Помоги проекту - поделись книгой:
— И я не бегу, — согласно кивнул извозчик. — Меня Прошкой звать.
— Меня — Петром. А с чего ты взял, что я барин?
— Да нешто тут ошибесси? А лицо, а руки, а повадка? Я сызмальства на извозе. Мы сословия различать обучены. — Прошка оглянулся кругом и продолжал: — Я решил — не пойду из Москвы. Людей буду вывозить. С утра вожу. Почитай десятка три закоулками на окраину свез. Кто по реке ушел, кто огородами. Хранцуз-то здесь чужой, всех троп не знает. Вот сейчас тебя вывезу и опять в центр подамся. Может, кому еще пособлю.
«Лихой мужик, и пожара не боится. Может, открыться ему?» — подумал Пьер, испытующе глядя в безгрешную Прошкину спину.
— А меня, Проний, вывозить не надобно. Мне до Бонапарта нужно, к Николе Явленному. Послание у меня.
— О как! — изумился мужичок. — А дозволено ли будет спросить, что за послание? Небось секретное?
— Не секретное, — усмехнулся Пьер и показал извозчику пистоль.
— Вон оно как… — нахмурился Прошка, но почти сразу просветлел челом. — Дело великое и опасное ты задумал, барин. Пожалуй, подмогну я тебе. Вдвоем да с возком сподручнее будет. Только обещай, ежели убьют меня, сообщить родным в деревню Лесново, что на реке Калинке близ Семеновского скита. Найдешь?
— Найду, — кивнул Пьер.
— Ай, выручайте, святые угодники! Но, пошла, мертвая! — взревел Прошка и пронял кобылу кнутом так, что та рванулась вперед с небывалой силой. — Поедем, Настька, Бонапарта решать!
Тихон озабоченно глянул на свечу. Почти догорела. Встал и пошел к флигелям брать запас. По дороге решил конфисковать еще котелок щей с кухни, встретил любезную сердцу повариху Авдотью Ниловну и совсем запропал. Вскоре из тьмы явился худой и бледный призрачный Сен-Том. Он дремал рядом на лавке. Подергав себя за кончик носа, перечел написанное при свете догорающей свечи. Нацепил смешные круглые очечки толстого стекла и взялся за перо.
Сен-Том как истинный француз и патриот таил в глубине сердца приязнь к деяниям императора. И считал, что даже при всех его ошибках был то человек великий и достойный. Он горько переживал, что Франция не заключила союза с Россией, а вместо этого взялась в одиночку покорять мир и надорвалась, как другие до нее. За долгие годы работы с русскими Сен-Том начал испытывать снисхождение к северным варварам и уважение к их глубокой и мощной натуре. Он также осознал здесь в полной мере, что именно русское оружие долгое время обороняло Европу от нашествия азиатских орд. Тем не менее, понимая, к чему ведут его коллеги по триумвирату, француз не мог не попытаться спасти Наполеона.
— Что там, маршал? Что за дымы? — Орлиный профиль императора бестрепетно встречал отблески московских пожаров. Лицо было спокойно и торжественно. Он снял шляпу и стоял, подняв воротник плаща. Ледяное дыхание севера еще не овладело землей, но уж небеса наливались опасной серостью, предвещая осеннюю непогоду.
— Азиаты поджигают город. Мы направили людей перехватить злоумышленников, — породистое лицо короля Неаполя было спокойно, и только глубокие черные глаза загадочно сияли из-под густых ресниц.
Мимо с песней проносились гусары. Могучие усачи-кирасиры, напротив, смиряли ход своих огромных скакунов, держали строй. Всё как будто было нормально, и всё же…
— Что-то тревожит моего императора? — Жан Корвизар, дородный мужчина с широким полнокровным лицом, окаймленным серебристыми бакенбардами, бесшумно возник за плечом императора.
— А-а, доктор, вы чувствуете сегодня напряжение в тонких сферах? Мне кажется, сюда идет Messager de la mort.
— Вам пошли на пользу наши уроки, — улыбнулся Корвизар, — после Египта астральное око моего императора прозревает дальше и лучше прежнего.
— Значит, убийца?
— Не просто убийца. Посланец Золотой Зари.
— Вот как? Чем же я насолил вашим друзьям? — Наполеон повернулся к медику.
— Друзья? Громко сказано, — загрустил Корвизар.
— Ладно, ладно, — усмехнулся император. — Я в вас не сомневаюсь, Жан. Вы мне брат такой же, как наш доблестный Жоашен.
Мюрат поморщился от такого сравнения. Он не любил колдунов.
— Так кто же он? Или их несколько? — Император с интересом глянул на Корвизара.
— Один. Но стоит сотни. Это плод забытого витального эксперимента наших северных коллег. Отрок, рожденный от магистра ложи Петербурга и Девы Обряда, наследницы многих поколений варяжских воинов. Я чувствую, как сияет в жилах его волшебная кровь. — Доктор причмокнул губами, словно дегустировал сладчайший деликатес.
— Я велю послать солдат, — вскинулся Мюрат.
— Нет необходимости, — эскулап одарил маршала благосклонным взглядом, — я направлю за ним своих слуг. Черная дюжина справится с посланцем Альбиона!
Мюрату стало не по себе. Он любил императора и знал, какой это достойный и сильный человек. Но этот жизнерадостный нетопырь, этот кровопийца Корвизар!.. Словно язва на сверкающем теле Бонапарта. Его помощь никогда не давала чистых результатов.
Тут Сен-Том решил, что сделал всё возможное, чтобы обелить и, быть может, — о, Святая Дева! — спасти Наполеона от своих коллег. Однако это полдела. Что еще скажет граф Толстой? Француз поднялся в волнении, но уйти не успел. Вечерняя мгла пахнула сивухой и породила неожиданно бодрого Степана Сагайдаша.
— Ага! Пишешь? Дай-ка подивиться, — казак подобрал отложенный французом лист. — Текс, текс. Мужик-с извозчик, штафирка. Это, стало быть, друг Тихон напростал. А вот Наполеон… текс… ну, это понятно. О! Черная дюжина! Это что?
— Это есть легенда. Двенадцать черных гусар. Особо обученные головорезы. Непревзойденные мастера, — тихо сказал Сен-Том.
— От это добре! От удружил! — восхитился казак. — Я думал, будет скука, а здесь — красота! Баталия! Сейчас мы енту дюжину геть! Разделаем под орех! — Сагайдаш от души хлопнул старика по плечу. И расстроенный Сен-Том скрылся в саду, незаметно умыкнув со стола кувшин с крепким.
Первой неладное почувствовала лошадь. Запрядала ушами, заржала.
— Чегой-то неладно, — пробасил Прошка, озираясь по сторонам.
Пьер сконцентрировался, в краткой медитации прозревая астрал. В тонком мире на них надвигалась черная туча, набухающая недобрыми рылами и клювами. Тут же пахнуло могильным хладом. А через мгновение из-за поворота выметнулись двенадцать черных всадников. Одежды и кони цвета ноябрьской ночи, лица закрыты шарфами. Точно двенадцать нетопырей устремились на повозку. Они неслись безмолвно и неумолимо. Мертвенно сверкнули сабли. Пьер успел заметить, что в стеклах домов и лужах на мостовой всадники не отражаются.
— Гони! — рявкнул он оторопевшему мужику. — Гони на них, дурень!
Суеверный Прошка не слышал. Крестился. Выручила умная Настька. Рванула вперед. Разбила грудью атаку черных гусар. Пьер не терял времени. Выхватил кинжал, сорвал с пояса кушак-румаль. Движения конников были нечеловечески быстры, но посланник масонов был быстрее. Одним ударом он распорол шею черному коню и рассек ногу всаднику. Уклонился от сверкнувшей сабли и захлестнул румалем шею второго всадника, дернул так, что враг вылетел из седла. Другие гусары не смогли дотянуться до повозки. Опомнившийся Прошка заработал вожжами, и беглецы вырвались на Арбат.
Гусары неслись за ними по пятам. От дикой этой скачки их шарфы размотались, и потусторонняя сущность преследователей стала очевидной. Бледные неподвижные лица, ввалившиеся щеки, зашитые рты и глаза, тлеющие как болотные огни. За Пьером по пятам шли покойники. Иной человек испугался бы, но граф обрадовался. От мертвецов у него было средство. В ладанке на груди он носил зуб святого Георгия, зачарованный на борьбу с потусторонним воздействием лучшими теургами Ордена. Нужно было только выждать подходящий момент. И вот, словно ощутив противную жизни сущность, бытие дрогнуло и явило чудо. Осенние тучи разъялись, и водопад солнечных лучей ринулся к земле, отразился от золоченого шелома Николы Явленного и ударил в мертвецов чудесными копьями небесного воинства. Черные гусары издали глухие стоны — зашитые рты не позволяли им кричать. Тогда Пьер сорвал ладанку с шеи и, сопроводив снаряд несколькими словами на арамейском, метнул оружие во врага. Эффект не заставил себя ждать. Всадники точно попали под пушечный удар с редута. Их враз посекло и покромсало в клочья. Грудами черной сажи осели посланцы французского доктора на московские камни. В тот же миг магистр тайных наук, медик и колдун Жан Корвизар рухнул замертво. Наполеон, лишившийся оккультной поддержки, поднял голову к небу и увидал сложившийся в кутерьме туч недобрый знак — безмятежный и древний лик Египетского Сфинкса.
— Merde! Надо было разобрать эти чертовы пирамиды! — прохрипел Бонапарт, сжимая в кармане плаща медальон с портретом мадам Богарне, которую не мог забыть и теперь.
Между тем повозка Прошки на большой скорости миновала церковь, и Пьер увидел императора…
Прочитав творение подопечного ему писательского триумвирата, Лев Николаевич впал в задумчивость. С одной стороны, его порадовала живость повествования, энергичность языка и смелые сюжетные повороты, с другой — граф не мог так сразу принять столь вольную трактовку общеизвестных исторических фактов. Да что там говорить — не трактовку даже, а безжалостное их искажение.
А тем временем за окнами усадьбы уже совсем стемнело. Ночь, словно единым взмахом накрыла веранду и сад. И над всем этим хозяйством воцарилась полная луна.
Граф легко различал садовую тропинку, обильно посеребренную лунным светом. Лев Николаевич быстро вышел к любимому деревцу и, встав рядом, залюбовался тому, как холодным матовым блеском переливаются его листочки, днем кажущиеся липкими. Сейчас вишенка ему особенно показалась похожей на сакральное каббалистическое Древо Сефирот. Вот вверх вырвалась ветка, вот две в стороны, под ними — снова две…
Вдруг деревце слегка заколыхалось — словно ветерок пробежал по его ветвям и листьям. Однако в саду царила полная тишь. Нигде более воздух не колыхался. Лев Николаевич от неожиданности отпрянул. Он совсем уже был ошарашен, когда увидел своего учителя иврита раввина Минора выходящим из-за вишенки.
— Шалом, — мягко произнес раввин.
— С добрым вечером, — нерешительно ответил Лев Николаевич. Потом, осмелев, добавил: — Но позвольте, рабби, что вы делаете у меня в саду, за моим деревом?.. Я, конечно, не против — делайте там что хотите… Но я не знаю, вполне ли это соответствует вашему чину и статусу… Всё же раввин Минор…
— Вы не вполне правы, Лев Николаевич: во-первых, я не тот раввин Минор, которого вы знали, а во-вторых, я появился не из-за дерева, а из… как бы это сказать… другого мира, идущего с вашим миром, словно два солдата в ногу, но никогда не сталкивающегося с ним… Это мир, которым мог бы стать ваш мир, при некоторых обстоятельствах…
— Какие же обстоятельства меняют миры?
— Разные… В данном случае это было убийство Петром Безбородко Наполеона Бонапарта в сентябре 1812 года…
— Тьфу ты… — в сердцах крякнул граф. — Да это же мои писаки придумали! Этого же не было…
— Ваши уважаемые литературные помощники не придумали этот не имевший места в вашей истории факт, а магически прозрели одну из вероятностных линий, могущих изменить мир. Смотрите, Лев Николаевич…
И раввин показал графу на вишенку, которая теперь совсем приняла очертания сакрального Древа Сефирот.
— Смотрите: вот аккуратист Тихон…
И один из кругов засветился лазоревым светом.
— Вот эстет Сен-Том…
И второй круг на дереве засветился тоже, но синевато-фиолетовым.
— А вот и бузотер Сагайдаш.
И третий круг вспыхнул розовато-алым.
— А вот здесь их ментальные энергии сходятся, и возникает мистический триумвират, который и оказался способным изменить ход истории. Точнее, нащупать в нем слабое место. И теперь, если его не устранить, будет плохо…
— Что же будет?
— Не просто будет. Это уже есть. Но в нашей, вероятностной реальности. В нашем мире. В этой реальности Петр Безбородко, тот, с кого ты писал своего Пьера Безухова, убил Наполеона в сентябре двенадцатого года. Русские войска не пошли в Европу, царю Александру попросту показалось, что не до того — все силы были брошены на восстановление сгоревшей Москвы. Париж взяли англичане. Декабрьского восстания не было, по сути, не было никаких декабристов — и Северное, и Южное общества не пошли дальше пустопорожних разговоров о том, как бы им упромыслить общество полного благоденствия. Рылеев тихо спился, Пушкин не написал своих лучших стихов… Да, вот еще: маленькие кафе теперь во всем мире называют не «бистро», а как-то заковыристо — в честь одного британского офицера, который в вашей реальности никоим образом не отметился в истории, а в нашей — проявил огромное мужество во время взятия Парижа.
И тут Лев Толстой понял, что нужно действовать…
Граф Петр Безбородко шел осторожно. Он понимал — его благородное лицо и простой костюм могут вызвать подозрения. Если французскому патрулю станет непонятно, к какому сословию он принадлежит, то его непременно остановят, обнаружат оружие и задержат. Приходилось прятать лицо, идти кургузой нелепой походкой.
Хотя… Даже если…
Петр твердо решил не сдаваться живым и в случае угрозы сопротивляться до последнего.
Пробираясь переулками до Поварской улицы, он думал о своей миссии. Он понимал — подойти близко к императору не удастся. Но Петр также знал, что его умения хватит, и он издали прострелит голову тирана. Один выстрел — один тиран. Всё чинно и ладно.
Граф Петр Безбородко понимал: его наверняка убьют, но цель оправдывала средства. Кроме того, его портрет повесят в скрытой комнате учебных заведений всего мира. В этих комнатах, втайне от других детей, учатся молодые англомасоны. Их отыскивают по талантам в детстве, а потом учат особенным наукам.
Это стало возможно лишь недавно, после того, как многие педагоги различных учебных заведений были посвящены. Они имели небольшой градус посвящения, но, чтобы выделить таланты, запугать неокрепшие детские души и подчинить Великой Идее, больше и не нужно. Отъем у родителей их чад совершали тайные службы стран, в которых работали англомасоны. Они уверяли, что дети нужны великому служению, их талант необходим Отечеству. Несговорчивых родителей попросту убивали.
— Бух! — раздался выстрел, и отлетевший от стены камешек больно ранил Петра в висок.
—
Безбородко упал вперед, приземлился на руки, осмотрелся. Он был готов к рывку, и это спасло его. Вторая пуля ударила ровно там, откуда он успел перекатиться. Петр метнул зазубренный кинжал.
Клинок вошел французскому гвардейцу точно в горло. Но был и второй выстрел, значит, кто-то ещё сидит в засаде.
Графа спасла пылкость француза. Тот с криком: «Meurs un autre jour!» бросился на Петра с тесаком.
Выстрел в живот остановил дьяволопоклонника. В британском замке говорили, что все французы и немцы поклоняются Зверю и числу 666, поэтому нужно проверить — убил ли ты, даже если уверен, что убил. Дьявол всегда может воскресить своего последователя.
Петр попинал носком сапога тела мертвецов. Они не воскресали. У гвардейца была перерезана яремная вена. Пехотинец тоже скончался, его стеклянные глаза глядели в небеса.
Граф посмотрел на разряженный пистолет, теперь он бесполезен. А у французов были только винтовки, их под кафтаном не спрячешь.
Это осложняло задачу, но не делало ее невыполнимой. Форма крепкого гвардейца пришлась впору.
Через некоторое время Петр пробирался к Арбату и снова думал о миссии.
Граф Лев Толстой очень любил стрелять, а еще он хорошо владел саблей, и делал это одинаково отлично, как правой, так и левой рукой. Во время своей службы в армии граф лихачил и мог на скаку разрубить учебный манекен. Кроме того, его учитель раввин Минор открыл Толстому несколько особых витальных практик, которые практиковали посвященные братья на материке.
Например, граф мог, подышав особым способом, восстановить силы в бою. Он знал массу тайных ударов, которые убивали противника наповал или делали беспомощным. Лев Толстой понимал, что хочет от него раввин Минор.
— Неча им, неча. Сами понатворяли, сами пусть и мир наш выручают.
Через несколько минут все трое провинившихся стояли перед очами графа и раввина.
— Я вас что просил? Сочинение дописать, ключевую часть его. А вы что понатворяли? Что? Я вас спрашиваю!
— Мы плохо написали,
— Вы не просто написали плохо, а жизнь переменили, будущее наше. Кто вас просил Бонапарта убивать?! — и, чуть сбавив тон, граф Лев Толстой пояснил: — Он, конечно, не святой. И того… Народу тьму погубил. Но и вы не лучше.
После этого раввин Минор степенно тихим голосом объяснил триумвирату, чем недоволен их благодетель граф Лев Николаевич Толстой и почему им нужно тут же собираться в дорогу. Единственный выход — это реальным действием поменять то, что они понапридумывали.
— От же ж курва! Трошки набрехали, и ужо мир не такой стал. Еноты-бегемоты! — удивился казак Степан. Он ударил себя в грудь и заверил графа, что сделает всё, что от него требуется.
— Оружие надобно против Пьера, чтоб с ног валило, — негромко сказал Тихон. — Больно мы его крепким придумали. Забьет ведь.
—
Француз закатил глаза к небу, и хотя это была не его мама, а прабабушка, он сказал сакраментальную для всех французов фразу: «Ma mère mignonne-mignonne!»
Поделиться книгой: