тушёнкой и кружкой горячего чая он принёс кусок чёрного хлеба.
– Ешь вот, – сказал он Зигфриду, – да забирайся под одеяло. Согреться тебе надо, а то вон как озяб. Ты скажи, день какой, лето на лето не похоже.
– Хорошо здесь, – отозвался Зигфрид. – Только бы мышей не было.
– А что мышь? Животная как животная.
– Не люблю их с детства.
– Не люблю… Боишься, что ли? Немцев, значит, не боишься, а мышей боишься?
Зигфрид негромко засмеялся и ответил:
– Немцев бояться нельзя, иначе их не одолеешь.
– А ты не смейся. Они не дураки, их вот так просто не возьмёшь. Ну, давай спи.
Зигфрид забрался под одеяло, закрыл глаза. Петрович потушил лампу, потихоньку вышел, тщательно прикрыв ход. Потом сел к столу, где мерцал каганец. И принялся хлебать чай из большой железной кружки. Прошло не больше пяти минут, как вдруг около убежища остановился мотоцикл. Послышались крики немцев, которые шли к сторожке.Неожиданная встреча
Немцы, как верно догадался Петрович, устроили облаву, но она дала немного. Время было позднее, горожане, соблюдая комендантский час, не высовывали носа на улицу. Допросили людей из обслуги Дома немецких офицеров. Подняли жителей квартир, находившихся поблизости, но они, сославшись на затемнение, уверяли, что ничего не видели. Шойс, нервно щёлкая зажигалкой, кричал офицеру, проводившему опрос жителей:
– Ищите, ищите, ищите! У вас под носом пускают ракеты, обозначая цели для бомбёжки, а вы спокойно сидите!
О спокойствии, конечно, говорить не приходилось. Всю ночь автоматчики прочёсывали лес на горе. Спецотряд планомерно осматривал улицы, дворы в расчёте найти что-нибудь подозрительное. С ночи чуть ли не на каждом перекрёстке стояли патрули. Никто не мог выйти из оцепленной зоны и войти в неё без разрешения патруля.
Утром всё успокоилось, но патрули продолжали держать центр города в оцеплении. Их ещё издали заметил молодой человек, одетый в темно-серый плащ и фетровую шляпу. Он шёл по бульвару по направлению к театру. Шёл медленно, словно наслаждался свежим воздухом предосеннего утра, с любопытством прохожего смотрел на суету полицейских, на скопление машин у дома, занимаемого эйнзатцкомандой. Нетрудно было угадать, что в городе произошло ЧП, – так взбудоражены немцы. Тут самое маленькое подозрение может оказаться роковым для любого человека.
Его остановил патруль. Пока доставал из кармана документ, чувствуя на себе настороженный взгляд трёх пар глаз, лихорадочно думал, как объяснить, что идёт в этот утренний час не из дома, а домой. Сказать, что кутил всю ночь, могут не поверить, начнут допытываться, где и с кем. Провёл ночь у женщины… У какой, где живёт? Нет, не годится. В любом случае он не может назвать её имя. Лучше предъявить вчерашний железнодорожный билет в соседний город. Он там действительно был накануне, проверял состояние декораций перед постановкой «Дамы с камелиями» – их театр ездил со спектаклями на близлежащие курорты… Затем играл в бильярд, проигрался. Не заметил, как наступил комендантский час, пришлось остаться… Вот обратного билета нет… Ну что ж. потерял. Когда тасуешь факты с небылицами, получается достовернее.
Офицер прочитал документ, выданный на имя помощника художника театра Сергея Ивановича Ларского, ничего не спросил, указал рукой обходной путь мимо закрытого ресторана, по узкой пустынной улочке в гору.
Ларский шёл по этому пути не первый раз, знает здесь каждый поворот. С высокой смотровой площадки видна значительная часть города. Всё выглядело, как и вчера, и третьего дня: разноликие дома под железными крышами прячутся в купе деревьев. Но вот взгляд выхватил здание с проваленной крышей и хаос разрушения вокруг – так теперь выглядел Дом немецких офицеров. Однако не могли же они из-за этого заблокировать весь город. Когда он шёл по бульвару, слышал, как один из полицейских сказал сидящим в машине солдатам что-то о квартире фон Клейста, только не понял, что именно. Разбита квартира или нет? Да, скудны его познания в немецком языке.
Наконец подошёл к длинному проходу, ведущему во двор за театром и к общежитию, находившемуся с тыльной стороны театра. Возможно, патрульный, прочитав документ, решил, что художник идёт на работу. Он же не знает, где живёт Ларский. Да, да, потому и пронесло, не пришлось объясняться.
В коридоре общежития никого не встретил – наверное, кто уже в театре, а кто сидит в своей комнатушке с перепугу, как в норе. Вот и отлично. Он может сослаться на то, что спал крепко.
Сергей зажёг керосинку, поставил кофейник, подошёл к окну. Оно находилось довольно низко над землёй и у самого поворота к проходу, который образовался между зданием и отвесной каменной стеной подходившей сюда горы. Высота – около двух метров. Ларский заметил, что в стене есть неровности, уступы, на которые можно стать или ухватиться за них. Сколько нужно, чтобы выпрыгнуть из окна, перемахнуть через стену, преодолеть заросшую кустарником небольшую возвышенность? Чуть больше трёх минут. Дальше скрытый сейчас от глаз склон, речка… Вдали – горы. В том направлении фронт. Фронт… А с чего ему убегать? Кто-то воюет, а он работает. Варит кофе на керосинке, и кофе сейчас сбежит.
Сергей выключил керосинку. Неожиданно в дверь постучали. Он помедлил, не зная, стоит ли отзываться, но потом громко сказал:
– Войдите!
В комнату вошёл рабочий сцены Василий, вернее, втиснулся боком в небольшой проём приоткрытой двери. Эта его привычка всегда вызывала улыбку у Сергея. Василий повёл горбатым носом, скосил взгляд на керосинку:
– Кофеёк…
– Понимаешь, брат, после ночи… – неопределённо на что намекнул Сергей, уверенный, что Василий уже не раз стучался к нему.
– Это мы понимаем, дело молодое.
Василий скромно потупил глаза, но тут же, оглянувшись на дверь, громко зашептал:
– А сегодня все вроде как с похмелья… Говорят, будто немецкого командующего в собственном доме самую малость не накрыли!
«Не накрыли»…» «Не накрыли»… Слова-то какие простые…Сергей снял с керосинки кофейник и без видимого интереса спросил:
– Вот как? Это каким же образом?
– Так ведь бомбёжка ночью была, – шептал Василий. – Видно, на виллу целились, а попали в гараж да в Дом немецких офицеров.
– Ну-у? – протянул Сергей. – Есть жертвы?
– Говорят, есть среди офицеров и убитые, и раненые.
– Война, брат, – как-то неопределённо высказался Сергей, разливая кофе по стаканам. – А я к друзьям ездил, в бильярд проигрался.
– По-крупному? – озабоченно спросил Василий, перестав шептать.
– Да ничего, – махнул рукой Сергей. – До зарплаты доживу.
– А я чего… – продолжал Василий. – Это… директор…
– Что директор? – нетерпеливо перебил его Сергей, подвигая Василию стакан с кофе.
Поделиться книгой: