Мемуары

 И почти все они меня знали, и я знал почти всех. Многие из них были моими постоянными поставщиками - а я был их постоянным клиентом. С некоторыми из них у меня завязались даже приятельские отношения - вплоть до того, что когда я уже был студентом, мы отмечали наши сделки здесь же, во дворике (вернее, в настоящем питерском дворе-колодце) - водкой, которую пили из горлышка. Сначала ту водку покупал я. Через несколько лет - покупали уже в складчину... А потом - опять я: торговля у них шла настолько неважно, что такую роскошь, как складчина, они уже не могли себе позволить. А потом, на рубеже девяностых и нулевых, мои встречи с местными книжниками прекратились - ибо, книжники отсюда исчезли. Наверное, уже навсегда.

 Но я собирался рассказать о Магеллане. Правда, тогда он был ещё не Магелланом, а Фикусом... Нет, всё же, Магелланом. Те иркутяне, которые регулярно проходили здесь и хоть раз видели Володю-Фикуса-Магеллана, должны его помнить: небольшого росточка бородатый мужик, одетый в какой-то зелёный военный китель с красными отворотами, весь скрюченный ДЦП - детским церебральным параличом. Он торговал здесь книгами постоянно. Фикусом его прозвали за то, что из-за своей болезни он вечно размахивал при разговоре ладонями - словно комнатный фикус листьями, когда в окно ворвётся сквозняк. А ещё - за маленький рост. Правда, потом кто-то притащил сюда на продажу альбом с иллюстрациями, и был в этом альбоме портрет Фредерика Магеллана. И кому-то показалось, что Володя на Магеллана похож. Так и пристала к нему мореплавательская фамилия...

 Я не знаю, откуда, из каких закрытых книгохранилищ он стырил те книги, что продал когда-то мне - но именно благодаря ему моя библиотека украсилась дореволюционным сборником статей Льва Тихомирова "К реформе обновлённой России" и томиком воспоминаний депутата Государственной Думы В. М. Пуришкевича, изданным в 1926 году в Риге. Да и кроме этих двух книг, было ещё очень много всего интересного - и не упомнить уже...

 А случай, о котором я собирался рассказать с самого начала, произошёл ровно двадцать лет назад, в 1990 году. Если кто ещё помнит, то в те годы в совецком союзе существовали тогда самые разные - закрытые и полузакрытые спецмагазины. И к одному из таких магазинов был "прикреплён" мой дед - как ветеран, военный инвалид II группы (почти полная потеря зрения в результате фронтовой контузии) и персональный пенсионер. К слову, что сей последний титул обозначает, я до сих пор не имею ни малейшего представления...

 В этих самых "ветеранских магазинах" в те годы продавали продукты, которые сейчас составляют непременный продуктовый минимум любого задрипанного супермаркета: растворимый кофе, конфетюр, молочные сосиски, реже - паштет, шпроты, ещё реже - сыр и копчёную колбасу, и совсем уж в исключительных случаях (например, к Новому году, седьмому ноября или Дню победы) - красную рыбу и фрукты. В 1989 - 1990 годах, когда в городе (да, кажется, и в стране) случился "табачный кризис", эти самые "ветеранские магазины" были одним из немногих мест, где можно было, отсидев очередь, купить сигареты. Очереди там именно отсиживали, а не отстаивали - зная, что "отовариваются" здесь исключительно пенсионеры, администрация магазина выставляла по всему периметру небольшого торгового зала специальные полумягкие стулья или кресла.

 Сам дедушка в "ветеранский" за продуктами никогда не ходил: во-первых, потеряв зрение, он вообще, как можно реже старался выходить из дома - а во-вторых, закупкой продуктов в семье всегда занималась бабушка. И еженедельно, отправляясь в "ветеранский" (а надо еще сказать, что всех "прикреплённых" к магазину пенсионеров-ветеранов-инвалидов-героев "разбили" по дням недели - каждой подгруппе надлежало "отовариваться" строго в свой день) - так вот, еженедельно отправляясь туда за покупками, бабушка брала с собой дедово ветеранское удостоверение, сумку-кошёлку на колёсиках - и меня, в качестве ломового пони.

 Придя же в этот самый магазин, нам предстояло "высидеть" не одну, а две очереди: прежде, чем занять очередь, собственно, за продуктами, нужно было сначала дождаться своей очереди у специально дежурившего здесь старикашки-общественника, которому следовало показать дедово удостоверение - и тогда сей старикашка отыскивал дедову фамилию в специальном кондуите, ставил против неё галочку, а затем выдавал специальную бирку с номером. Номер он так же записывал в графу напротив дедовой фамилии - и только после этой процедуры получения номерка можно было занимать очередь за провиантом. Бирку же с номером надлежало при покупке сдать продавцу - и после закрытия магазина эти бирки пересчитывались, и их количество должно было соответствовать количеству отмеченных на "отоваривание" - а номера на них должны были соответствовать тем, которые пенсионер-общественник вносил в свой кондуит напротив фамилий покупателей. Ибо, согласно некоему картавому и лысому маньяку-сифилитику, "...социализм - это учёт и контроль!" - и этот основной принцип социализма я наблюдал каждую неделю в действии. В 1990 году в ссср ещё был настоящий, ленинский социализм!

 Прежде, чем я вернусь к рассказу о Магеллане, хочу ещё сказать, что старики-общественники дежурили в магазине по очереди, и эта очередь не совпадала с распределением покупателей по дням. Поэтому, моей бабушке постоянно приходилось доказывать этой бдительной сволочи личности, ведавшей "учётом и контролем", что она - не какая-то старушенция с улицы - а жена своего мужа, который к этому магазину "прикреплён".

 - А почему тогда Вы вместо него пришли? Почему он сам в магазин не приходит? - строго и подозрительно спрашивал этот дежурный общественник.

 - Да он вообще по городу старается не ходить, он - слепой, - отвечала бабушка.

 - Ха! Ерунда какая! - отвечал на это дежурный старикашка, - пусть с Вами вместе приходит! Мы должны на него посмотреть, познакомиться с ним! А то закис, поди, дома-то сидеть? От остальных ветеранов оторвался... Непорядок это!...

 ...Да, уж как хотелось некоторым из этих ветеранов втянуть бывшего гвардии майора Днепровского в свою орбиту!... Одна беда: деду этого не хотелось. И вовсе не в его слепоте здесь дело - просто, он прекрасно знал цену всем этим "друзьям-однополчанам", и не хотел с ними связываться.

 ...Обычно, во время посещения этого самого "ветеранского магазина" я брал с собой что-нибудь почитать: пока мы с бабушкой сидели в очередях, вместо того, чтобы слушать здешние разговоры, можно было отвлечься и по уши погрузиться в книжку. А разговоры здесь велись те ещё! Здешний "ветеранский" контингент через одного принадлежал к бывшей номенклатуре - вот и сиди и слушай, как бывший прокурор города и бывший военком города обсуждают нескончаемую тему о том, что "демократов и антисоветчиков надо перевешать на фонарях - тогда и порядок будет", а бывший товарищ первый секретарь витийствует перед своими бывшими подчинёнными, что Литву-Латвию надо "намотать на гусеницы танков" - и общим рефреном звучит это нескончаемое, тошнотворно-блевотное: "...А ВОТ ПРИ СТАЛИНЕ! ...А ВОТ СТАЛИН БЫ ИХ ВСЕХ!,,,".

 Та ещё обстановочка, короче говоря! Летом хоть можно выскочить на пару минут на улицу, покурить - а вот зимой... Нет уж, лучше сидеть с книжкой и стараться не слышать всего этого красного мракобесия.

 И вот однажды, уж не знаю, какими тропами, занесло в этот самый "ветеранский магазин" Володю Магеллана. Занесло, действительно, чудом: надо сказать, что все эти хитрые магазинчики располагались, как правило, в каких-то бывших магазинских административных помещениях - а то, и в переоборудованных подсобках - и вход в них, не обозначенный никакой вывеской, был не с улицы, а со двора. Не зная заранее, пройдёшь мимо - и не заметишь. Как говорил всё тот же, уже упоминавшийся сегодня персонаж, "...конспигация, товагищи - и ещё газ, конспигация!"... Но вот Магеллана каким-то чудом занесло сюда - не иначе, как, начитавшись за время своей книжно-торговой биографии разных детективов и шпионских романов, он уже обладал каким-то специальным чутьём...

 Я был, кажется, единственным человеком, которого появление Володи в этом спецмагазинчике не удивило: мало ли, - думаю, - может, парня из-за его ДЦП сюда тоже прикрепили?...  Однако, у здешних "ветеранов" его появление вызвало примерно такую же реакцию, какую появление современной европейской женщины в мини-юбке вызовет в кишлаке, где живут какие-нибудь талибы.

 - ЭТО ДЕМОКРАТ!!! - закричал крепкий седой старикан с орденскими планками на груди.

 - ДЕМОКРАТ! ДЕМОКРАТ!!! - стали орать остальные, - ПОШЁЛ ВОН ОТСЮДА, ДЕМОКРАТ!!! - и тут же несколько таких же крепких, как и тот, первый, стариков бросились к ничего не понимающему Вовке, стали тыкать его кулаками, размахивать своими палками, выталкивать на улицу.

 - Я его узнал! Он на Урицкого антисоветчиной торгует! - кричал бывший военный комендант, - они, гады, там ещё власовский флаг повесили!...

 - Точно! Точно! Проклятые демократы!... - орали остальные сталиноиды.

 В то время на улице Пестеревской (она же - в угоду этим самым ветеранам - до сих пор "им. М. С. Урицкого") действительно, местные активисты ДемСоюза распространяли газету "Свободное Слово", журнал "Посев", брошюру со статьёй Владимира Солоухина "Читая Ленина", и прочий сам- и тамиздат. Но Володя Магеллан не имел к ним никакого отношения: он вообще не интересовался никакой политикой, продавал исключительно выпущенные в совецких издательствах книги - ну, может иногда (как для меня) выуживал где-то букинистические раритеты - но не более. Повторяю, к тогдашним неформалам из ДемСоюза он не имел никакого отношения. Ошибка же стариков объяснялась куда, как просто: дело в том, что большинство активистов местного ДС были если уж не совсем инвалидами, то какими-то увечными людьми. Грешно смеяться и зубоскалить над чужой бедой - но, глядя на них, я всегда ловил себя на мысли, что либеральная идеология не может быть полноценной и здоровой, коль у неё такие ущербные последователи. Впрочем, не я один так думал...

 Тем временем, Магеллана едва ли, не на пинках, выбросили из магазина. Я испытывал ужасную неловкость перед ним - как будто, находясь здесь, я, сам того не желая, оказался заодно с этими злобными, жестокими стариками. Поэтому я поспешил выйти следом.

 - Нич-ч-чего не понимаю! - Володя своими вечно пляшущими руками пытался подкурить, - ч-ч-что за ма-ма-маразм?! Ч-ч-что я им сделал?! Х-х-х-хотел пап-пирос куп-пить...

 - Ну, давай, - говорю, - возьму я тебе папирос. А потом всё объясню.

 В городе, напомню, был табачный кризис: курево было невозможно купить даже по талонам. А вот в "ветеранском магазине" были и папиросы, и сигареты - с фильтром и без фильтра, на любой вкус.

 И я, чтобы не привлекать внимания остальных здешних покупателей, тихонько попросил свою бабушку взять плюс к прочему ещё десяток пачек папирос. И незаметно передал ей деньги. И она, прекрасно поняв, для кого нужны папиросы, совершенно спокойно взяла эти десять пачек, только шепнула мне: " - Сразу возле магазина ему не отдавай! Если ЭТИ увидят - нас с тобой с говном съедят!" Так и сказала. "С говном".

 Папиросы Володьке я передал на соседней улице. Ему было уже и не так важно, за какие такие "провинности" его вытолкали из "ветеранского магазина". Гораздо важнее для него были эти десять пачек курева.

 -П-п-п-нимаешь, мать больше н-н-ничго курить не может! П-п-п-привыкла ещё в лагере - и всё!... - благодарил он меня.

 Я забыл сказать, что однажды он рассказывал мне про свою мать - и про себя, про свою болезнь: его мать ещё шестнадцатилетней девчонкой, во время немецкой оккупации, угнали в Германию, в трудовой лагерь. После освобождения заключённых этого лагеря американцами, она попала в совецкий фильтрационный лагерь - где-то в Австрии. А уж оттуда - в лагерь сибирский, входивший в систему ОзерЛАГ МГБ СССР. Единственного сына-инвалида, страдающего ДЦП, она родила, кажется, за совецкой колючкой - или уже после выхода из лагеря. И, конечно же, в совецком союзе ни она, ни её сын не могли и мечтать о том, чтобы их "прикрепили" к какому-нибудь "ветеранскому" или какому другому спецмагазину: ведь они не были ни бывшими прокурорами города, ни бывшими военными комендантами города, ни первыми-вторыми-третьими секретарями райкома-горкома...

 Не то, что ЭТИ. Которые с говном съедят... Которые всю жизнь только этим и занимались.

  *   *   *   *   *

 В качестве иллюстрации к тексту использована репродукция картины художника Василия Шульженко "СУСАННА И СТАРЦЫ".

Двор детства. Ч. 1. Китайский десант

 Вспоминаю двор детства, и не могу не вспомнить его постоянных обитательниц - наших старушенций, бессменных часовых дворовых лавочек и беседки. Господи, сколько же они нам крови-то попортили в детстве!... И, как ни странно, я им за это благодарен: если бы они тогда постоянно не лезли к нам со своими придирками, не ябедничали родителям, то мы, скорее всего, если бы не поубивали, то уж покалечили друг друга...

 Сейчас мне даже страшно вспомнить, какие у нас тогда были развлечения! Вот представьте себе, к примеру, такую картину: к нашему двору вплотную примыкает прогулочная площадка детского сада, и на этой площадке стоит деревянная беседка-веранда с покатой крышей. Высота беседки - метров пять, не меньше (к слову, никак не возьму в толк до сих пор, зачем понадобилось строить такой огромный павильон), крыша крыта досками. В конце 70-х этой беседке было уже лет тридцать, и крыша прогнила к чертям собачьим: в некоторых местах края досок уже и выкрошились насквозь, и через дыры видно, что там, внутри... В одном месте несколько досок просто провалилось. Ну, а мы лезем на эту беседку - и прыгаем с неё в кучу листьев, собранную дворником, если дело происходит осенью. А если зимой - прыгаем в сугроб. А если летом - то в песочницу. А старухи, видя это дело, поднимают гвалт, орут на нас, требуют, чтобы мы немедленно спустились вниз. Как же мы их ненавидели тогда!...

 Мы ненавидели их за то, что они сорвали нам увлекательнейшую экскурсию в недра трансформаторной будки, которую кто-то оставил открытой; мы особо ненавидели одну из них - Полину Абрамовну - которая постоянно отнимала у нас самострелы, стрелявшие мелкими камушками... А как же мы ненавидели их за то, что они поднимали вопли всякий раз, когда мы намеревались проникнуть в старый, двухэтажный сарай, в котором половина кладовок была брошенной, и где можно было найти самые диковинные вещи (например, Андрей Москвин нашёл в одной из таких кладовок обломок настоящей сабли, а я - ржавое охотничье ружьё без приклада). В кладовках, время от времени, прятались от посторонних глаз алкаши самого живописного вида, которых наши дворовые бабули гоняли оттуда, размахивая своими палками...

 С этими кладовками, к слову, связан один интересный эпизод моего детства, и я позволю себе немного отвлечься, чтобы рассказать о нём. Дело в том, что грязных, бранных матершинных слов в детстве я не слышал, да и остальные мои сверстники - тоже. Что поделаешь? - двор у нас был далеко не пролетарский, и такого рода термины не были в заводе в наших семьях. И вот однажды я каким-то образом очутился возле того самого, жуткого и манящего сарая в тот момент, когда, едва держась на ногах, из него выбирались двое алкашей совершенно уж сюрреалистического вида: помню, у одного из них нижние веки настолько отвисли вниз, что мне показалось, что его глаза вот-вот выпадут на землю, и покатятся в мою сторону. А глаза были страшные, совершенно красные...

 И вот этот монстр оборачивается к своему компаньону, который выглядит немногим лучше, и произносит страшным-престрашным голосом фразу, делая ударение на страшном-престрашном, совершенно незнакомом для меня, слове:

 - Всё, пошли отсюда! А это УЁ*ИЩЕ пусть сидит там, в темноте, если ему так нравится!...

 И уходят, покачиваясь из стороны в сторону.

 А я представляю себе это УЁ*ИЩЕ, которое СИДИТ ТАМ, В ТЕМНОТЕ. Уё*ище... Чудовище... Страшное и ужасное! И тут же бегу в сторону песочницы, где копошатся все мои друзья-приятели, и страшным шёпотом кричу:

 - Скорее! Бежим туда! Там, в сарае, сидит ЧУДОВИЩЕ-УЁ*ИЩЕ!...

 - Какое такое чудовище-у*бище?!... - все взгляды устремлены на меня, в глазах у всех - страх и любопытство.

 - Ужжжасное! Страшное-престрашное! Надо его поймать и победить!...

 ...Сарай с "чудовищем-уё*ищем" мы брали в кольцо минут двадцать. А потом ещё, наверное, полчаса решали, кто первым полезет вовнутрь. Так и не решив этого вопроса, мы принялись швырять в сарай камни, и орать: " - Уё*ище, выходи!!!" Представили картинку?... А что должны были подумать взрослые, видя и слыша это?

 Потом, правда, во дворе было учинено дознание на предмет того, с чего вдруг вся пяти- шестилетняя малышня вдруг стала материться. И естественно, очень скоро был установлен первоисточник - ваш слуга покорный. Правда, к чести старших следует заметить, что они прекрасно понял то, что мы подхватили бранное слово, совершенно не понимая его смысла, а просто руководствуясь его созвучием с "чудовищем". И профилактика была соответствующая: нам объяснили, что слово это произносить нельзя, и даже взрослые его боятся потому, что если назвать по имени это самое...чудовище, то оно тут же явится, и превратит тебя в страшного-престрашного алкаша...

 Но слово - как известно, не воробей... И долго ещё мы, предварительно оглянувшись по сторонам, пугали друг друга, говоря страшным шёпотом: " - А к тебе ночью чудовище-уё*ище придёт, и заберёт!"...

 * * * * * * *

 ...Но вернусь к нашим замечательным дворовым старухам, которых, к слову, жители дома прозвали не иначе, как "коммендантский взвод". Дело было в конце мая, кажется, 1978 или 1979 года. Мы, на сей раз, никаких "чудовищ" по заброшенным кладовкам не ловили, а мирно возились со своими машинками-куличиками в песочнице. Бабки сидели на своих лавочках и обсуждали свои старушечьи дела, а до нас им не было никакого дела. Тем временем, во дворе появилась группа военных - человек двенадцать-пятнадцать. По всему было видно, что это НЕ СОВЕТСКИЕ ВОЕННЫЕ: мало того, что одеты они были в какую-то диковинную, никем прежде не виданную форму, так ещё все они, как один, были низкорослыми, с раскосыми азиатскими глазами, и разговаривали на каком-то незнакомом языке...

 В следующую секунду к нашей песочнице подлетела маленькая, юркая старушка Людмила Ивановна, и страшным шёпотом шикнула на нас:

 - Быстро все по домам!!! Китайцы!!! Война началась!!!...

 Дважды повторять нам было не нужно: едва успев подхватить свои лопатки-совочки-грузовички, мы ринулись по подъездам. Дело принимало серьёзный оборот... Нужно очень хорошо помнить конец 70-х годов, чтобы понять ситуацию: китайские войска вторглись во Вьетнам, чтобы установить там "правильный" китайский социализм взамен "неправильного" совецкого; ежевечерне информационная программа "Время" начинала свои выпуски с усиленной накачки зрителей информацией о "зверствах китайских милитаристов на территории оккупированного Вьетнама". Прибавьте к этому и общую государственную истерию по поводу "американских империалистов", возможности ядерной войны, "борьбу СССР за мир во всём мире"... Добавьте сюда ещё и то, что за неполных десять лет до того ссср уже имел "счастье" повоевать с китайцами из-за Даманского острова. И общее анти-китайское настроение тех лет вспомните... Поэтому вовсе нет ничего удивительного в том, что у определённой - и значительной! - части совецких обывателей натурально "рвало крышу" на тему возможного китайского вторжения на территорию совецкого союза...

 Я вбежал домой с глазами, круглыми от ужаса и полными слёз:

 - Бабушка, бабушка! - кричал я, - Там, во дворе - китайцы! Они нас всех убьют! Война началась!...

 Бабушка, естественно, ни в каких китайцев не поверила, и стала меня успокаивать. Но тут раздался телефонный звонок, и казённый голос на другом конце провода приказал бабушке "квартиру не покидать и к окнам не подходить". Кто-то из наших бдительных дворовых старух уже позвонила, "куда надо" - и вот теперь городской Штаб Гражданской Обороны обзванивал поквартирно всех жильцов дома: готовилась операция по захвату "китайского военного десанта".

 ...А во дворе, тем временем, происходили интересные вещи...

 Группа дембелей-якутов, решившая перед тем, как разъехаться по домам, немного погулять по городу и отметить окончание срочной службы, забрела в наш двор. Наверное, перед этим они уже успели "принять на грудь", поэтому разговаривали достаточно громко. Разговаривали на родном языке...

 Они расположились в беседке. С собой у них была целая сумка портвейна. Каждый из них был необычайно горд своей дембельской формой, которую они, специально для этого дня, украшали несколько месяцев: нашивали на рукава самые немыслимые шевроны, крепили на грудь самые поразительные значки и эмблеммы, которые делали для них умельцы-"сувенирщики"... Они выплетали из сеток-"авосек" аксельбанты и эполеты, чтобы украсить свои дембельские мундиры... Они ждали этого дня. Два года ОНИ ЖДАЛИ ЭТОГО ДНЯ - И ВОТ ОН НАСТУПИЛ. И они расположились в уютном дворе, в беседке, с вином - майская зелень, птицы поют, никого вокруг!...

 Кто же знал что местные старухи примут их за "китайский десант"?!!

 Совершенно внезапно к якутам-дембелям с трёх сторон ломанулись какие-то чужие солдаты, которых ещё секунду назад здесь не было, положили на пол, заломали руки. Потом - скованных наручниками, побросали по машинам, и увезли куда-то. Должно быть, на гарнизонную гауптвахту...

 Обидно за дембелей.

 P.S. В конце 70-х в Иркутске не было никакого китайского десанта - он начался позже, году в 1992-м - 93-м. И продолжается до сих пор. Только в роли десантников выступает не китайская армия...

Двор детства. Ч. 2. Тётка Толкуновой

 Про смерть Валентины Толкуновой - и в новостях, и в ленте...

 Ну да, естественно: мы - то предпоследнее "совецкое" поколение, которое помнит её песни с самого нежного возраста. Алексей П. вспоминает, что его детство прошло под "Спят усталые игрушки", кто-то выставил ролик "Поговори со мною, мама"... Я мог бы поставить здесь "Деревянных лошадок" - одну из любимых песен детства - но не буду. Я о другом. О своих воспоминаниях.

 Валентину Толкунову я однажды видел во дворе дома, в котором прошли первые тридцать два года моей жизни. Было это в 1980-м или в 1981 году - сейчас уже и не помню... Дело в том, что в доме нашем жили какие-то родственники певицы - едва ли, не тётка с дядей, а ещё их сын - стало быть, двоюродный (или ещё какой) её брат... Во дворе об этом родстве, насколько я помню, все прекрасно знали - но никто на этом факте внимания никогда не заострял: ну, племянница... ну, тётка с дядей... Соседи - и соседи.

 Я не знаю, может быть, она приезжала к этим самым родственникам не один раз, но я запомнил, что только один. Да и "запомнил" - громко сказано: шла какая-то тётка по двору, старушки на лавочках перешёптывались: " - Толкунова... Толкунова..." - а мне, и прочим, копошившимся на качелях малышам, и дела никакого не было. Вот и вся "встреча".

 А вот с семьёй этой - с семьёй родственников певицы - связана одна страшная история, произошедшая тогда же, в самом начале 80-х. Двоюродный (или - какой?) брат певицы, о котором я упомянул - звали его Леонид, а фамилию обозначим просто буквой С. - был достаточно колоритной личностью: кажется, он занимался фарцовкой, успел побывать за решёткой, и был наркоманом. Представьте - в 80-е годы сколько было наркоманов? Единицы... Леонида этого во дворе побаивались, хотя ничего такого ужасного я за ним, по малолетству, не помню. Помню только, как этот чернявый и длинноволосый дядька несколько раз шёл по двору какой-то странной походкой в сторону подъезда. А бабульки на лавочках нас пугали, велели не подходить близко к "Лёнчику" (хотя - с чего бы нам к нему подходить?)...

 А вот родители его - те самые тётка и дядя - были людьми, во всех смыслах, положительными. Почему-то, запомнилось, что глава семейства ходил в светлом пиджаке в крупную клетку, и внешне был очень похож на киноактёра Евгения Весника. А вот супругу его помню гораздо хуже: остался в памяти какой-то размытый силуэт дородной брюнетки, и всё.

 И вот, непутёвого юношу в очередной раз "закрыли". Те же старушки на лавочках рассказывали, как приехали за ним две или три милицейских машины, как "вывели Лёнчика в наручниках", да и увезли... Я этого не видел.

 А через некоторое время - через месяц, или чуть больше - возле подъезда опять стояли милицейские машины, только на этот раз рядом с ними стояла ещё и машина защитного цвета с красным крестом на борту. А во дворе, кроме привычных бабушек - обитательниц лавочек - толпились соседи. И все о чём-то перешёптывались.... Оказалось, что мать непутёвого "Лёнчика" - тётка Валентины Толкуновой - покончила с собой, сунув голову в петлю.

 Так же смутно помню, как санитары вынесли из подъезда на носилках закрытое куском брезента (или - какой-то тёмной простынёй) тело, и задвинули носилки в машину, и машина уехала... Помню, как несколько дней после этого её муж - тот самый, похожий на Евгения Весника дядька в клетчатом пиджаке - выгуливал во дворе какого-то маленького - лет пяти - мальчика. Помню, что мальчика звали Алёшей, и нам велели его не обижать...

 А потом и дядька в клетчатом пиджаке, и маленький Алёшка очень быстро куда-то уехали - и больше их никто не видел. Квартира несколько лет стояла пустой, пока в самом конце 80-х в неё не въехала другая семья, глава которой уже в 90-е стала директором одного из ведущих региональных банков. И "Лёнчика" - двоюродного брата певицы Толкуновой, ставшего, по всей видимости, виновником самоубийства своей матери, я тоже никогда больше не видел. Правда, уже году в 2003-м кто-то из соседей говорил, что видел его - он-де, недавно освободился, и зачем-то заходил во двор...

 Почему я вдруг вспомнил об этом, рассказал о чужой семейной трагедии? Не знаю. Я не хочу бросить тень на память певицы - просто, её смерть заставила вспомнить о людях, с которыми мы когда-то были соседями. Вот и всё.

Дачное детство

 Лето 1984 года. Мне - двенадцать лет. Я гоню на велосипеде по тряской грунтовой лесной дороге, беспрерывно гудя в самодельный клаксон. Из тумана раздаются ответные гудки - значит, не я один сегодня утром решил окунуться в этот туманный кисель. Ей-Богу, ёжики в тумане... Гудим, чтобы не столкнуться друг с другом, чтобы не сбить кого-нибудь из пешеходов - в этот ранний час на лесной дороге полным-полно дачников: все спешат на автобусную остановку, где расположен поселковый магазин. Предстоит важное мероприятие: с утра пораньше весь посёлок собирается здесь "тянуть фишку".  Эта процедура происходит каждую неделю - и каждую неделю на старой дощатой веранде автобусной остановки кипят страсти, слышатся счастливые возгласы и вздохи разочарования: кому-то повезло больше, кому-то - меньше, у кого-то "фишка" с маленьким номером, а у кого-то - за сотню. Если за сотню, значит, очередь дальняя и продуктов может не хватить...

 Магазин в дачном посёлке работал один раз в неделю: из города приезжала обычная продуктовая автолавка, и весь день продавщица торговала на той же остановке - к веранде пристроен специальный павильон из бруса с зарешеченным окошком-витриной, к которому после обеда выстраивалась очередь. Здесь же, возле окошка, вывешивался список очередников. Вот, чтобы оказаться в этом списке, я и гоню на своём "Салюте" через утренний туман по лесной дороге - "фишку тянуть".

 Что это за загадочная "фишка"? Ничего особенного, просто, ещё один из приколов эпохи развитого донельзя социализма: в восемь часов утра все желающие "отовариться" приходят сюда, на веранду автобусной остановки и образуют очередь. Потом появляется пан Председатель правления в сопровождении пары активистов-пенсионеров; пенсионеры пересчитывают всех собравшихся, после чего пан Председатель достаёт эти самые "фишки" связку небольших алюминиевых кругляшков размером с совецкий пятак, на каждом из которых выбит номер. Пан Председатель отсчитывает на своей связке нужное количество "фишек" - чтобы их число соответствовало количеству собравшихся здесь дачников, и опускает их в чёрный мешочек из плотной материи. Затем церемониально перетряхивает содержимое мешка. Всё! Готово. Можно "тянуть фишку": какой номерок вытянешь, такой номер и будет у тебя в очереди за продуктами. Ибо, как говорил классик-основоположник, "...социализм - это учёт и контроль!". А сидящая рядом с председателем пенсионерка в роговых очках записывает твою фамилию на специально разлинованном листе бумаги - в аккурат, напротив цифры, соответствующей твоему номерку. Потом этот список повесят на кнопках здесь же, на веранде...

 Вытянуть маленький номерок - конечно же, удача редкая! Но вот только... только потом придётся торчать здесь, на веранде, и ждать приезда автолавки. Пропустишь свою очередь - никто ждать тебя не будет. Нет, можно, конечно, подойти позже, объявить свой пропущенный номер, и дачники тебя пропустят отовариться... Ничего такого.

 Вытянуть "серединку" - номера с сорокового по шестьдесят пятый или шестьдесят восьмой - тоже, ничего. Правда, придётся потом раза два-три подъехать на велике к магазину и спрашивать, какая очередь сейчас отоваривается - и если окажется, что до твоего номера осталось человек десять-двенадцать, срочно гнать к себе на дачу, поторапливать старших, чтобы спешили в магазин. А потом, когда бабушка затоварится, везти на багажнике или на руле сумку с консервами, крупами, молоком, растительным маслом... А вот упаковку яиц бабушка сама понесёт - не доверит внуку-велосипедисту.

 А вот если тебе не повезло вытянуть номерок с большим номером, то - всё! не видать тебе ни молока, ни масла, ни яиц, ни тушёнки - всё уже раскупят до тебя: товаров, пользующихся особым спросом у дачников, в посёлок завозят всегда меньше, чем нужно. Правда, останутся макароны, крупа, какой-нибудь "завтрак туриста" в томатном соусе... Зато, и спешить в магазин не надо - главное, вообще успеть до того момента, когда автолавка уедет в город.

 "Тянуть фишку", сколько себя помню, было моей почётной обязанностью: бабушка утверждала, что у меня - "лёгкая рука". И действительно, моими "любимыми" номерами были всегда 28 и 32 - уж не знаю, почему я их всегда вытягивал. Сестрёнка, помню, постоянно мне завидовала: ей тоже хотелось тянуть из мешка счастливый номерок. Однажды я взял её с собой, и она вытянула из председательского мешочка кругляш с цифрой "116" - достала самую-самую последнюю в тот день очередь! Боже, сколько тогда было слёз!... А сколько же ей лет тогда было? Года четыре или пять, не больше... Эх, если бы во взрослой жизни нам так же везло, как с этими "фишками"!...

 ...Социалистическая традиция "тянуть фишку" пережила перестройку и исчезла лишь в 1993 году, когда кто-то из оборотистых дачников открыл в посёлке продуктовый магазин и надобность в выездной торговле и услугах автолавки отпала сама собой. А тот чёрный мешок с номерками-"фишками" наверное, до сих пор валяется где-нибудь среди хлама на даче пана экс-председателя (не знаю, кстати, жив ли сейчас сам бывший председатель) - мешочек радостей и разочарований, общепоселковая "рулетка"... Эх, найти б его!...

*   *   *   *   *

 Самовар я с дачи уволок в девяносто втором: в тот год начались массовые кражи на дачах, и я очень опасался, что дачные воришки утащат его на цветной металл. Тогда же я увёз с дачи свой патефон с пластинками и старинные настенные часы фирмы "Мозеръ и Ко". Часы до сих пор не идут - у них сломана анкерная вилка, а я всё никак не соберусь починить её... А насчёт самовара мне потом долго предъявляла вся семья: мол, не дай Бог, отключат в посёлке электричество - как тогда чай кипятить?... Ну, ничего: кипятили, поставив чайник в камин.

 Собирать шишки для растопки этого самовара тоже было нашей святой обязанностью. Лес начинался сразу же за участком - у нас, на пригорке он смешанный, а ближе к заливу переходит в сосновый.    И, вроде бы, небольшой лес - а тогда, в детстве, он казался необъятным, огромным. Да оно и понятно: лес был гораздо гуще, и в полусотне метров от тропинки, что петляла по его кромке вдоль дачных штакетников, дачи уже терялись из виду.

 Вдвоём с сестрёнкой мы вооружались корзинками - настоящими, "взрослыми" корзинками, сплетёнными из ивовых прутьев - и шли в лес, на поиски дятловой лущилки. Нередко получалось так, что отправившись за шишками, мы притаскивали обратно ещё и грибов (к великому неудовольствию бабушки - ведь именно ей предстояло всё это чистить-жарить!), и непременно, с огромными букетами лесных цветов - колокольчиков, ландышей, синих саранок, кукушкиных башмачков и жарков.

 Однажды, уже много лет спустя, жил у меня в гостях на даче мой приятель из Болгарии. Всю ночь мы пили с ним на веранде болгарскую ракию и русскую водку, а наутро я повёл Павла окунуться в залив - для поправки. Мы шли через лес, и вдруг болгарин встал, как вкопанный, и уставился на распустившиеся лесные жарки - перед нами была маленькая полянка, вся покрытая рыжими цветами.

 - Это - лесные маки? - спросил ошарашенный гость.

 - Нет, - говорю, - жарки. Сибирский эндемик. Когда пойдём обратно, пофотографируешь вволю. А сейчас у тебя с похмелья руки трясутся...

 Павел тогда часа два провёл на поляне - фотографировал невиданные цветы. А спустя пару месяцев прислал из Софии открытки с видами той лесной поляны - издал целую серию с видами Байкала, сибирской тайги и иркутских древностей...

 ...А тогда, в детстве, мы с сестрёнкой рвали их в лесу, набирали в огромные букеты, которые потом расставляли по всему дому - и на веранде, и в гостинной на камине, и во всех спальнях. Вазами нам служили обычные трёхлитровые банки, в которых осенью засаливались-мариновались на зиму огурцы и помидоры.

 Каждый наш поход в лес за шишками сопровождался непременной традицией - кидаться друг в дружку этими самыми шишками. В этом виновата классическая литература: дело в том, что тогда, в детстве, моей любимой книгой была "Винни-Пух и Все-Все-Все". К десяти годам я перечитал её уже на сто рядов и знал практически наизусть - и пересказывал сестрёнке целые главы. А там, если кто помнит, тоже был эпизод, в котором Кенга отправила Тигру и Крошку Ру собирать шишки - а они, вместо этого, устроили под Шестью Соснами целую баталию... Вот и сестрёнке казалось, что мы с ней - те самые Крошка Ру и Тигра из книжки. Её, правда, очень огорчало, что ни в дачном посёлке, ни в лесу нет речки - а соответственно, нет и моста, на котором можно было бы играть в любимую игру Винни-Пуха - в Пустяки...

 Ничего. Зато в дачном посёлке было (и до сих пор есть) другое место, вызывающее аллюзию с книжкой Милна-Заходера - Шесть Сосен.

 Вообще-то, их не шесть, а пять. Но, видимо, не одни мы в детстве читали эту сказку, потому что за этим местом на берегу залива прочно закрепилось название "Шесть Сосен". Когда-то между соснами лежала, перевёрнутая кверху дном, большая старая деревянная лодка. Лодка давно сгнила, не годилась ни для какого плавания, и дачники использовали её в качестве скамейки. Потом лодку извели на дрова.Когда моя бабушка, в очередной раз, во время прогулки к заливу, не обнаружила лодки на привычном месте, она принялась как-то беззлобно ругать деда:

 - Ну вот! Двадцать лет я говорила тебе, чтобы ты убрал лодку отсюда - а теперь вот её сожгли! На худой конец, ты мог бы её продать - тогда, в шестьдесят втором ведь Канторович хотел у тебя её купить - а теперь вот ни лодки, ни денег!...

 - Конечно же! - отшучивался дед, - ты будто Канторовича не знаешь! За те деньги, что он за неё предлагал, и бутылку хорошего коньяка нельзя было купить!... Это же Канторович!...