Помоги проекту - поделись книгой:
С наступлением февраля пришел последний месяц испытательного срока. К 15 февраля картотека насчитывала 1800 карточек. Но до сих пор еще не приводили ни одного заключенного, которого бы Бертильон уже обмерял и мог узнать по своей картотеке. Февраль был мрачным, небо темным, и не менее мрачным было настроение Бертильона. Он стал еще более раздражительным и во время работы шептал что-то про себя. 20 февраля незадолго до конца рабочего дня Бертильон сам обмерял заключенного, который назвался Дюпоном. Заключенный был последним и шестым Дюпоном за этот день. С давних пор имя Дюпон служило любимым псевдонимом для не слишком богатых фантазией уголовников. Бертильон измерял: длина головы 157 мм, ширина головы 156 мм, средний палец 114 мм, мизинец 89 мм… В предыдущие дни он не раз ловил себя на том, что черты лица заключенного казались ему знакомыми. Дрожащими руками он листал карточки в надежде найти наконец то, что ему было крайне необходимо. Каждый раз его подводила ненадежность глаз, против которой его системе и надлежало бороться. Когда закончился обмер, ему вновь показалось, что он имеет дело со знакомым лицом, но Бертильон отогнал эти мысли прочь.
Размер длины головы заключенного Дюпона относился к категории «средний», что привело в соответствующий отдел картотеки. Ширина головы уменьшила число ящиков, где следовало искать, до девяти. Длина среднего пальца — до трех. Длина мизинца — до одного. Здесь было 50 карточек. Через несколько минут одну из них Бертильон держал в своих холодных руках. Она содержала те же цифры, которые он сверял. Но фамилия человека, которому они принадлежали, была не Дюпон, а Мартин, арестованный 15 декабря 1882 года за кражу пустых бутылок.
Бертильон повернулся к арестованному. «Я вас уже раньше видел, — заявил он, едва сдерживая себя от волнения. — Вы были арестованы 15 декабря за кражу пустых бутылок. Тогда вы назвали себя Мартин».
Несколько минут царило напряженное молчание. Полицейский, сопровождавший арестованного, растерялся. Тут арестант раздраженно закричал: «Ну и прекрасно! Ну и прекрасно, да, это был я».
Другие служащие, свидетели этой сцены, уставились на Бертильона. Некоторые подумали, что ему помогла счастливая случайность. Другие чувствовали, что осмеянный пережил в эту минуту мгновение триумфа. Бертильон взял себя в руки и ответил надменным взглядом. Не сказав ни слова, он пошел к своему письменному столу и составил доклад префекту. На улице Бертильон нанял извозчика и поехал к Амелии Нотар. Он рассказал слушавшей его, как всегда преданно, Амелии о своем успехе. Затем он поехал к отцу. Сообщение сына было последней радостью для больного, который вскоре скончался.
21 февраля парижские газеты опубликовали первые статьи по делу Дюпона (Мартина) и сообщения о новой системе идентификации Бертильона. А через 24 часа Камекасс вызвал Бертильона к себе и продлил срок его опытов на неопределенное время.
Заманчивая мысль прослыть человеком, который ввел прогрессивное новшество, захватила Камекасса. И он решил поддержать Бертильона.
В течение следующих трех месяцев Бертильон идентифицировал еще 6, в августе и сентябре — 15 и до конца года — 26 заключенных, при идентификации которых старые методы и «фотографическая память» отказали. К тому времени число карточек регистратуры достигло 7336. Ни разу размеры регистрируемых не повторились.
Успех Бертильона все еще был внутренним делом префектуры полиции. Служащие бюро изменили свое отношение к Бертильону. Насмешники умолкли и встречали его с большой предупредительностью. Но за долго переносимые им насмешки он мстил холодностью и сарказмом. Как и прежде, Бертильон вел себя оскорбительно резко. К середине 1884 года писари были им так выдрессированы, что он мог доверить им обмеривание и заполнение карточек. У него появилось время для занятий новыми проблемами.
Снова, как и прежде, он часами сидел за своим столом и колдовал над фотографиями тех же заключенных, которых обмерял. Эти фотографии изготовляло расположенное на чердаке ателье полицейской префектуры. Бертильон сам приобрел себе фотооборудование и стал по-своему фотографировать заключенных. Он разрезал фотографии и наклеивал десятки ушей, носов и глаз. С усердием муравья искал он способ описания различных форм носов и ушей. Списки описания различных форм были бесконечны. Например, нос описывался так: спинка носа в виде буквы S, сплющенная спинка носа, смятая спинка носа, кривая спинка носа, сжатая левая или правая ноздря, толстая ноздря и т. д. У каждого заключенного он описывал цвет глаз, различая внешнюю и внутреннюю зоны роговицы, их оттенки: желто-пигментированный, оранжевый, карий, серо-голубой…
Что побуждало его делать все это? Все тот же иронический вопрос людей из Сюртэ: «Как же нам при помощи карточек выследить разыскиваемого преступника и арестовать его? Уж не с сантиметром ли в кармане?» Бертильона поглотили новые идеи, преследовавшие его постоянно. Он хотел дополнить свои карточки хорошими фотографиями и описаниями, чтобы каждый полицейский в короткое время мог представить себе внешность преступника так, что на основании этого мог бы его арестовать. А затем можно было бы проконтролировать правильность ареста путем обмеривания. Бертильон разработал такой способ фотографирования, который запечатлел бы неизменяемые или трудно изменяемые черты человеческого лица. Он пришел к выводу, что это наилучшим образом достигается при фотографировании в профиль.
За 1884 год он идентифицировал 300 лиц, имевших ранее судимость, большая часть которых не была бы обнаружена старыми методами идентификации. И за весь год он не встретил ни разу повторения всех размеров обмеривания. Нельзя было не признать, что его система функционировала. Камекасс стал приводить к Бертильону политических деятелей и зарубежных гостей и знакомить их с методом обмеривания. В конце 1884 года здесь появился англичанин Эдмунд Р. Спирмэн, который интересовался работой полиции и имел связи в британском министерстве внутренних дел. Спирмэн, о котором пойдет речь несколько позднее, проявил большой интерес к новому способу идентификации, и Бертильон, вдохновившись, с большим энтузиазмом продемонстрировал англичанину свою систему. Одновременно его посетил также директор управления французскими тюрьмами Эбер, быстро смекнувший, какая предоставляется возможность навести порядок в регистрации заключенных во Франции, где, как и в архиве полиции, полно фальшивых имен и ошибок. Спустя несколько дней он заявил французским журналистам, что намерен ввести метод Альфонса Бертильона в практику французских тюрем. Это вызвало много вопросов о том, кто же такой этот Бертильон. На следующий день имя Бертильона появилось во всех больших парижских газетах: «Молодой французский ученый совершенствует идентификацию преступников», «Французская полиция снова возглавляет прогресс во всем мире», «Гениальный метод Бертильона».
В 1885 году Камекасс ушел в отставку и его место занял новый префект Граньон. В это время во всех тюрьмах Франции вводилась антропометрия — так Бертильон назвал свой метод.
Граньон добился для бюро полицейской службы идентификации нескольких помещений на чердаке Дворца юстиции. 1 февраля Бертильон, произведенный в «директора полицейской службы идентификации», въехал в это чердачное помещение.
В день открытия здесь собрались представители министерств, палаты депутатов и сената, журналисты Парижа и провинции. Молча слушал Бертильон поздравительные речи. Сразу после последней речи, не поблагодарив и не попрощавшись, он скрылся в своем кабинете — первом в его жизни собственном кабинете. Наконец-то у него были свои владения. На следующее утро парижские журналисты придумали новое слово, которое быстро вошло во французский, а также во многие иностранные языки, слово «бертильонаж».
«Бертильонаж, построенный на измерении определенных неизменных частей скелета, — писал Пьер Брюллар, — самое великое и гениальное открытие XIX века в полицейском деле. Благодаря французскому гению скоро не только во Франции, но и во всем мире не будет больше ошибок идентификации, а следовательно, и ошибок юстиции по вине идентификации. Да здравствует бертильонаж! Да здравствует Альфонс Бертильон!»
Через несколько недель Бертильон потребовал передать в его распоряжение фотоателье. Он сконструировал кресло, на котором можно было поворачивать заключенных для производства двух снимков: один в фас, другой в профиль, чтобы исключить возможные ошибки. Сразу же к карточкам измерений прикрепляли фотографии, изготовленные новым способом. Хотя картотека приближалась к «невероятному числу» в полмиллиона карточек, Бертильон сам пополнял их «описанием преступника словами», формы выражения которого он так долго вырабатывал. Вместе с новыми фотографиями весь этот «устный портрет» должен был создать точное описание внешности правонарушителя, какого ни один полицейский еще не получал в руки. Любая видимая примета головы имела теперь свое точное определение, каждое из которых обозначалось своей буквой, а ряд таких букв составлял формулу, то есть совокупность характерных примет. Бертильон сразу же начал обучать своих подчиненных. Он заставлял их заучивать формулы определенных заключенных, которых они лично не знали, и затем отправляться в тюрьму Ла Сантэ на «парад арестантов», где и следовало определить, чья это формула. Благодаря выучке, которую организовал Бертильон, они действительно узнавали большую часть заключенных.
Устный портрет был незамедлительно введен во французской полиции. К началу 1889 года слава Бертильона достигла своего апогея. Не хватало лишь какого-либо особого случая, чтобы его имя навсегда осталось в истории Франции.
7. 1892 год. На пороге мировой славы
11 марта 1892 года бульвар Сен-Жермен в Париже потряс взрыв. Облака дыма вырывались из распахнутых окон дома № 136. Когда на место происшествия прибыли полиция и пожарники, они подумали, что взорвался газ. Но в развалинах второго этажа были обнаружены остатки бомбы.
В этом доме жил президент суда Бенуа, который в мае 1891 года возглавлял судебный процесс над несколькими анархистами. Поэтому не могло быть никакого сомнения, что именно они совершили это покушение и подложили бомбу.
С 1878 года анархизм (радикальное движение фанатиков, отрицающих какую бы то ни было государственную власть и форму правления, рассматривающих их как главное препятствие обществу социального равенства) стал привидением в Европе. 11 мая 1878 года лейпцигский жестянщик Макс Хедель стрелял в Берлине в кайзера Вильгельма I, но не попал. 2 июня на улице Унтер-ден-Линден кайзер был ранен в голову и руки двумя выстрелами из дробовика. Человек, совершивший это покушение, Карл Нобилинг, изучавший экономику и сельское хозяйство и работавший в саксонском Статистическом бюро в Дрездене, был анархистом. Затем последовали покушения на королей Испании и Италии. Страх перед неожиданными покушениями анархистов был так велик, что когда в Италии проходил процесс против 68 анархистов, то даже в зале суда их держали за решеткой.
Центром анархизма стал Париж. Пауль Брусс и русский князь Кропоткин проповедовали здесь чуждые миру анархистские идеи и готовили почву для активных фанатиков, для которых теория была ничем, а действие — всем. В 1892 году анархистская агитация и крупная кража динамита в каменоломне в Суари-су-Этуаль создали такую нервозную обстановку в Париже, что взрыв на бульваре Сен-Жермен вызвал в полицейской префектуре панику.
Попытки найти виновных вначале не увенчались успехом. Беспокойство общественности росло. Наконец 16 марта женщина — осведомитель Сюртэ сообщила некоторые интересные подробности. Она была знакома с супругой профессора Шомартена, преподавателя технической школы парижского пригорода Сен-Дени. Шомартена знали как сторонника анархизма. Он без устали мог читать лекции об эпохе социальной справедливости, которая наступит с уничтожением всех правительств. Шомартен считался неопасным, потому что совершенно не умел обращаться с бомбой. Однако его жена заявила, что Шомартен подготовил покушение, чтобы отомстить президенту суда Бенуа за осуждение нескольких его товарищей. Исполнителем же был некий Леон Леже. В тот же день Шомартена арестовали. Он сразу сник и во всем признался, но вину свалил на Леже, который, как утверждал Шомартен, был прислан к нему из пригорода как человек, способный разделаться с враждебными анархистам судьями, фанатически ненавидящий богатых и на все готовый. Его разыскивает полиция, но Леже — это псевдоним, настоящее же его имя Равашоль. Он же украл и динамит в Суари-су-Этуаль. Бомба для покушения на бульваре Сен-Жермен сделана на Кэ-де-ла-Марин, где Равашоль снимает комнату.
Когда служащие Сюртэ прибыли на Кэ-де-ла-Марин, они нашли убежище Равашоля покинутым. Был обнаружен лишь материал для изготовления бомб. Шомартена допросили еще раз. Но вскоре стало ясно, что он не знает нового места пребывания Равашоля. Шомартен смог лишь описать внешность виновника покушения. Описание было нечетким: худощавый, рост приблизительно 1, 6 м, желтый цвет лица, темная борода. Через несколько часов имя Равашоля появилось в заголовках всех газет. Сотни полицейских разыскивали преступника. Улицы Парижа охранялись, все поезда контролировались, мужчины с темной бородой и желтым цветом лица задерживались. Известные анархисты были арестованы. Консьержам домов приказали сообщать о каждом человеке, похожем по описанию на Равашоля. Все безрезультатно.
«Франция в руках беспомощных людей, — писала «Ле галуа», — которые не знают, что предпринять с варварами внутри страны». Префект полиции (теперь это был Анри Лозе) пригласил на помощь Бертильона. Опрос полицейских управлений за пределами Парижа выявил, что в Сент-Этьене и Монбризоне известен человек, живший там под именем Равашоль. Но его настоящее имя Франсуа Кёнигштайн. Дома боялись его жестокости. Он избивал свою мать и угрожал ей убийством. В 1886 году Кёнигштайн оставил работу и стал заниматься спекуляцией и воровством. Уже почти год его разыскивали за совершение ряда тяжких преступлений. В ночь на 16 мая 1891 года была ограблена могила баронессы Роше Файе под Сент-Этьеном. Грабитель открыл гроб, похитил крест и медальон и безуспешно пытался содрать кольца с пальцев умершей. Имелось достаточно данных предполагать, что это дело рук Равашоля. 19 июня того же года нелюдимый старик, одиноко проживавший в своей лачуге в Форе-Гебирге, был найден задушенным. 35 000 франков, которые скупой старик накопил за всю свою жизнь, были украдены. Кёнигштайн-Равашоль, которого подозревали и в этом преступлении, был арестован, но ему удалось вырваться из рук полицейских и скрыться. Спустя шесть недель, вечером 27 июля 1891 года, молотком были убиты две владелицы скобяной лавки на Рю-де-Роанн в Сент-Этьене. Убийца захватил лишь 48 франков. В этом преступлении также подозревали Кёнигштайна-Равашоля. Когда Равашоль понял, что его игра проиграна, он сорвал свою маску, шумно и цинично признал, что Кёнигштайн одна из его фамилий. Он рассказал об ограблении трупа баронессы Роше-Файе и об убийстве одинокого Жака Брюкеля. То было признание одержимого человека, для которого действия анархистов были лишь оправданием его преступлений.
Вместе с сообщениями о разоблачении Равашоля, которые сразу же облетели весь мир, за пределами Франции стала известна и история его идентификации, осуществленная Бертильоном. Во всех столицах обратили внимание на бертильонаж. Казалось, что нет больше преград для его победного марша по всему миру.
8. Лондон 1884 года. Фрэнсис Гальтон
Лондонская международная выставка 1884 года принесла с собой много сенсаций, больших и малых, незабываемых и быстро забытых, печальных и потешных. Развлекательным был и павильон, в котором каждый посетитель за три пенса мог измерить и оценить свои физические возможности.
Уплатив за вход, посетитель попадал в длинное помещение, у стены которого стоял стол с различными инструментами и аппаратами. Там молодой человек ожидал посетителей, готовый подвергнуть их испытаниям. Он измерял размах рук посетителей, рост, длину тела до пояса, вес, силу рук, быстроту реакции, объем легких, умение различать цвета, проверял зрение и слух. При выходе испытуемый получал карточку, содержавшую результаты обследования. Павильон пользовался большой популярностью.
Иногда здесь можно было встретить важного господина лет шестидесяти, обращавшего на себя внимание узким венком волос на совершенно голом черепе. Это был сэр Фрэнсис Гальтон.
Будучи материально независимым человеком, он посетил множество стран. В 1840 году Гальтон побывал в Гисене, чтобы познакомиться там с немецким химиком Юстусом Либигом. Затем он посетил Будапешт, Белград, Константинополь, Афины, Венецию, Милан и Женеву. Беспокойное путешествие закончилось физическим и духовным переутомлением (в общем-то, не единственным в жизни Гальтона, что, впрочем, не помешало ему дожить почти до 90 лет).
Произведение его родственника Чарлза Дарвина «О происхождении видов», в котором очень подробно рассмотрены проблемы наследственности, побудило Гальтона в 60-х годах прошлого столетия заняться вопросами наследования физических и умственных особенностей и способностей. Для решения этих проблем ему нужны были статистические данные о мужчинах, женщинах и детях многих поколений. Год за годом он собирал эти данные. Для получения более обширного материала и был создан этот развлекательный павильон на международной выставке. Копии всех полученных там данных поступали в архив Гальтона. Когда в 1885 году выставка закрылась, Гальтон был в восторге от результатов своей идеи и не успокоился до тех пор, пока не открыл в знаменитом лондонском музее Саут-Кенсингтон постоянную лабораторию для подобных измерений. Некоторое время даже считалось хорошим тоном подвергнуться измерениям, которые проводил ассистент Гальтона, сержант Рэндл. Вскоре Гальтон прослыл самым выдающимся английским специалистом в области антропометрии.
Такова была ситуаций, когда в 1888 году в Лондоне стало известно о назначении Альфонса Бертильона шефом полицейской службы идентификации Парижа. Научное общество «Ройял инститьюшн» заинтересовалось методом Бертильона. Оно обратилось к Фрэнсису Гальтону с просьбой выступить по этому вопросу на одной из знаменитых пятниц общества и не предполагало, какие это будет иметь последствия.
Гальтон сразу же принял приглашение и незамедлительно отправился в Париж, чтобы получить информацию лично от Бертильона. О своем визите он докладывал: «Я виделся с мосье Бертильоном во время моего краткого пребывания в Париже и имел возможность ознакомиться с его системой. Ничто не может превзойти ту тщательность, с которой его ассистенты производят обмеривание преступников. Их приемы быстры и точны. Все хорошо организовано…»
Но Гальтон не ограничился одним сообщением об открытии Бертильона. Раз уж он занялся вопросом идентификации, то решил осветить эту тему основательно.
До доклада, который Гальтон сделал 25 мая 1888 года, у него не было достаточно времени, чтобы вплотную заняться новой идеей. Но он использовал возможность и во время своего выступления заметил, что, по всей видимости, кроме системы Бертильона, существует еще один метод идентификации, а именно отпечатки пальцев, на который пока не обращали внимания.
Сразу же после доклада Гальтон принялся за работу. Сначала его интересовал вопрос, действительно ли отпечатки пальцев не изменяются в течение всей жизни человека. Коллекция отпечатков пальцев Хершеля, содержащая материал тридцатилетнего наблюдения, казалось, была тому веским доказательством. Несмотря на это, Гальтон распорядился также брать отпечатки пальцев у посетителей лаборатории музея Саут-Кенсингтона.
Хотя сержант Рэндл и продолжал производить измерения посетителей музея, Гальтона же интересовали теперь только отпечатки пальцев. Он делал увеличенные фотокопии всех отпечатков, чтобы удобнее было их сравнивать. Через три года у Гальтона была такая большая коллекция пальцев, какой Хершель никогда не имел. Ни разу отпечатки десяти пальцев одного человека не совпали с отпечатками другого. На основании математического вычисления вероятности совпадения, которое сделал Гальтон, получалось, что один палец одного человека может оказаться идентичным пальцу другого человека в отношении 1:4. Если же брать отпечатки всех десяти пальцев, то получалось невероятное число вариантов: 1: 64 000 000 000. В сравнении с общей численностью населения на земле совпадение отпечатков пальцев двух людей казалось невозможным. Гальтона занимал еще и другой вопрос, о котором ни Фулдс, ни Хершель даже не подумали.
Если вместо бертильонажа для идентификации использовать отпечатки пальцев, то нужно создать систему их регистрации и каталогизации. И Гальтон вместе со своим сотрудником Коллинзом принялся за работу. При изучении исторических работ он неожиданно установил, что вопросами классификации многие занимались еще задолго до него. В 1823 году, например, чешский профессор физиологии и патологии в Праге Иоганн Пуркинье в своей работе «К вопросу об исследовании физиологии и кожного покрова человека» предпринял попытку классифицировать бесчисленное множество отпечатков пальцев, которыми он заинтересовался во время своих обследований. Пуркинье обратил внимание на большое число основных типов рисунков, которые все время повторялись: спирали, эллипсы, круги, двойные завихрения и кривые полосы.
После многочисленных опытов Гальтон убедился, что есть четыре основных типа, от которых происходят все прочие рисунки. Он постоянно встречал треугольное образование из папиллярных линий, находившееся на отпечатке либо слева, либо справа. Другие отпечатки имели по два или по нескольку треугольников. Были отпечатки, вообще не имевшие треугольников в своих рисунках.
Итак, существовали четыре основные группы: без треугольников, треугольник справа, треугольник слева, несколько треугольников. Не явится ли это базой для создания системы регистрации? Конечно, если брать у каждого человека только по одному отпечатку, тогда можно поставить этот отпечаток в один из ящиков картотеки. Но в короткое время каждый ящичек будет переполнен. Если у каждого человека брать по два отпечатка на одну карточку, то получается уже 16 различных комбинаций. Если же брать отпечатки всех десяти пальцев, то это дает уже 1 048 570 возможных комбинаций и соответственно классов отличия.
Гальтон ликовал. Не разрешена ли проблема упорядочения отпечатков пальцев? Не поставить ли об этом в известность общественность? В 1891 году он написал доклад в «Природу». В нем Гальтон выражал благодарность Вильяму Хершелю. Статья не вызвала большого интереса, если не считать того, что Фулдс предъявил свое право считаться автором открытия отпечатков пальцев в целях полицейской идентификации. Но на заявление Фулдса, как и на малый интерес к этому вопросу читателей, Гальтон не обратил особого внимания. Борьба за приоритет выходила за рамки его представлений. Мысли Гальтона были заняты самим предметом. Он стал работать над книгой, в которой рассматривал не что иное, как отпечатки пальцев в качестве способа идентификации. В 1892 году она была закончена и издана под названием «Отпечатки пальцев».
9. История Скотланд-ярда
В те дни, когда вышла в свет книга Гальтона, на берегах Темзы уже возвышались два новых больших комплекса зданий с остроконечными фронтонами и крепостными башнями по углам. В них разместился новый Скотланд-ярд — главная резиденция лондонской полиции.
Если парижская Сюртэ к этому времени имела уже восьмидесятилетнюю историю и свои традиции, то Скотланд-ярд не мог этим похвастаться. В 1829 году первые лондонские полицейские комиссары Майн и Роуэн заняли бюро в нескольких старых зданиях, принадлежавших когда-то Уайтхолл-паласт. Позднее лондонская полиция заняла комплекс зданий, в котором раньше останавливались шотландские короли при посещении лондонского двора, Скотланд-ярда (шотландский двор). Отсюда и происходит название английской криминальной полиции — Скотланд-ярд.
То, что английская полиция моложе французской, имеет свои причины. Кажущиеся многим иностранным наблюдателям преувеличенно болезненные представления англичан о гражданских свободах привели, естественно, к тому, что английская общественность до тех пор усматривала в любом виде полиции угрозу этим свободам, пока в 30-х годах XIX века лондонцы не стали буквально тонуть в болоте преступлений, насилия и беззакония. Из-за такого понимания гражданских свобод Англия столетиями не имела ни общественных обвинителей, ни настоящей полиции. Поддержание порядка и охрана собственности считались делом самих граждан. Может быть, такая точка зрения и оправдывала себя, пока граждане имели возможность не только бесплатно брать на себя роль мировых судей, но и нести полицейскую службу. Но никто больше не хотел заниматься этим делом. Англичане предпочитали за деньги нанимать кого-либо на эти роли. Нанимали тех, кто подешевле: инвалидов, полуслепых, бродяг, часто даже воров. А многочисленные мировые судьи использовали свое положение для наживы путем взяток и укрывательства. Видока у Англии не было. Неизбежный конфликт с преступностью породил еще более нежелательные фигуры: доносчиков и тайных сыщиков — добровольных детективов ради наживы, мести или из любви к приключениям. При поимке вора и его осуждении они получали вознаграждение из суммы денежного штрафа, а в делах об убийствах или грабежах — вознаграждение в виде премии.
Каждый мог взять на себя роль доносчика, задержать преступника, привести его к мировому судье и обвинить. Если это приводило к осуждению, то он получал свое вознаграждение, что часто вызывало месть сообщников осужденного.
Каждый мог взять на себя роль тайного сыщика и приводить в суд разбойников, взломщиков и убийц. Считалось, что приняты все необходимые меры, если преступники несли жестокие наказания (за совершение почти двухсот большей частью неопасных преступлений наказанием был смертный приговор). Тюрьмы были лишь пересылочными пунктами по пути на виселицу или в ссылку.
Сорок фунтов, оружие и имущество осужденного — вот плата государства и общины за поимку вора. Эти «кровавые деньги» являлись большим соблазном для всякого рода странных «детективов», а следствием была сильно развитая коррупция. Тайные сыщики толкали молодых людей на преступление и волокли их потом в суд, чтобы заполучить «кровавые деньги». Они открыто предлагали свои услуги для возвращения украденного имущества за выплату им премии в размере стоимости украденного. Премией им, разумеется, приходилось делиться с ворами, если они не сами совершали кражу. Последнее случалось довольно часто. Самый знаменитый представитель таких «детективов» Джонатан Вильд был жуликом и уличным разбойником, организатором преступного мира Лондона, предшественником более поздних гангстерских боссов Северной Америки. «Тайный сыщик, генерал Великой Британии и Ирландии» — так называл себя Вильд. Он всегда носил с собой трость с золотой короной, владел в Лондоне конторой и имел виллу с большим штатом прислуги. Вильд отдал под суд и послал на виселицу около сотни уличных воришек, но только тех, которые не хотели ему подчиниться. В 1725 году Вильд сам был повешен в Тибурне за ограбление.
Лишь спустя 25 лет один из лондонских мировых суден со всей серьезностью выступил против беззакония, принимавшего все большие размеры. Это был писатель Генри Филдинг. Он написал памфлет на Джонатана Вильда. Филдинг был тяжело болен, но обладал огромной силой воли. Будучи мировым судьей Вестминстера, он беспомощно наблюдал, как поднимается волна преступности. Однако он сумел доказать министру внутренних дел, что Лондон становится позором цивилизованного мира, являясь единственным городом на всей земле, где нет полиции. Филдингу отпустили средства из фонда Сикрет сервис для оплаты труда дюжины его помощников. Он снабдил их красными жилетами, под которыми они носили пистолеты. Так как суд Филдинга находился на Боу-стрит, то его люди получили название боу-стрит-раннеры, то есть полицейские с улицы Боу. И неожиданно они стали, по всей видимости, первыми криминалистами в мире. Филдинг платил им по одной гинее в неделю. Но каждый гражданин, которому нужна была охрана или который хотел расследовать преступление, мог получить полицейского за одну гинею в день. Через пятнадцать минут они были готовы приступить к своим обязанностям.
Их методы не многим отличались от методов Видока. Переодевшись, они посещали притоны, имели платных филеров, старались запоминать лица, умели терпеливо выслеживать, были напористыми и мужественными. Они имели успех, а некоторые даже прославились. Самым знаменитым был Петер Таунсенд, служивший одно время тайным охранником у короля Георга IV. В анналы истории вошли также имена: Джозеф Аткин, Виккери, Рутвэн и Сейер. Каким образом боу-стрит-раннеры нажили значительные состояния (Таунсенд оставил 20 000, Сейер — 30 000 фунтов стерлингов), история умалчивает. Между тем не является тайной, что они имели общих знакомых с Джонатаном Вильдом. Ограбленные банкиры отказывались преследовать грабителей. Они использовали боу-стрит-раннеров для того, чтобы за высокое вознаграждение (полицейским и грабителям) получить украденное имущество обратно. Банкиры предпочитали возвратить хотя бы часть украденного имущества, чем когда-нибудь увидеть перед судом вора, но не увидеть больше похищенного. Полицейские получали также, где только могли, «кровавые деньги». Некоторые из них не гнушались и тем, что «изобличали» перед судом невиновных, если виновные им хорошо заплатили.
Но во времена, когда никто не мог быть уверен в безопасности своей жизни и имущества, даже такие продажные боу-стрит-раннеры были лучше, чем ничего. И Генри Филдинг с такими полицейскими достиг по тем временам больших успехов. Он достиг этих успехов не только потому, что он, как Видок, вел регистр известных ему преступников. При розыске грабителей, убийц и воров Филдинг переписывался с другими мировыми судьями, публиковал в газетах Англии списки и приметы разыскиваемых преступников.
Когда в 1754 году Генри Филдинг умер, шефом полиции стал его сводный брат Джон. Он был слепым. История, а может быть, легенда, рассказывает, что к концу своей жизни (Джон умер в 1780 году) он мог различать 3000 преступников по их голосам. Джон Филдинг создал вооруженные боу-стрит-патрули и конные разъезды, которые должны были патрулировать проезжие дороги. Конная полиция, правда, просуществовала недолго, потому что у Филдинга не хватило денег на ее содержание. Зато боу-стрит-раннеры существовали еще очень долго. В течение девяноста лет они были единственными лондонскими криминалистами. Их число никогда не превышало пятнадцати, а поэтому их роль в борьбе со всевозрастающей преступностью была очень мала. В 1828 году в Лондоне существовали целые районы, где обворовывали даже днем. На 822 жителя приходился один преступник. 30 000 человек существовали исключительно за счет грабежей и воровства. Ситуация была столь серьезна, что министр внутренних дел Роберт Пил решил наконец создать полицию вопреки общественному мнению. Ему предстояло выдержать жестокий бой в нижней палате парламента. Но 7 декабря 1829 года тысяча полицейских в голубых фраках и серых полотняных брюках с черными цилиндрами на головах проследовала в свои полицейские участки, расположенные по всему городу. Цилиндры должны были продемонстрировать лондонцам, что не солдаты, а граждане взяли на себя их охрану. И все же мрачные прозвища, такие, как Пилер, Коппер или Бобби, дожили до наших дней.
Полиция Пила в конце концов обеспечила внешнюю безопасность на улицах Лондона. Но через несколько лет стало ясно, что охранная полиция, носившая полицейскую форму и действовавшая официально, была не в состоянии на деле побороть преступность, а тем более раскрыть уже совершенное преступление. И только казалось, что волна преступлений схлынула. Грабители, воры и убийцы делали теперь свое черное дело тайно. Преступность распространялась из их убежищ, принимая тысячи самых разных форм. С уголовниками боролась лишь кучка боу-стрит-раннеров, весьма потрепанная, пораженная как никогда коррупцией, ставшая объектом для насмешек журналистов и карикатуристов. Понадобилось несколько особо жестоких убийств, чтобы министр внутренних дел в 1842 году набрался мужества сделать еще один шаг. 12 полицейских сняли свою форму и стали детективами. Они занимали три маленьких помещения в Скотланд-ярде. Некоторые из них пользовались большим авторитетом (Филд, Смит, Джонатан Уичер). Писатель Чарлз Диккенс увековечил их деятельность. В 1850 году он написал первый значительный английский криминальный роман «Холодный дом». В главном его герое, детективе Скотланд-ярда инспекторе Баккете, писатель изобразил жившего в действительности инспектора Филда. Впервые в английской литературе герои романа представлялся словами: «Я — Баккет, детектив, детектив-полицейский, разведчик, следователь». Слово «детектив» для криминалиста стало термином и распространилось во всем мире.
В самой же практике раскрытия преступлений сначала почти ничего не изменилось. Оплата работы новых детективов была лучше, соблазн коррупции — меньше. Но все еще каждый гражданин мог для себя лично нанять детектива. То была вынужденная уступка английскому общественному мнению, зараженному подозрительностью. Разве из Франции не приходили устрашающие слухи? Разве французская криминальная полиция не являлась на самом деле учреждением для шпионажа за гражданами? Такие подозрения делали борьбу детективов с преступным миром еще труднее. Эти подозрения порождали ограничения, которых не было во Франции и которые шли на пользу лишь уголовникам. Детективы не имели права никого арестовывать без достаточных доказательств. Им запрещалось уговаривать кого-либо дать показания, привлекать кого-либо в качестве свидетеля. Всех подозреваемых они должны были предупреждать, что каждое их высказывание может быть использовано против них. Не удивительно, что работа английских детективов имела меньший успех, чем работа их коллег во Франции.
Инспектор Джонатан Уичер стал жертвой враждебного полиции общественного мнения, когда 15 июля 1860 года его пригласили в Траубридж в Сомерсетшир для расследования одного убийства.
За две недели до этого, 29 июня, на даче «Роуд хилл Хаус» был найден убитым трехлетний ребенок. Это был младший сын фабричного инспектора Самюэля Кента, проживавшего там со своей второй женой, тремя детьми от первого брака и тремя детьми от второго брака. Убитый ребенок Сэвиль был сыном от второго брака, любимцем Самюэля и его жены. Ночью Сэвиль исчез из своей кроватки. Его нашли в садовой уборной с перерезанным горлом. Местная полиция под руководством самовлюбленного и ограниченного суперинтендента Фаули оказалась абсолютно бессильной. Больше того, Фаули предпринял шаги, которые спустя несколько десятилетий показались бы криминалисту непостижимыми, даже нарушением закона. Он нашел окровавленную дамскую рубашку среди грязного белья, но не обеспечил ее сохранности, и она исчезла. Он стёр с оконного стекла кровавый отпечаток руки, «чтобы не испугались члены семьи». На всякий случай Фауля арестовал няню Элизабет Гоу. Но Элизабет вскоре освободили, потому что для ее ареста не было никаких оснований.
Когда Уичер прибыл в Траубридж, Фаули встретил его крайне враждебно. Он не сказал ему ни слова ни об окровавленной ночной рубашке, ни об отпечатке руки. Работа Уичера по своим способам и методам была типичной для первых английских детективов. Он не имел ни малейшего представления о каком бы то ни было научном методе расследования. Уичер владел лишь тремя достоинствами: наблюдательностью, знанием людей и способностью к комбинированию. За четыре дня он пришел к убеждению, что преступление мог совершить только один человек: шестнадцатилетняя дочь Самюэля Кента Констанция, ребенок от первого брака. Констанция ненавидела свою мачеху и обижалась, считая, что ее третируют и плохо к ней относятся. Уичер полагал, что она убила своего сводного брата, любимца мачехи, чтобы отомстить ей. Ночное убийство, считал он, вряд ли могло произойти, не оставив следов на одежде девушки. Когда Уичер установил, что одна из трех ночных рубашек Констанции бесследно исчезла, он потребовал ее ареста, что вызвало бурю возмущения общественности.
Через несколько дней девушку освободили. Какая наглость обвинить ребенка в убийстве своего беспомощного брата! Какой развращенный ум мог выдумать такое обвинение! Уичер стал объектом жестокой травли. Ричард Майн, один из комиссаров лондонской полиции, тотчас уволил Уичера с работы, чтобы оградить полицию от нападок общественности. Спустя четыре года, в 1864 году, Констанция Кент призналась в убийстве своего сводного брата. Она действительно убила его, чтобы отомстить своим родителям.
В том же 1864 году, однако, общественность превозносила до небес одного из первых детективов, Дика Таннера, за удачное расследование первого в Великобритании убийства на железной дороге. 9 июля 1864 года в купе Северо-Лондонской железной дороги неизвестный убил и выбросил на ходу из поезда семидесятилетнего банковского служащего Бригса. Убийца ограбил его, забрав золотые часы с цепочкой, очки в золотой оправе и, что очень странно, шляпу убитого. Свою же шляпу он оставил в купе. За поимку преступника были назначены высокие суммы вознаграждений, опубликованы сенсационные сообщения в прессе. Спустя 11 дней Таннер нашел ювелира, у которого убийца обменял часы с цепочкой на другие часы. Коробочка, в которую были запакованы обмененные часы, привела Таннера на след немецкого портного по имени Франц Мюллер, проживавшего в Лондоне. Найденная на месте преступления шляпа оказалась шляпой Мюллера, а из его письма домохозяйке стало ясно, что он находится на пути в Северную Америку на борту парусника «Виктория».
20 июля Дик Таннер, имея в кармане ордер на арест Франца Мюллера, вместе с несколькими свидетелями отправился в путь на борту парохода «Сити оф Манчестер». Пароход прибыл в Нью-Йорк на 14 дней раньше парусника «Виктория». Когда в порту наконец появился парусник «Виктория», ему навстречу поплыла лодка с любопытными людьми, которые кричали: «Как поживаешь, убийца Мюллер?..» 16 сентября Таннер привез арестованного в Англию, а спустя два месяца Мюллера повесили. В последний момент, незадолго до казни, он признался в своем преступлении.
Но даже такой шумный успех не помог лондонской криминальной полиции поднять свой авторитет. Когда в 1869 году новый президент полиции Эдмунд Гендерсон вступил на свой пост, он заявил: «Большие трудности лежат на пути развития детективной системы. Многие англичане смотрят на нее с недоверием. Она абсолютно чужда привычкам и чувствам нации. Детективы работают фактически тайком». Однако именно Гендерсон увеличил детективный отдел Скотланд-ярда до 24 человек. Начальником отдела он назначил бывшего ассистента Джонатана Уичера, суперинтендента Вильямсона, по прозвищу Философ, который предпринял первые попытки объединить детективов, работавших разрозненно и каждый своими методами.
Уже практически за пятьдесят лет до этого пришлось отказаться от ссылки уголовников в колонии. Отсидев свой срок в английских тюрьмах, они выходили на свободу. И так как их никто не контролировал, большинство из них возвращалось к своим старым «занятиям». Лишь в 1871 году парламент принял закон, предусматривавший регистрацию рецидивистов с помощью фотографии и описания их личности. Но этот реестр вскоре перевели из Скотланд-ярда в министерство внутренних дел, где он потерял всякое практическое значение. Тогда Вильямсон вновь предпринял регистрацию в Скотланд-ярде. Лишь спустя восемь лет он смог увидеть результаты своих усилий, но тут Скотланд-ярду был нанесен тяжелый удар. Трое из самых старых и уважаемых сотрудников Вильямсона, Майклджон, Дружкович и Кларк, были разоблачены как взяточники.
Скандал в Скотланд-ярде породил новую волну недоверия. Поставленный перед выбором быть или не быть, Скотланд-ярд наконец-то получил твердую организационную структуру. Его возглавил любитель новшеств адвокат Говард Винсент, который поспешил в Париж, чтобы изучить работу Сюртэ. Винсент перенял все, что можно было заимствовать у французов. Вскоре из все еще разрозненной группы детективов он создал отдел криминалистического расследования, который определил лицо будущего Скотланд-ярда.
Одним из его нововведений была также организация надзора за уголовниками. По примеру Масе он с большим размахом начал коллекционирование фотографий преступников, собирал их в альбомы и трижды в неделю посылал тридцать детективов в тюрьму Холлоуэй, чтобы проверить, нет ли среди вновь поступивших знакомых лиц. Постепенно дело пошло успешнее. Как презрительно в Англии относились к Скотланд-ярду, видно из такого случая. Когда суперинтендент Вильямсон спросил одного незнакомца, который был очень похож на сотрудника Скотланд-ярда, вышедшего на пенсию: «Мы не знакомы? Вы у нас не работали?», то получил ответ: «Нет. Слава богу, так низко я еще не опустился…»
В 1884 году на пост начальника отдела криминалистического расследования был назначен новый человек, Джеймс Монро, долго работавший в Индии в британской полиции. Ему также довелось познать шаткие позиции Скотланд-ярда.
С 6 августа по 9 ноября 1888 года преступления неизвестного убийцы потрясли английскую общественность. Убийства происходили между одиннадцатью часами ночи и четырьмя часами утра в районах Уайтчэпл, Спайтлфилд и Стэпни. Все убитые были проститутками. За жестокость, с которой совершались преступления, убийцу прозвали Джек Потрошитель. Преступления прекратились так же неожиданно, как и начались, и остались нераскрытыми.
Конечно, возмущение лондонской общественности было закономерным. Но разве возмущение не должно было быть направлено на саму общественность? Разве убийства Джека Потрошителя не показали общественности с самой страшной стороны, куда ведет упорная неприкосновенность личных свобод (среди них, в частности, бесконтрольная свобода перемещения любого человека и право называться любым именем)? Разве парижские газеты не были правы, когда они с национальной гордостью иронизировали, что, мол, в Париже Джек Потрошитель не смог бы неделями совершать убийства?
Во всяком случае, над Лондоном витала тень Потрошителя, когда Гальтон работал в своей лаборатории над тысячами отпечатков пальцев. В 1892 году была издана его книга «Отпечатки пальцев». И несмотря на большой авторитет Гальтона, понадобился целый год, чтобы министерство внутренних дел обратило на нее внимание. Но и в 1893 году было еще не поздно, взяв на вооружение систему отпечатков пальцев, начать решительный бой с преступностью.
10. Бертильонаж или дактилоскопия?!
Со времени своего посещения Альфонса Бертильона в 1887 году Эдмунд Р. Спирмэн не переставал письменно и лично обращать внимание министра внутренних дел на бертильонаж. Он нашел себе союзника в лице честолюбивого вице-президента лондонского Антропологического института доктора И. Гарсона.
Борьба за бертильонаж стала для Спирмэна своего рода идеей-фикс. Он глубоко изучил методы идентификации, которыми пользовались в Скотланд-ярде, и описал их министерству в самых мрачных тонах.
Списки рецидивистов и освобожденных заключенных, которые министерство внутренних дел составляло в конце каждого года, попадали в руки полиции лишь спустя девять месяцев. К этому времени события их намного опережали. Описания внешности были так же поверхностны, как когда-то во Франции. Особые приметы упоминались очень редко. Приблизительно так: «Татуировка на левом безымянном пальце». В те времена эта примета могла относиться к сотням людей, так как такая татуировка была очень распространена. Альбомы с фотографиями преступников в Скотланд-ярде постигла та же судьба, что и французскую картотеку преступников. В альбомах Скотланд-ярда насчитывалось около 115 000 фотографий. Предпринималось все, чтобы упорядочить их, но хаоса было ничуть не меньше, чем в Париже. Сотрудники отдела надзора за преступниками в Скотланд-ярде днями рылись в картотеке, чтобы найти карточку одного преступника. Не лучше обстояло дело с аппаратом идентификации в тюрьмах. Три раза в неделю 30 сотрудников встречались в тюрьме Холлоуэй для опознания заключенных. За одно посещение тюрьмы они идентифицировали в среднем около четырех заключенных. На каждую такую идентификацию уходило 90 рабочих часов, причем нередко опознания оказывались впоследствии ошибочными.
Книга Гальтона «Отпечатки пальцев» уже вышла в свет, когда весной 1893 года Спирмэну удалось уговорить двух руководящих работников министерства внутренних дел Чарлза Рассела и Ричарда Вебстера, которые с официальным визитом направлялись в Париж, посетить Бертильона. В Париже оба были торжественно приняты в «царстве» Бертильона, и, восторженные, вскоре они возвратились в Лондон. Вебстер сделал несколько позже заявление, что он видел самую лучшую систему идентификации, какую только можно себе представить. Теперь Рассел и Вебстер также требовали от исполнявшего обязанности министра внутренних дел Эскита ввести в Англии бертильонаж. Эскит уже собирался так и поступить, но произошел один из тех случаев, которые иногда кажутся самой судьбой. Член «Ройял сосайэти» лично вручил Эскиту книгу Гальтона. Эскит, ознакомившись с ней, отложил введение бертильонажа и назначил комиссию, которой предстояло изучить как бертильонаж, так и систему отпечатков пальцев и решить, какую из систем следует ввести в Англии.
В октябре 1893 года комиссия приступила к работе. Она состояла из Чарлза Эдварда Трупа, сотрудника министерства внутренних дел, майора Артура Гриффита и Мелвилла Макнэттна. Гриффит был инспектором британских тюрем и, кроме того, известным писателем, который в то время работал над двухтомным произведением «Тайны полиции и преступлений». Макнэттн представлял Скотланд-ярд. В мрачные времена, вскоре после убийств Потрошителя он занял пост шеф-констебля уголовного розыска. Для постоянного напоминания об этих временах в его письменном столе лежали жуткие фотографии убитых женщин. Холеный человечек маленького роста, распространявший вокруг себя «атмосферу жизни индийского плантатора» и получивший позднее прозвище «добрый старый Мак», стоял на рубеже старого и нового Скотланд-ярда. Он сменил на посту шеф-констебля уголовного розыска Вильямсона, который встретил его словами разочарованного человека: «Мой милый, вы пришли в сумасшедший дом. Если вы исполняете свой долг, вас ругают, если не исполняете, то все равно ругают».
Макнэттн знал еще детективов-ветеранов, которые, как суперинтендент Шор, не умели правильно писать. Он также познал выражение: «Лучшими детективами являются случай и удача». Макнэттн был склонен к консерватизму, но из Индии он вернулся с достаточно широким кругозором и понимал, что криминальная полиция не может пройти мимо новых достижений науки.
Члены комиссии Трупа сначала отправились в лабораторию при музее Саут-Кенсингтон, чтобы ознакомиться с методом отпечатков пальцев. Простота идентификации при помощи отпечатков пальцев была столь поразительной, что комиссия не раз еще повторила свое посещение.
Однако введение этого метода в практику вызывало затруднения. После выхода в свет книги «Отпечатки пальцев» неутомимый Гальтон понял, что он слишком рано праздновал победу своего метода регистрации, так как его система обнаружила несколько существенных недостатков. Если бы четыре основные группы рисунков отпечатков пальцев (без треугольника, треугольник слева, треугольник справа и несколько треугольников, или, как Гальтон их еще называл: дуги, петли слева и справа, а также завихрения) встречались в равных количествах, то можно было бы легко распределить 100 000 карточек с десятью отпечатками пальцев в каждой так, чтобы найти любую из них без особого труда. Но подобной равномерности, к сожалению, не наблюдалось. Дуги встречались значительно реже, чем все остальные рисунки. Наблюдалась тенденция, когда один и тот же тип отпечатка повторялся на определенных пальцах. Когда Гальтон распределил 2645 карточек, то выяснилось, что в один из ящиков картотеки попали 164 карточки, в то время как в других ящиках было всего по одной-единственной карточке. Это приводило к такому скоплению карточек в некоторых ящиках, что быстро найти нужную среди них было невозможно.
Поделиться книгой: