Помоги проекту - поделись книгой:
Ю.Л. Огромности?
Д.Д. Да, именно так: Яаков в тот момент буквально съежился, непосредственно представ перед Б-гом. И он не случайно произнес именно эти слова: «катонти миколь а-хасадим» буквально означает: «Я становлюсь ничтожным от всех милостей», а не то, что «Недостоин я всех милостей». Это тоже, как мне думается, важная составляющая еврейского взгляда на мир.
Часть четвертая
ИСПОЛНЕНИЕ МИЦВОТ
Д.Д. Юра, рад тебя видеть! Как продвигается изучение иудаизма?
Ю.Л. Хожу на курсы. И мой иврит явно улучшается.
Д.Д. Прекрасно. О чем сегодня будем говорить?
Ю.Л. Собственно, у меня нет каких-то конкретных вопросов. В основном мне все ясно. Хотя кое в чем я еще не разобрался: например, зачем носить кипу? Я знаю, этого требуют в синагогах, но ведь ее иногда носят и на улице.
Д.Д. Сначала ты должен понять, откуда идет эта традиция. В древности считалось, а кое-где считается и по сей день, что человек, который ходит с непокрытой головой, тем самым демонстрирует самоуверенность, гордыню. Например, в Торе сказано, что когда израильтяне уходили из Египта, то они «воздевали руки» в знак победы. Онкелос перевел эти слова на арамейский так: «Они вышли с непокрытой головой» — именно таким образом он решил передать чувства израильтян.
Ю.Л. Понятно…
Д.Д. В конце концов голову стали покрывать в знак скромности. В Талмуде, в одном месте, написано, что человек не должен принимать гордую позу и проходить более четырех локтей с непокрытой головой. Отсюда возникла традиция что-то надевать на голову, выходя из дома, хотя о самой форме головного убора ничего конкретного не говорилось. В Тбилиси мы носили обыкновенные шляпы, так я и сегодня хожу. А эти маленькие шапочки, кипы, появились в Европе сравнительно недавно, когда евреи стали покрывать голову и дома. И по-моему, это правильно. Хотя речь идет уже не о скромности, кипа постоянно напоминает нам самим и всем окружающим о нашей принадлежности к еврейству и о нашей верности Б-гу. Кроме того, мы сохраняем традиции наших предков. Конечно, долгое время российские евреи не решались носить кипу на улице, да и сейчас мало кто ее носит на улице постоянно. И вообще-то, все, что от нас требуется, — это покрыть голову, и здесь сойдет любой головной убор. Однако мне попадаются иногда молодые люди, для которых ношение кипы — абсолютно естественная вещь.
Ю.Л. А в синагоге нужно их носить?
Д.Д. Да, голова должна быть чем-то покрыта.
Ю.Л. А как быть с женщинами?
Д.Д. Женщинам в иудаизме тоже предписано вести себя скромно, и им тоже нужно надевать что-то на голову. Традиционно замужние женщины и даже девушки, достигшие определенного возраста, прятали свои волосы под головной убор, как это принято и у других народов Ближнего Востока.
Ю.Л. А вы не думаете, что эта традиция изменится для женщин или мужчин?
Д.Д. Возможно… хотя, как я тебе уже говорил, общая тенденция видится мне иной. Хочешь, поделюсь с тобой своей философией на этот счет: я определяю (хоть и не совсем точно) эти мицвот как «физические». И их ценность мне видится именно в том, что они «физические», касаются ли они материального, осязаемого объекта или связаны со сравнительно простым нерефлективным действием. Знаешь, кое-какие из мицвот, которые мы с тобой обсуждали (например, не говорить плохо о людях), имеют много нюансов; их исполнение требует сосредоточенности и умственных усилий. Покаяние (тшува) и другие подобные темы тоже очень непросты. Их не следует упрощать; напротив, эти «обязанности сердца» (как называют такие мицвот) составляют главную часть нашей Алахи. Наверное, по этой причине, когда кто-то покрывает голову или надевает малый талит…
Ю.Л. А это что такое?
Д.Д. Не знаешь, что такое талит катан? Это небольшое четырехугольное покрывало, с прорезью для головы и с четырьмя кистями по углам. Его носят под верхней одеждой. Таким образом, мы соблюдаем заповедь о цицит (которая относится только к такой, прямоугольной, одежде) и в то же время можем надевать поверх обычную одежду.
Ю.Л. Понятно.
Д.Д. Это еще одна мицва, на самом деле не требующая каких-то усилий, и все же мы исполняем ее в течение всего дня — некое физическое действие, которое совершает каждый из нас. И ты уже наверняка знаешь про тфилин: их наматывают на руку и на лоб на время утренней молитвы. Это тоже некое физическое действие, то, что делалось и делается, некий физический знак. Но даже когда тфилин снимают, ощущение от них остается какое-то время с нами. И так со всяким физическим предметом — и не только с теми, с которыми ты физически соприкасаешься: есть, например, мицвот о мезузе, укрепляемой нами на дверном косяке. Один раз мы приколачиваем ее, и после этого всякий раз, когда проходим мимо и видим ее, этот физический символ обращает наши мысли к Б-гу. Ты поймешь, что я имею в виду: все эти вещи реально воплощают в себе всю философию нашей Алахи. Это способ придавать сердцу конкретную физическую форму выражения.
Ю.Л. А какие еще есть «физические» мицвот?
Д.Д. Ну, я уже говорил тебе, что пользуюсь неформальным определением, его границы нелегко обозначить. Но и в его рамках продолжают действовать многие мицвот, связанные с соблюдением наших праздников. На Суккот мы поднимаем в синагоге лулав и этрог, сидим в сукке — это все тоже вещи чисто физические, но особое желание побуждает их исполнять, совершить зримый поступок, проистекающий из самих слов Торы.
Ю.Л. А что это за законы о кошерной пище?
Д.Д. Полагаю, все они из того же разряда — физических осязаемых знаков. Но законы о кошере отличаются тем, что связаны с другой особенностью нашей Алахи, а именно с тем, что называется «кдуша», «святость». Хочешь поговорить о диетических предписаниях?
Ю.Л. Почему бы и нет? Всякому хочется…
КАШРУТ
Д.Д. О чем это ты?
Ю.Л. Я старался спрашивать у своих коллег-евреев по университету наиболее важные вещи. Но странным образом разговор бесконечно идет о кошерной пище — что можно есть, что нельзя, что кто-то о чем-то слышал…
Д.Д. Согласен, этого нельзя не заметить. Но давай начнем сначала. На иврите слово звучит «кашер» (или «кошер», как его произносят большинство европейцев) и означает «подходящий, пригодный». На самом деле существует сравнительно немного ограничений на то, что разрешено в пищу. Так, можно есть все растущие в земле корнеплоды, овощи, фрукты, зерновые — строгий вегетарианец вряд ли будет недоволен нашими законами кашрута. Относительно мяса, конечно, есть определенные ограничения. Начнем с того, что в Торе перечислены животные, отдельные виды рыб и морепродуктов, а также различные виды птиц и насекомых, которые запрещены в пищу. Из мяса мы сегодня едим говядину и баранину, а также большую часть домашних птиц (цыплят, индейку, утку и т. д.). Но помимо того — что, по сути, является самым серьезным ограничением — все разрешенные в пищу животные не должны забиваться в массовом порядке, как это делается на больших скотобойнях; их забивает индивидуально шохет, специально обученный еврейский резник. Потом забитые животные продаются в кошерных магазинах: в Москве их уже несколько, обычно при синагогах.
Ю.Л. И мясо можно покупать, если оно имеет лейбл «кошерное»?
Д.Д. Могут возникнуть некоторые сложности. В большей части стран ведь нет законов, карающих недобросовестных торговцев за то, что они называют «кошерными» вовсе не кошерные продукты. Поэтому приходится опираться на «бренды» — и это не название фирмы-изготовителя, а имя раввина или организации, подтверждающей соблюдение еврейских законов при изготовлении продукта. Каждая мясная лавка (или кошерный ресторан) находится под присмотром раввина или машгиаха, следящего за соблюдением законов (на вывеске такой лавки можно увидеть табличку: «Под наблюдением рабби X» или: «Контроль осуществляется такой-то организацией»). И на упаковках самих продуктов бывают указаны имя раввина или название соответствующей организации — такая практика характерна для продуктов массового производства. На Западе существуют различные организации, сертифицирующие продукты на кошерность, чей отличительный знак (например, кружок с буквой U посредине) нанесен на упаковку. В России некоторые продукты уже отмечены знаком кошерности; в Израиле же и западных странах отметки о кошерности есть на сотнях самых разных товаров, продающихся в универсамах, — и не только на мясных продуктах, но и на корнфлексах, печенье, посудомоющих средствах.
Ю.Л. А на этих зачем?
Д.Д. Я говорил о мясе — мы можем употреблять в пищу только определенные виды животных, особым образом забитых и приготовленных. Но и многие другие продукты, которые люди покупают в магазинах, содержат ингредиенты животного происхождения: например, животный жир иногда употребляется при изготовлении теста. Животные продукты используют для изготовления сыров, желатина, маргарина, иногда они составляют основу некоторых консервантов — и порой даже самое малое количество их способно сделать весь продукт непригодным. Поэтому те же сертифицирующие организации инспектируют фабрики, молочные фермы, пищевые производства и подтверждают, что производство спагетти или обработка тунца соответствуют требованиям кошерности.
Ю.Л. Получается так: все, что ты покупаешь, заведомо непригодно, пока не доказано обратное, то есть если не поставлен знак кошерности.
Д.Д. Не совсем так. Мы уже говорили, со свежими овощами и фруктами нет проблем, как и с некоторыми другими продуктами. Обрати внимание: в разных странах практикующие евреи хорошо знают местные особенности и соответствующую продукцию. То, что нуждается в сертификации в одной стране, может обходиться без нее в другой. Тебе лучше всего поинтересоваться, на что обращают внимание другие евреи, твои знакомые. Но кроме того, существуют и списки разрешенных продуктов, которые помогут тебе сориентироваться. Ну и, наконец, кашрут предполагает еще кое-какие требования.
Ю.Л. Например?
Д.Д. Ну, например, я не рассказал тебе о том, что существует запрет смешивать мясные и молочные продукты. В этом запрете тоже есть много нюансов. В соответствии с одним из законов Торы, наши мудрецы постановили, чтобы мы не готовили вместе мясо и молоко или птицу и молоко — скажем, не тушили цыплят в сливочном соусе и не жарили мясо на сливочном масле. Мало того, мы не должны смешивать даже минимальное количество мясного с молочным: не должны есть одновременно мясные и молочные продукты и не есть одни после других; это можно сделать только через определенный промежуток времени. Поэтому, съев мясо, евреи обычно делают перерыв перед приемом молочной пищи — от часа до шести часов, в зависимости от местных обычаев. Нам запрещено готовить мясо в кастрюлях, используемых для приготовления молочных продуктов, и наоборот, а также использовать для мясного и молочного одни и те же тарелки и приборы. Поэтому мы обычно держим два набора столовой посуды и приборов, кухонной утвари, чтобы использовать их раздельно, разные губки для мытья посуды.
Ю.Л. Так я и думал.
Д.Д. Только не бойся, все не так сложно: эти правила соблюдают тысячи и сотни тысяч евреев. Но ты, кажется, к ним не относишься.
Ю.Л. Нет, вы ошибаетесь. Я еще в школе перестал есть мясо. Я строгий вегетарианец. Так что моя еда кошерна по определению.
Д.Д. Ну что ж, хорошо, только все равно надо быть внимательным, когда покупаешь сыр и все такое. Да и в полуфабрикаты порой добавляют жир. Но если ты вегетарианец, то должен понимать, почему именно практика кашрута так сильно повлияла на еврейское сознание. Ведь факт есть факт — мы не просто рассуждаем о кашруте: даже евреи, которые не слишком соблюдают Алаху, нередко придерживаются диетических законов. И пусть это только мои догадки, но я отчасти знаю почему.
Ю.Л. А скажите откровенно, вам не кажется, что большинство людей механически делают то, что привыкли делать? Или же у них есть стремление превзойти других, быть первым? Сколько раз я слышал: «Другие думают, что этот продукт кошерный, а я к нему даже не притронусь!»
Д.Д. Боюсь, даже евреи подвержены желанию «быть святее папы»; иные действительно находят удовольствие в том, чтобы «еще строже» соблюдать законы на основе воображаемых предписаний, которых на самом деле не существует. Но при всем том, думаю, есть что-то очень позитивное в отношении самых обычных евреев к кашруту — хотя бы и не в контексте нашей Алахи. Фактически кашрут отвечает самой сути иудаизма. Но чтобы понять это, нужно поговорить о кдуша, святости, и той роли, которую она играет в нашей жизни.
КДУША
Д.Д. Слово «кадош» обычно переводится на русский как «святой», но его ивритский смысл гораздо яснее и точнее. Кадош несет в себе оттенок «отделенности», «особости». Так, Шабат называют Шабат кодеш («Шабат святости», «святой Шабат»), поскольку это особый день, отделенный от других. Точно так же выделенная часть урожая, которую откладывали для священных целей, называлась «кадош», «особой» — ее не полагалось использовать обычным образом и требовалось особенно тщательно оберегать от соприкосновения со всем нечистым. По сути дела, свойство «особости» было присуще всему, что имело отношение к Иерусалимскому храму. Ведь сам Храм был святым местом, отделенным от всего окружающего и огражденным от всего нечистого. Не случайно на иврите он называется «Бейт а-микдаш» или «а-микдаш», «святое место». Это понятно?
Ю.Л. Да.
Д.Д. Тогда тебе должно быть ясно, что понятие «святости» тесно связано с понятием «чистоты». Все нечистое не может соприкасаться с кадош. Наши мудрецы употребляли тот же корень, «к-д-ш», чтобы выразить идею очищения, омовения. Например, коен омывал кидеш, руки и ноги, прежде чем войти в контакт с чем-то кадош. Способ очищения зависел от того, каким образом человек стал нечист: ведь есть различные степени нечистоты и можно по-разному стать нечистым — например, соприкоснувшись с мертвым телом или разными нечистыми веществами.
Ю.Л. И это также связано с кошерной едой?
Д.Д. Начнем с того, что диетарные законы, о которых я тебе говорил, исходят из идеи «чистоты»: некоторые животные считались «чистыми», тахор, и соответственно годными к употреблению в пищу. Если их правильно забить и приготовить, они будут кошерными. Еда, по сути дела, — одна из немногих сфер еврейской жизни, в которой идея «чистоты», строго говоря, остается актуальной.
Ю.Л. А почему так?
Д.Д. Потому что идея «чистоты» и святости прежде всего связана с Храмом, Бейт а-микдаш, и со всем, что там происходило. Когда Храм был разрушен, большая часть храмовых установлений, касавшихся служителей и жертвоприношений, потеряла актуальность.
Ю.Л. За исключением пищевых запретов.
Д.Д. Запрет на некошерную еду сохранился, и можно сказать, что с течением времени пищевые запреты стали строже.
Ю.Л. А почему?
Д.Д. К этому я и веду. Понимаешь ли, святость и чистота действительно играют в нашей религии важнейшую роль, даже если самого Храма, некогда сердцевины еврейской жизни, больше нет. Та огромная власть, которую имеют над нами законы кашрута — даже если порой всему прочему не уделяется внимания, — свидетельствует о чем-то очень глубоком в нашей душе, о чем-то таком, что большинство евреев порой не осознают. Это внутренние поиски кдуша, принимающие очень простую форму — приверженности правилам кашрута.
Ю.Л. И каким образом?
Д.Д. Начнем с того, что тебе нужно получить телесное ощущение чистоты и святости, вернее (само по себе оно может быть тебе знакомо), прийти к пониманию того, что такое ощущение есть часть кдуша. Ведь кадош — это прежде всего телесное. Если что-то считалось кадош, необходимо было защищать его от соприкосновения с нечистым. А когда ты сам оказывался в состоянии нечистоты, то для очищения требовалось не прочесть какую-то молитву, а окунуться в микве — бассейне с водой, взятой непосредственно из естественного источника, или же в водоеме с проточной водой. Подобным же образом, когда левитов посвящали на службу в Храме, они не только опрыскивали себя очистительными водами, но и выбривали все тело, начиная новую телесную жизнь. Потом они стирали одежды и надевали все чистое.
Точно такая же телесная составляющая присутствует и в кашруте. По-моему, вегетарианец должен понять это. Потому что вместо обычного поглощения любой пищи ты руководствуешься определенными правилами, различаешь еду; в итоге само это действие меняет свой характер — разве не так? В известном смысле, подчиняясь пищевым предписаниям, ты очищаешь себя изнутри, как в бассейне ты очищаешь свое тело, — а уж здесь физическое ощущение чистоты неоспоримо. Ведь именно угроза нечистоты — в эпоху Храма это было соприкосновение с нечистым или же, в смысле кашрута, угроза вкушения чего-то нечистого — требует постоянного внимания, даже настороженности. С годами это входит в привычку, становится твоей второй натурой. Поэтому мне кажется, что наша приверженность к кашруту в конечном счете — явление телесное, точнее, сочетание конкретной телесности с нетелесным, — что и составляет суть кдуша.
Ю.Л. Что вы имеете в виду?
Д.Д. Да нечто очень простое: телесное состояние кдуша в Торе достигается при помощи нетелесного. Представь себе состояние чистоты, как я его описал — когда ты чувствуешь вокруг ограждающий тебя ореол, — и вдруг этот ореол становится проницаемым, рассеивается, не только вследствие внешней телесной нечистоты, но и осквернения изнутри. Великий принцип Торы «хождение в святости» достигается не только тем, что ты избегаешь телесной нечистоты, но и нравственной. Как велит Тора: «Кдошим тихью…» («Будьте святы, ибо свят Я, Г-сподь, Б-г ваш»), И за этим повелением в книге Ваикра следует список нечистых вещей, которых следует избегать, — одни из них вполне телесные; другие, как я сказал, связаны со словами и даже мыслями.
Ю.Л. Но разве «Будьте святы, ибо Я свят» не просто еще один пример того, что называют imitatio Dei, когда человек обязан подражать Б-гу?
Д.Д. Я слышал такое определение, но не думаю, что оно отражает суть дела, по крайней мере, в данном случае. Скорее здесь действует, как выражаются наши мудрецы, клаль гадоль, великий главенствующий принцип всей нашей Алахи, и его нужно воспринимать самым конкретным образом. Как кадош Б-г и дом Его, Храм, так надо быть защищенным от всех и всего, находящегося в состоянии нечистоты. Тора велит, чтобы мы, обычные евреи, шествовали по жизни отделенными, огражденными от нечистоты — и не только в смысле физического контакта с нечистым, но и от нечистых поступков, даже нечистой речи.
Ю.Л. Но мне кажется, следует выбирать: либо святость, как вы говорите, — это телесное состояние, и нравственное измерение отсутствует; либо — нетелесное, и тогда ваше «физическое» описание не соответствует действительности.
Д.Д. Наверное, лучше сказать так: идея кдуша заключается в способности нравственного посягнуть на физическое — фактически повлиять на физическое состояние человека. И это влияние засвидетельствовано не только законами Торы, но и всей историей, которую мы знаем из книг Йеошуа, Шофтим и т. д., а также словами наших собственных пророков — например, Йешаяу. Когда Б-г впервые позвал его, Йешаяу оказался перед небесным троном и преисполнился святости от этого места: «кадош, кадош, кадош» («святой, святой, святой»). Какова же была его реакция? «И сказал я: горе мне! Я погиб, ибо я человек с нечистыми устами, и среди народа, чьи уста нечисты, живу я». По-моему, эти слова очень много значат применительно к тому ощущению, которое я хочу описать. Ибо он почувствовал это даже на своих устах, ощутил, что сам процесс говорения — слова, произнесенные им, даже слова его соплеменников, соприкоснувшись с ним, осквернили его, сделали нечистым.
Ю.Л. Понятно.
Д.Д. И как раз в этом смысле «быть святым» составляет великий основополагающий принцип Торы. Чтобы выполнить эту мицву, мы постоянно должны обращаться мыслями к небесам и тщательно взвешивать свои поступки. Мне как раз пришло в голову, что ту же идиому мы обнаруживаем в Писании: «Наблюдай за ногою твоею, когда идешь в Дом Б-жий». С тем, что свято, нельзя обходиться легкомысленно. Такое же высказывание приводится в связи с Шабат кодеш. Не будучи, строго говоря, географическим местом, Шабат все же место святости. Поэтому, когда пророк Йешаяу решил предупредить об ограждении святости Шабата, он использовал аналогичное выражение: «Если удержишь от Шабата ногу свою…» И когда Тора говорит, что мы сами должны быть кадош, это нужно, мне кажется, понимать в таком смысле: к самим себе мы должны подходить очень придирчиво.
Ю.Л. Более придирчиво, чем только есть кошерную пищу.
Д.Д. Именно. Видишь ли, пища — в значительной степени телесный феномен и очень ясно свидетельствует о тяготении к кдуша. Но наша Алаха в конечном счете распространяет это чувство на все — пока мы не начинаем ходить отделенными, окруженными сиянием святости. Вот почему, как я говорил тебе когда-то, «четыре локтя» нашей Алахи сравнивались с Храмом — ибо наша Алаха есть также место святости, но существующее везде, где бы нам ни пришлось находиться. Она упирается в самую сердцевину нашей повседневности. И это великий дар нашей Алахи: следуя ее путями, мы начинаем жить в святости. Вот почему наши мудрецы вынесли общее решение, что перед исполнением любой из мицвот мы повторяем браху благодарности Б-гу. За что мы Его благодарим? Ашер кидшану бе-мицвотав — потому что Он сделал нас кадош, даровав нам мицвот. И мы можем ходить в святости, куда бы мы ни шли.
ТОЛКОВАНИЕ ТЕКСТОВ
Д.Д. А теперь, Юра, позволь мне задать тебе еще один вопрос. Я понял, что ты продолжаешь входить в иудаизм, и это хорошо. Но предупреждаю: не делай этого как бы между прочим, наполовину. Каждая минута, свободная от иных занятий, должна быть посвящена иудаизму (а нередко и то время, когда у тебя много других дел). В противном случае ты все растеряешь, поверь мне.
Ю.Л. Да, понимаю… Я не хотел заострять на этом внимание, но проблема в том, что последние два месяца…
Д.Д. Все в порядке. Разумеется, ведь ты поэт. И ты можешь ощутить, что наш путь в конечном счете — это путь знания, в добавление к пути бытия; что идти путями Б-жьими означает знать реальность во всех деталях, чувствовать ее вкус. Мы же говорили об этом.
Ю.Л. Да.
Д.Д. Но тогда ты должен слушаться своего сердца, когда оно требует от тебя все больше и больше, — как и положено. Потому что иначе ты потеряешь все.
Ю.Л. Вы говорите о познании, и мне кажется, я понимаю, что имеется в виду. Но, согласитесь, иудаизм в какой-то степени зависит — по крайней мере, внешне — от вещей произвольных или, во всяком случае, от довольно спорных допущений и выводов.
Д.Д. Значит, ты не понял, что я подразумевал. В том способе познания, о котором я говорил, нет никаких допущений; напротив, он требует, чтобы человек отказался от допущений.
Ю.Л. Ясно. Но в данном случае я имею в виду не способ духовного познания, а более конкретные верования и положения иудаизма. Ведь в иудаизме много такого, что с другой точки зрения представляется весьма спорным: что Тора была дарована Моше на горе Синай, что в мире установлены Б-жественный порядок и справедливость. И так далее, и тому подобное…
Д.Д. Это серьезные вопросы — прежде всего два упомянутых тобой требуют отдельного рассмотрения. Но ты прав, мы об этом еще не беседовали, поскольку я пытался помочь тебе узнать иудаизм изнутри, иудаизм делания и мишкана. Это и есть основа. Конечно, много можно толковать и о еврейских концепциях дарования Торы, воздаяния и наказания, и обо всем прочем. Но я уже говорил, начинать нужно с души и мишкана — именно это фундамент, эти конкретные вещи.
Ю.Л. Но ведь одно связано с другим. Я о том, что мишкан основан на Торе, значит, нам следовало бы знать, откуда появилась Тора?
Д.Д. Так знай, что она была вручена Моше на горе Синай.
Ю.Л. Но вам же известно, что современные ученые говорят о Торе, опираясь на данные библейской критики, археологии…
Д.Д. Да, это интересная тема. Может быть, ты знаешь: когда-то я решил познакомиться с современной библейской критикой и, признаться, выяснил очень многое. Надеюсь, как-нибудь мы побеседуем об этом подробнее. Но это нельзя сделать мимоходом: тогда нам придется очень далеко отойти от самого главного в нашем разговоре. Так что лучше оставим пока эту тему.
Ю.Л. Вы не считаете, что мне нужно изучать библейскую критику?
Д.Д. Это необязательно. Тебе нужно изучать Талмуд, традиционные толкования, мидраши и Раши.
Ю.Л. Но ведь мы здесь сталкиваемся с той же проблемой. Ведь мы делаем очень много вещей, которые зависят от той или иной интерпретации текста — скажем, Торы. И после всех этих лет изучения литературы, в университете и аспирантуре, меня невозможно убедить, что существует одна-единственная интерпретация текста. Любые тексты по своей природе многозначны и открыты различным интерпретациям. А иудаизм, кажется, настаивает на том, что все мы должны интерпретировать такой-то текст таким-то образом — что в нем говорится именно это.
Д.Д. Например?
Ю.Л. Например, в Торе сказано, что мы должны отдыхать в Шабат. Прекрасно. Но откуда мы знаем, что в Шабат по пути в синагогу запрещено переносить ключи в карманах, включать свет, даже касаться денег? С другой стороны, откуда мы знаем, что многое из того, что мы делаем, не запрещено? Просто некая группа людей предложила интерпретировать текст определенным образом. А кто сказал, что это правильная интерпретация?
Д.Д. Ну, на это я отвечу тебе то, что уже говорил раньше. Хотя написанный текст может быть и многозначным, как ты выразился, но нам, как общине, нужно толковать Тору единым образом — по крайней мере, в повседневной практике. Поэтому традиция толкований передавалась нам, наряду с Торой, с древнейших времен, — и не только через слова, но и через дела, через надлежащие поступки. Это длилось веками, пока наконец наши мудрецы на основе этих традиций не сформулировали законы — в случае необходимости делая выбор между различными мнениями в пользу того, которое сочли правильным (хотя при этом они нередко фиксировали и мнение меньшинства, а также традиции, отличающиеся от принятых). Вот откуда идут наши традиционные толкования и почему они необходимы.
Ю.Л. Да, но это чтобы дать практический ответ на теоретическую проблему. Наверное, им необходимо было единое мнение. Но тогда получается, что у нас есть Тора, чей авторитет исходит от Б-га, и корпус толкований, исходящих от людей, таких же, как мы с вами. Что мешает мне истолковать этот текст иначе — и кто подтвердит, что правы другие, а не я?
Д.Д. Прежде всего, сама Тора. Разумеется, проблема различных истолкований и приложений заложена в самой Торе, и на этот счет ее указания абсолютно ясны — в случае спора нужно обратиться к авторитетным людям: «Приди к священникам-левитам и к судье, который будет в те дни». Иными словами, интерпретировать текст надлежало общине и ее признанным руководителям, а не каждому отдельному человеку. И если ты с трудом воспринимаешь эту идею, вероятно, тебя настроило против нее твое окружение.
Ю.Л. Как это?
Д.Д. Ведь ты не только поэт, но и принадлежишь к кругу ученых-филологов, литературоведов, имеющих дело с художественными текстами. Для них Библия — художественный текст, и они считают, что каждый вправе интерпретировать ее, как сочтет нужным. Дескать, наука не знает никаких авторитетов. Но евреи всегда считали иначе. Можно сказать, что у нас два авторитетных источника в иудаизме: письменный текст и предания отцов — или, как тебе уже известно, Тора ше-бихтав и Тора ше бе-ал пе, Письменная и Устная Тора. Но поскольку «традиции отцов» — это в значительной степени толкования письменных текстов, то два этих источника составляют одну неразделимую Тору. Иными словами, в чем состоит сама концепция Торы? Это тексты, которые наша традиция передает и интерпретирует.
Еще добавлю, что разница между письменным текстом и устной традицией не столь уж велика, как может показаться на первый взгляд. Хотя толкования передавались от поколения к поколению только устно, существует вполне достаточно письменных свидетельств о таких толкованиях — даже в Библии, особенно в поздних книгах. Взять хотя бы вопрос, который ты задал: как соблюдать Шабат? Обратившись исключительно к Торе, мы найдем там только общий запрет на труд и такое же общее повеление соблюдать Шабат как святой день, да еще несколько деталей — запрет зажигать огонь, переходить со своего «места» на другое, собирать хворост, манну и т. д. Но в Книге Ирмеяу конкретно сказано про Шабат: «Не выносите ноши из домов ваших» (вплоть до ключей от дома, про которые ты говорил), а в Книге Нехемьи говорится о запрете купли-продажи в Шабат, в том числе запрете касаться даже денег. Можно считать, что такие запреты уже заложены в Письменной Торе, но то, что в поздних книгах они указаны прямо, показывает: как сама Тора передавалась от поколения к поколению, так же и раскрывающие ее традиции истолкования. В этом весь смысл: для нас такие предания столь же авторитетны, как и текст. Они неотделимы от текста.
Ю.Л. Но предположим: кто-то в наши дни покажет, что первоначальный смысл того или иного слова в Торе в последующем интерпретировался неверно, — ведь такое случается в библейской критике, не так ли?
Д.Д. Ты по-прежнему ставишь текст превыше всего и отделяешь от традиционной интерпретации. Пожалуйста, пойми, если я что-то говорю, то вовсе не из упрямства. Я исхожу из основной идеи иудаизма: письменная и устная традиции неразрывны. Тора — не просто сухие слова некоего текста, а слова, которые были истолкованы и передавались от поколения к поколению. То, что пишут современные археологи, лингвисты и прочие, может быть очень интересным, но их отправная точка совершенно иная, чем у нас. Они воображают, что однажды текст был сочинен, а затем заморожен; и только теперь его разморозили и изучают в свете современных знаний о далеком прошлом. Нам же известно, что это не так. Мы получили Тору не вчера, и она никогда не была «заморожена» — она была у нас всегда, жила среди нас во времена, когда пророчествовал Ирмеяу и когда Нехемья вел свой народ. И это наша Тора — Тора, которая передавалась и разъяснялась нашими пророками и мудрецами, подтверждалась учениями и традициями нашего народа. В одном месте Танаха говорится, что слова Торы — как «масмерот нетуим» («хорошо посаженные гвозди»). Это значит, что они лишаются подвижности, ибо зафиксированы раз и навсегда. И все же наши мудрецы, что очень характерно и показательно, по-новому истолковали эту фразу: хотя все слова Торы — масмерот, гвозди, они вместе с тем похожи на «нетаим», или «нетиот», «растения», — ибо Тора не мертва, а жива и активна. Она живет среди нас, вместе с нами и, по словам мудрецов, возрастает как растение. Под этим они подразумевают вполне определенную вещь: хотя письменный текст зафиксирован и конечен, ему с древнейших времен сопутствовала устная традиция; через эту традицию продолжают развиваться восприятие и истолкование письменного текста.
Ю.Л. М-да…
Д.Д. Ты о чем?
Ю.Л. Может, это, как вы говорите, и влияние моих коллег-филологов… Но мне кажется — вопреки, кстати, утверждениям иных современных литературных критиков, — что интерпретация все же не столь значима, как сам текст.
Поделиться книгой: