Из глубин

Неужели это и есть правда? Стас не верил. Он не соглашался.

— Ну вот скажи, только честно скажи, чего тебе хочется больше — быть с Катюхой или стать одним из «ашников»? — Илья кивнул на запертую дверь.

— Быть с Катей и стать…

— Не-е, так не пойдет. Я тебе обозначил выбор: или Катюха, или стать. Что бы тебя устроило больше?

— Не знаю, — угрюмо ответил Стас. Так, наверное, честнее всего.

— Если бы ты любил Катюху, то ответил бы иначе, — улыбался ему Колдун.

— Если бы хотел стать «ашником» — тоже ответил бы по-другому, — парировал Стас.

— Не-е-ет. Если бы любил Катюху ответил бы иначе, — повторил Илья. — Все остальное — ерунда.

На этот раз Стас промолчал.

— Ты не знаешь о себе всего, — улыбающаяся голова Ильи качнулась из стороны в сторону. Наверное, будь эта улыбка глумливой, Стас перенес бы ее легче. Появился бы повод для злости, обиды, ненависти к Колдуну. Но ничего подобного: улыбка была сочувствующей. Почти доброй. — О себе всего не знает никто.

— Никто? А ты, Илья? Ты знаешь о себе все?

«С твоей-то проницательностью?»

— Я пытаюсь себя познать. Но чем больше я себя познаю, тем меньше я знаю.

— Чем больше я знаю, тем меньше я знаю. Где-то я уже такое слышал.

— От меня, наверное, — пожал плечами Колдун. — Я часто говорю об этом, но к моим словам, которые слышат, не всегда прислушиваются. В некоторых вопросах человек склонен слушать только себя, и до него трудно достучаться.

— Поэтому ты заделался психологом?

Илья покачал головой:

— Психологом меня назвали другие, чтобы хоть как-то назвать. Сам я не верю в психологию и никогда ею всерьез не занимался.

«Интересно, почему я не удивлен?» — подумал Стас.

— Скажу больше, — Колдун перешел на заговорщицкий шепот, — я считаю, что психология — это лженаука, пытающаяся познать то, что на самом деле познанию не поддается, и потому лишь выдающая желаемое за действительное. Все попытки разложить по полочкам душу, сущность и внутренний мир человека — бесполезное занятие, изначально обреченное на провал. Просто после Войны всем понадобился некто… Некто…

Илья склонил голову набок, от чего его улыбка и прищуренные глаза-щелочки стали похожи на три косых разреза: два коротких маленьких и один длинный, большой, изогнутый, с зубами.

«„Некто“ кто?» — мысленно спросил Стас.

— Универсальный священник всех религий вместе взятых, не разуверившийся в боге и не возненавидевший людей. Чуткий и внимательный исповедник, не порицающий, но внушающий надежду. Заботливый утешитель… обо всех в равной мере заботливый и всех без исключения утешитель. Ну и, если угодно, — психолого-психотерапевто-психиатр для экстренного вправления мозгов и душ. В общем, людям позарез стал нужен кто-то вроде меня. — Илья без малого не расплывался в своей лучезарной улыбке. — Кто-то, кого можно называть и психологом, и колдуном одновременно. Или поочередно, в зависимости от ситуации.

«Или кого можно называть психом», — подумал Стас.

— А кто из нас сейчас нормален? — как ни в чем не бывало спросил его Колдун.

Стасу сделалось не по себе.

— Может быть, мы уничтожили свои безумные города и загнали сами себя в подземные норы для того лишь, чтобы отстраниться, уединиться, докопаться, наконец, до своей истинной сути и разобраться в самих себе, — задумчиво продолжал Колдун, не убирая, впрочем, улыбки с лица. Улыбка эта теперь была совсем неуместной. — Тот, кто разберется в себе, Стас, поймет больше, чем тот, кто познает мир вокруг себя. А впрочем, что такое доставшийся нам мир? Свихнувшаяся планета взбесившихся мутаций… Неинтересно. Мы приходим сюда в первую очередь для того, чтобы познать себя. Вот только человеческая жизнь так коротка.

— Приходим и все же умираем несамопознанными? — Стас попытался съязвить и немного разрядить обстановку.

— Не всегда. Не все, — глаза и улыбка Ильи казались застывшими. Невозможно было догадаться, о чем он сейчас думает. Разговор уходил куда-то не туда. Он, разговор этот, становился не очень понятным, но очень пугающим. — Иногда нам помогают завершить процесс самопознания.

— Кто?

— Двойники.

— Двойники? — Стас посмотрел на Илью с настороженностью и опаской. Ну, точно, Колдун начинал заговариваться. С ним это случалось. Как со всеми психами.

У каждого свои приступы…

— Есть у меня одна теория, — рот Ильи продолжал улыбаться, а голос при этом звучал глухо и совсем не радостно. Как такое возможно, Стас не знал. — Недавно вывел…

«Психолог-Колдун-теоретик, — ужаснулся Стас. — Гремучая смесь, должно быть». Даже предположить страшно, чем сейчас загрузят его несчастный мозг.

— Когда человек стоит на пороге смерти, у него появляется Двойник, которому надлежит сделать то, чего не сделал при жизни умирающий, исправить его деяния или постичь себя, если умирающему не хватило на это времени, сил и воли. Или просто дожить отмеренный срок за другого, у кого это не получилось. У каждого Двойника, как и у каждого человека, есть свое предназначение.

«Началось!» — беззвучно возопил Стас. Это была явно не психотерапия. Это больше походило на проповедь. В «Аид» забрел юродивый…

— Откуда он появляется, Двойник-то? Как? — все же не удержался и спросил Стас. О чем тут же пожалел.

На его вопрос последовал подробный и обстоятельный ответ. И такой же безумный, как первоначальное предположение Колдуна:

— Двойник возникает из ниоткуда, но сам он при этом уверен, что существовал раньше и ничем не отличается от других людей.

«А как же эти самые другие люди?»

— Более того, вся окружающая его реальность подстраивается под эту уверенность. Даже люди, среди которых живет Двойник, не сомневаются в том, что они знали его прежде.

Нет, определенно, это клиника. Бред. Полный. Полнейший. Илья окончательно свихнулся. Но бред сумасшедшего Колдуна все же чем-то завораживал Стаса.

— Двойники, которые приходят к нам, продлевают жизнь нашим мертвецам. И знаешь, Станислав, сдается мне, что только благодаря Двойникам человечество в этом проклятом мире еще не вымерло полностью.

От таких слов Стаса пробрал озноб. Больше всего его поразила уверенность Ильи. Словно Колдун действительно знал наверняка то, о чем говорил.

— Но ты сказал, это всего лишь теория, — негромко произнес Стас.

«Какая, на фиг, теория?! — орал внутренний голос. — Бредятина чистой воды!»

Илья кивнул:

— Теория. Имеющая практическое подтверждение. — Колдун все еще улыбался, только теперь — холодной и мертвой какой-то улыбкой. Он смотрел на Стаса в упор.

Мурашки, бегающие по спине, стали крупнее и проворнее.

— Почему ты так думаешь? Ну, насчет практического подтверждения?

— Я не думаю — знаю.

— Откуда?

— Я сам Двойник.

— Что?!

— У меня такое чувство.

— Это как?

— Просто. Чужие воспоминания. Чужие страхи. Имена людей, которых я не знал. События, которые я не переживал. Как это можно назвать?

«Шизофрения, вообще-то».

— Это… — Стас облизнул губы. — Это все тебе снится?

— Ага, снится, — уголки улыбающегося рта чуть дернулись. — Когда я не сплю. Наяву.

«Точно шиза! Причем, судя по всему, острая ее стадия». Стас затравленно стрельнул глазами по сторонам. Перед дверью в сектор «А» никого, кроме них, не было. Из-за двери за ними, конечно, тоже не наблюдают. Давно прошли те времена, когда из «офиса» велось наблюдение за коридором.

— И часто тебе такое…

Видится? Чувствуется? Вспоминается? Как сказать? Как спросить правильно?

— Часто, — кивнула улыбающаяся голова Ильи. — Вот сейчас, например.

Глаза Колдуна закрылись. Улыбка осталась — никуда не делась. При других обстоятельствах ее можно было бы назвать довольной и блаженной, но сейчас в этой улыбке было что-то жутковатое.

Губы Колдуна шевельнулись. Стасу показалось, будто он что-то шепчет.

Что-то вроде «Оленька».

И что-то вроде «Сергейка».

* * *

— Оленька?!

Он двигался в кромешной тьме.

— Сергейка?

И почему-то звал.

Кого-то…

Непроглядный мрак окружал и давил со всех сторон, не позволяя определить размеры помещения. Он видел только темноту, он шел через нее, как плыл. И дышал ею, а не воздухом.

Идти было неудобно. Под ногами — гравий и грязь, сгнившее дерево, ржавое железо.

Железная дорога? Метро?

— Илюша? Это ты? — женский голос. Настороженный, недоверчивый, но все же полный надежды.

— Папа! Папа! — удивленный и радостный голос ребенка.

— Вы… кто?

— А ты?.. — женский голос.

— Кто? — детский.

И еще звук. Далекий, но быстро, слишком быстро приближающийся. Догоняющий. Бездушный и беспощадный. Страшный. Отвратительный. И от этого шума не укрыться, не спастись.

Наверное, так разговаривала с ним темнота, по которой он шел-плыл и которой дышал. Да, темнота может так разговаривать с тем, кого собирается сожрать.

Стрекочущее «Чирихи-чирихи! Чирихи-чирихи!». Мрак вокруг словно заполняется бесчисленной ратью гигантских насекомых. И ведь правда — заполняется. Похоже на то. Ощущается неприятный резкий запах.

— Ты — он? — вопрошает женщина. — Или не он?

— Папа? — пугается ребенок. — Ты папа или не папа?

У него никогда не было ни жены, ни ребенка. Или все же были? Или не у него, а у того, другого, который вместо него или вместо которого сейчас он сам.

В каком-то другом месте.

В какой-то другой жизни.

А безжалостное «чирихи» лезет в уши и заглушает все прочие звуки, слова, мысли, вопросы.

Он бежит. Пытается бежать. Наугад, вслепую, выставив перед собой руки и протыкая пальцами густой мрак.

Спотыкается. Падает. Больно ударяется обо что-то.

Встает снова и опять бежит.

Сознание еще что-то улавливает… Сознание или все же воображение?

— Илья?

— Папа?

— Чирихи-чирихи! Чирихи-чирихи! Чирихи-чирихи!

Стрекот звучит уже не только сзади, за спиной. Справа и слева — тоже. И сверху. Сильно, резко воняет. Что-то шелестит под ногами. Касается ног. Раз, другой, третий…