Голова Медузы Горгоны

— Вот тебе руки-то, гляди, на! — И снова запричитала: — Для детей ить стараюсь. Шестеро их. Голодные. Господи, и кто же защитит-то нас, горемычных…

— Брешет, — вмешались женщины. — Нету у нее детей. Кажный день спекулянтством занимается. Врет она все…

Чекист бросил на них строгий взгляд.

— Разберемся, гражданочки. Вы свободны.

Женщины вышли, а следователь помолчал, потер лоб и тихо сказал бабе с авоськами:

— Ступай. Иди себе спокойно.

Задержанная проворно шмыгнула в коридор.

Долгирев вошел в кабинет. Чекист сидел, уперев кулачищи в стол.

— Почему отпустили спекулянтку?

— А ты руки ее видал, товарищ председатель? — Он глянул на Долгирева лучистыми глазами. — Понимаешь, не могут быть пухлые ладоши у пролетарьята. У этой мозолищи — во! Наша она. Трудовой элемент.

Долгирев махнул рукой, вышел из комнаты и выразительно посмотрел на Гетманова.

— Видал? Вдолбил себе, что мозоли — неопровержимое свидетельство верности пролетарскому делу. Жалко парня, но придется распроститься. Мало для нас одной преданности да честности, — вздыхал Долгирев, шагая к своему кабинету. И Гетманов понял, что не случайно выходили они в коридор: слушай, мол, рубака, да смекай, как надо и как не надо, сразу привыкай.

Не успел Яков проститься, как к Долгиреву заглянул дежурный.

— Товарищ председатель! К вам тут… палач.

— Кто-кто? — удивился Долгирев.

Дежурный растерянно остановился в дверях.

— Да вот он…

В кабинет ввели здоровенного детину в грязном потертом пиджаке. Тот сдернул шапку, рассыпав космы рыжих волос, и осклабился:

— Слыхал, гражданин начальник, что вам палач требуется. Как платить изволите — оклад али за каждую голову? В Тифлисской тюрьме, так там оклад давали.

— Вон, — прошептал. — Вон! — взорвался Долгирев.

Детина попятился к двери.

— Может, просто за харчишки возьмете?

— Вывести! — приказал Долгирев. — И к этому его, к крикуну! — Смутился, тут же поправился: — К следователю в семнадцатую. Пусть полюбуется на мозолистые руки божьего ангела!

— Видал? — кивнул он вошедшему Бухбанду. — На всех перекрестках обыватели болтают об ужасах чека. Наконец и палач пожаловал…

Но Бухбанд не поддержал разговора.

— Банда зверствует, — сказал он, нахмурясь. — Ждали Васищева у Наурской, а он появился в Стодеревской.

— Срочно сообщи в губком и губвоенкому, — сказал Долгирев и повернулся к Гетманову. — А ты давай быстро в Моздок. Да пулемет, пулемет не забудьте!

* * *

До позднего вечера сеял под Неволькой рожь Михаил Егоров. Боевой казачий вахмистр, прошедший всю германскую, получавший когда-то золотые кресты за доблесть и храбрость из рук самого генерала Брусилова, год назад сманил своих односельчан и прибыл из белых войск в родную станицу Галюгаевскую. Навоевались казаки, истосковались по земле. Впрягли своих коней в плуги, но винтовки с плечей не снимали: время было тревожное, лютое. Того и гляди столкнешься нос к носу с какой-нибудь малою бандой. А тут, говорят, появился в бурунах подъесаул Васищев, что родом из Николаевской. Неровен час, перехлестнутся дорожки…

Михаил привел коня к дому, что прилепился на самом краю калюжины, заросшей густым камышом. Встретила жена.

— Зеленые в бурунах объявились, отец… Все дружки твои за озеро подались. За тобой заезжали. Вся извелася я. Уходил бы и ты, вдруг нагрянут? Узелок тебе соберу, а?

— Бог не выдаст — свинья не съест. Да и устал я, мать. Сосну малость…

Набросил на дверь крепкий кованый крюк и устало растянулся у порога. Карабин — рядом. Но не успел задремать, как слышит — выстрел вроде. Тихо в станице. И вдруг до того ясно, будто сердце свое: цок, цок, цок. Верхами едут.

Подскочил к окошку: так и есть. У ворот Гришка, полковничий племяш.

— Где хозяин?

Молчит Михаил. Смотрит, а там еще верхами Мишка-«армян», местный, у зеленых вроде лазутчика, да за ним еще человек пять.

— Отворяй! — И через плетень норовят, но стерегутся.

Кинулся Михаил на чердак. Снял тихо четыре черепицы. А Гришка уже во дворе рыщет. Переждал хозяин, когда все в конюшню кинулись, да прямо с крыши за забор. Пробежал на задний двор, засел в бурьяне. Слышит, жинка кричит:

— Караул! Грабят! Люди!

Мимо прошли бандиты. Седло несут, хомут да тулуп, коня в поводу ведут. Переждал немного, прислушался. Так и есть — Васищев в станице. Михаил осторожно миновал баз, съехал по круче к калюжине и исчез в ночных камышах.

А в это время в станице Галюгаевской Васищев творил свой неправый суд. По спискам, составленным кулачьем, тащили к магазину активистов. Волокли одного, другого, кидали на колени перед атаманом. Втолкнули в круг мужика в разодранной рубахе, босого. Тащат женщину молодую за волосы, пинают.

— Пустите, дяденьки! Ничего я не знаю. Ой, за что же?

— Иди, гадюка!

Навстречу муж ее, Иван.

— Куды ж ты, Дуся?

— Подь с дороги, кобель! — и со всего маху прикладом в зубы. Аж хруст раздался в ночи. Упал Иван.

Втолкнули в круг Евдокию.

— Хлеб показывала, сволочь?

— Да кто ж это оговорил, господи? Скажи хоть ты, Григорь Андреич!

А тот наганом в зубы — искры из глаз.

— На тачанку их! — вскочил Васищев и приказал адъютанту: — Пошли троих под Моздок!

Закачалась по ухабам тачанка. Сами верхами. Васищев рядом, на женщину поглядывает. Та сжалась в комок в кузовке, в одной рубахе ночной. Доскакали до балки Песчаной, мужика босого из тачанки наземь:

— Слезай! Чести много возить тебя!

Трава вокруг густая, высокая.

— Беги! Побежал босой.

«Ток! Ток!» — оглушило Евдокию. Упал босой в траву.

— В Стодерева! — рявкнул Васищев. И снова понеслись с гиком, уже к Стодеревской.

А там в одном дворе дедов секут. Порты стащили со стариков, плети свистят — кожа в клочья. Молчат деды.

Погнали их за сарай. Снова слышит Евдокия: «Ток! Ток!». А ночь лунная, светлая. Опять закачалась тачанка: Безорукин хутор.

На подъездах телефонный провод оборвали.

Васищев на кровати сидит, пьяный. Дед перед ним на коленях, бородища в крови.

— Двое у меня. Сын инвалид, внучке три года. Чего измываешься?

— Совдепии кланялся? В поле вышел?

— Семья у меня. Жрать надо. Хозяйство подымать…

— Не подымать — рушить, старый ишак! — и сапогом его в зубы. — Гулять едем!

Песни, хохот пьяный. Васищев Евдокию лапает. Та — словно в бреду. Видит — вбежали трое, что под Моздок уходили:

— Красные! От Моздока идут!

Вскочил Васищев. Рябому парню галюгаевскому:

— К ним пойдешь! Планы мне, понял?

А тот на Евдокию кивает.

— Эту? Успеем убрать. Айда поговорим, — выскочили из хаты, а Евдокия в окно. Упала на былки в бурьян, прислушалась: ржанье коней, крики, а за углом шепот Васищева.

— Как прошлый раз… За своего сойдешь… Куда кто едет… Что про нас знают… Все сообщать, понял?.. Мы в буруны… Шерстобитов лес…

Побежала Евдокия. Что есть духу. Не заметили, не кинулись следом. Лиса выскочила — друг друга перепугались до смерти. Долго бежала. И вдруг:

— Стой! Стрелять буду!

Сердце обмерло: часовой на кургане.

— Куда летишь, полоумная?

— Васищев… Банда там…

— Айда к командиру!

На станции Стодеревской телефон разбит, стекло хрустит под ногами.

— Откуда бежишь? — командира окружили бойцы. Глядит Евдокия — рябой галюгаевский! Смотрит зло. Растерялась: из огня да в полымя!

— Што с ею гутарить! Пулю в лоб да пинок в ж..!

— Какую пулю? Чего городишь! — Командир встал.

— Васищевская потаскуха, не видишь? Шпионка проклятая!

— Я его нонче в банде видала. Васищев послал его. Планы, говорит, добывай и в Шерстобитов лес…

— Взять!

Выбили наган из руки, скрутили — пикнуть не успел.

— Не трогать! В чека разберутся. По коням, товарищи!

* * *

Не прошло и пяти суток, как Гетманов снова оказался у знакомой уже «замочной скважины». Часовой подсказал, как найти коменданта губчека, и Яков торопливо повел по коридорам злобно насупленного бандита, которого взяли под Стодеревской.

Чекисту хотелось скорее сдать его, чтобы снова вернуться в отряд. Приказ конвоировать задержанного в Пятигорск он воспринял без особой охоты. Перед схваткой с бандой, которая предстояла вот-вот, отъезд казался ему чуть ли не дезертирством.

Сначала арестованный изображал святую невинность, гнусаво канючил: «Товарищ, да как же так, своим не веришь? Отпусти ты меня, браток, а?» Но когда Гетманов прицыкнул на него, вдруг зашептал с присвистом, брызгая слюной и воровато озираясь: «Слышь-ка, местечко у меня есть, кой-какое барахлишко припрятано, разменная монета есть… Никто не знает, а тебе покажу… Как, а?» Яков не на шутку разозлился: «Ах ты, падаль! Вошь тифозная! Я тебе сейчас покажу местечко — не встанешь. Пристрелю, как собаку, чтобы и духу твоего не осталось на земле!» Бандит сжался весь, только глаза злобно блеснули. До самого Пятигорска не проронил больше ни слова.

Нашли, наконец, нужную дверь. Гетманов пропустил вперед арестованного. Недавний помощник коменданта, а теперь комендант губчека Веролюбов встретил Якова не очень дружелюбно. Он заканчивал с кем-то ругаться по телефону, сказал напоследок несколько горячих слов.

— Ну, чего? — тут же спросил он вошедших. — Чего?

— Доставил арестованного из банды Васищева. Вот документ. — Яков протянул Веролюбову крохотный листок. Сложенный вчетверо, он был чуть шире ногтя его большого пальца.

Комендант подозрительно посмотрел на цветной клочок и осторожно развернул его. Покрутил, повертел, поднес ближе к глазам и по слогам стал читать:

— Ка-хе-тин-ско-е ви-но… Гэ… И… Ба-ти-а-шви-ли… соб-ствен-ных… са-дов…

— Эт-та что такое? — Его брови метнулись вверх. Яков едва удержался от смеха.

— На обороте, — ответил он без улыбки.

Веролюбов недоверчиво глянул на него, словно ожидая подвоха, и опять поднес перевернутую этикетку к глазам. У бывшего рабочего плоховато было с грамотой, но показать он этого не хотел и терпеливо разбирал:

— При сем пре-про-вож-да-ет-ся од-на кон-тра…