Помоги проекту - поделись книгой:
Пронин В. А.
Уроки немецкого (Антифашистская тема в современной немецкоязычной литературе)
ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ
Несколько лет назад в Музее немецкой истории была открыта выставка «Воля к жизни за колючей проволокой». Музейные работники ГДР, их друзья и коллеги из Советского Союза, Чехословакии, Польши, Франции, Голландии и других стран по крупицам собрали драгоценные реликвии: рисунки и акварели, рукописи стихов и песен, самодельные поздравительные открытки и вырезанные из дерева фигурки заключенных в концлагере. Все эти скромные произведения безвестных самодеятельных художников и профессионалов были созданы за колючей проволокой в Бухенвальде, Маутхаузене, Заксенхаузене и других лагерях смерти. Многие из безымянных художников и поэтов, изнуренные и истерзанные, доживали свои последние дни и часы. Они знали об этом. Но люди рисовали, как гестаповцы учиняют расправы над искалеченными жертвами, как каратели глумятся над достоинством узников; их картины — предсмертные маски с живых мертвецов, какими они становились на пути в газовые камеры. Поэты–любители сочиняли бесхитростные стихи и песни, чтобы поддержать волю к жизни у тех, кто уже пал духом и отчаялся.
Творения узников концлагерей — акт величайшего мужества, и кажется, никто с такой беспощадной достоверностью не рассказал о преступлениях фюрера и его подручных, как те, кто стал жертвой агрессивного безумия фашистов.
Эти рисунки и стихи потрясают порой сильнее, чем документы, поражая ужасами, которые пришлось пережить человечеству, в то же время восхищают тем, что человек даже на краю жизни не забывал об искусстве.
Поэтическое слово, песня, портрет друга помогали узникам вплоть до последней минуты ощущать себя людьми, сохранять свое человеческое достоинство, осознавать свое сродство с теми, кто борется против фашистского кошмара. Искусство в годы войны укрепляло уверенность в победе, умножало силы антигитлеровского сопротивления.
Антифашистская тема не утратила своей актуальности за последние четыре с половиной десятилетия, прошедшие после Победы. Напротив, эта тема стала еще более политически значимой и философски углубленной.
Фашизм носит сегодня различные обличья, фашистская зараза продолжает распространяться по разным странам. Привычно бывало еще недавно читать в газетах или слушать по радио, что в Западной Германии приверженцы бесноватого фюрера устраивают свои сборища, грозя новой войной Советам, коммунистам и евреям, смотреть по телевизору, как оголтелые молодчики учиняют расправы над турками, арабами, африканцами из чувства расовой ненависти. Но вот недавно фашиствующими юнцами был осквернен памятник советскому воину–освободителю в берлинском Трептов–парке, а затем совершены надругательства на захоронениях советских солдат и в других городах Восточной Германии. Выяснилось, что эти акции совершали в основном школьники и студенты пятнадцати—двадцати лет.
Осквернение могил жертв геноцида произошло и в ФРГ. Волну возмущений вызвали подобные действия ультраправых боевиков во Франции. Но что, казалось бы, совсем неожиданно — в Москве на Ваганьковском кладбище чья‑то подлая рука на надгробьях еврейских могил намалевала свастику.
Эти тревожные факты убеждают, что фашизм живуч и многолик. Идеологи нацизма фабрикуют образ врага по расовому признаку, дабы легче было убедить, что во всех неудачах людей, выбитых из жизненной колеи, виноват человек другой национальности. Так действовали фюрер и его подручные, так поступают фашисты всех мастей и оттенков.
Фашизм — это всегда ненависть к другим народам и презрение к свободномыслящей личности. Фашистские лозунги становятся притягательными для тех, кто готов раболепствовать перед сильным и унижать слабого Шагнув под знамена со свастикой, они самоутверждаются через подлость и преступление. Вступление в нацистскую организацию привлекательно для тех, кого приказ диктатора освобождает от обязанности мыслить и поступать по совести.
Когда в обществе ведется борьба за права личности и общественные свободы, как это происходит сегодня в нашей стране или в восточноевропейских странах, появляются демагоги, которые используют первые завоевания свободы для насилия над отдельным человеком и обществом в целом. Они бросают клич: «К оружию, мы — фашисты!». На призыв откликаются те, кого манит казарма, кто мечтает маршировать в шеренге, ибо в сомкнутом строю легче забыть обо всех жизненных поражениях, неудачах и слабостях. Над этим не раз заставляли задуматься лучшие писатели, для которых фашизм и война стали незабываемым уроком истории.
Попытки разобраться в причинах зарождения фашизма, стремление предотвратить опасность заражения «коричневой чумой» свойственны писателям–гуманистам всего мира. Но особенно остро тема преодоления фашизма волнует художников стран немецкого языка — ГДР, ФРГ, Австрии и Швейцарии.
Поэтов и прозаиков этих стран объединяло желание навсегда покончить с нацизмом, развенчать преступления гитлеровцев.
На протяжении нескольких десятилетий, по выражению Кристы Вольф, небо над Германией было расколотым. Разделенной оказалась и немецкая литература, хотя, по существу, литература была единой, разделены были писатели двух германских государств. В творчестве их было немало общего: борьба с наследием нацизма, приверженность гуманистическим традициям великих классиков прошлого от Гёте до Томаса Манна, преданность социалистическим идеалам. Не только Анна Зегерс и ее сограждане, но и Генрих Бёлль и его единомышленники были убеждены, что все негативные явления в жизни социалистических стран — лишь извращение великих идей. Вера в демократический социализм сомнению не подвергалась. Разумеется, писатели обоих германских государств выступали постоянно оппонентами друг друга, их споры касались существенных политических частностей, но не представления о гуманистической модели социализма.
Болезненные проблемы немецкой истории становились стержнем немецкой литературы обеих стран. Постепенно тема вины немецкого народа за фашизм и войну переросла в более общую философскую проблему ответственности нации за свое прошлое.
Однако литература ГДР накануне объединения немецких государств переживала острый кризис. Об этом сперва иносказательно, а затем открытым текстом говорилось на двух последних писательских съездах. Имелось в виду и преследование ряда писателей за вольномыслие, и запрет многих острых тем, и заштампованность сюжетов, официально разрешенных партийными властями. В пятидесятые годы многие авторы на собственном биографическом материале показали превращение фронтовиков в строителей социализма в новой Германии. Но за тридцать лет эта история повторялась в книгах такое бесчисленное количество раз, что сделалась неким подобием фальшивого мифа, верить в который молодежь была не в состоянии.
В произведениях писателей ГДР фашизм был отнесен либо в прошлое, либо по ту сторону берлинской стены. Они не видели или не хотели поверить, что вспышки нацистских волнений могут случиться не где‑нибудь, а в столице «первого в мире немецкого социалистического государства».
В литературе ФРГ антифашистская тема в последнее десятилетие часто решалась в произведениях, выстроенных по типу семейной хроники. Вину отцов и дедов принимали на себя сыновья и внуки. Нить из прошлого порой тянулась так далеко и долго, что становилась неправдоподобно тонкой. Писатели ФРГ продолжали тему прошлого, оживляли воспоминания отцов и дедов, зачастую тоже игнорируя тот реальный факт, что представители нового поколения превращались порой не в антагонистов своих предков, но в их наследников и продолжателей. Новые духовные коллизии даже самыми значительными писателями ФРГ осмысливались в художественном творчестве с большим трудом. Знаменательных произведений о современности в последнее время появлялось мало.
Сегодня все изменилось и продолжает меняться. Как ни трудно происходит объединение двух государств, создание писательского сообщества происходит еще сложнее. Но у писателей объединенной Германии есть общая гуманная цель — воспитание человека и гражданина нового государства — и была общая история — история борьбы с фашизмом за выживание и оздоровление нации.
«ВПЕРЕД, И НЕ ЗАБУДЬТЕ!»
Фашизм с самого начала вызвал яростный протест у антимилитариста Ремарка: своими книгами «На западном фронте без перемен», «Три товарища», «Триумфальная арка» он объявил войну гитлеризму.
Замечательный советский драматург и публицист Сергей Третьяков, друживший со многими немецкими писателями, рассказал, как сражался Ремарк с теми, кто бряцал оружием: «В январе 1931 г. мне пришлось наблюдать, как травили фашисты выпущенную кинофирмой ленту на сюжет романа Ремарка «На западном фронте без перемен». Театр был переполнен — фильм травила националистическая пресса за якобы унижение германского духа и пасквиль на германского воина. Перед театром не истаивала толпа.
Фашисты, рассаженные в зале, встречали фильм свистом, топотом, кошачьим концертом. Скандалистов выводили, но на новый сеанс подходила смена.
Когда шум оказался недостаточен, стали швырять вонючие бомбы. Затем фашисты принесли белых мышей и ужей и пустили в зал: животные забивались под платья, в зале поднялась паническая истерика, зал стал копией сумасшедшего дома. Сумашествие на четвертый день прекратил приказ правительственной цензуры: запретить за оскорбительность для национального достоинства».
Книги Ремарка, брошенные кликой диктатора в костер, возродились из пепла миллионами экземпляров на всех языках мира, в том числе и на языках народов нашей страны. Фильмы, запрещенные к показу нацистами, смотрели советские школьники и студенты, рабочие и красноармейцы — все, кому предстояло защищать отечество от фашистского нашествия.
Исторические обстоятельства сложились так, что герои антивоенных романов Ремарка «На западном фронте без перемен» и «Время жить и время умирать» вынуждены были воевать против русских. Но в книгах Ремарка мы находим немало страниц, где он с величайшим уважением пишет о своем противнике. Это и неудивительно: у героев Ремарка, как и у его советских читателей, в конечном счете один общий враг — война. В борьбе за мир Эрих Мария Ремарк и сегодня надежный союзник.
Нацисты старательно скрывали от немецкого народа, что происходило за колючей проволокой, — концлагеря незаметно, чуть ли не «естественно», вписывались в рейнские ландшафты, располагаясь где‑нибудь на отшибе.
В год фашистского переворота была создана тайная полиция гестапо. Через несколько месяцев после захвата власти десятки тысяч людей были брошены нацистами в концентрационные лагеря без судебного разбирательства и приговора.
В сборнике документальных свидетельств об инспирированном Герингом и его бандой поджоге рейхстага и последовавших затем массовых террористических акциях есть характерное признание одного из узников: «Ужасно сознание того, что здание пыток находится в современном большом городе, где миллионы людей спокойно спят в своих постелях и не думают об этих позорных актах, которые применяются из ночи в ночь по распоряжению правительства страны».
Сделать бесчинства нацистской политики известными всему миру — такую цель ставили перед собой все немецкие писатели–антифашисты: Томас Манн и Генрих Манн, Эрих Мария Ремарк, Бертольт Брехт и Иоганнес Р. Бехер, Лион Фейхтвангер и Анна Зегерс и еще десятки честных мужественных художников, покинувших пределы своего оскверненного нацистами отечества. Они находились вдали от родины, но лучше, чем верноподданные третьего рейха, знали, что творится на берегах Рейна и Одера.
Временным пристанищем Анны Зегерс и ее семьи стала Франция. Скрываясь от оккупантов, она как самую большую ценность прятала рукопись романа «Седьмой крест», которому суждено было стать героическим эпосом немецких антифашистов. Рукопись удалось спасти, и книга увидела свет. Роман был экранизирован, знаменитый актер Спенсер Треси сыграл в фильме главную роль. Весь мир узнал тогда правду о Германии. Только немецкому читателю не была знакома эта правдивая книга, только на родине имя ее автора было предано забвению. Роман Анны Зегерс пришел к ее соотечественникам вместе с победой и во многом помог прозрению народа.
«Требуются виселицы!» — цинично заявил Гитлер, когда он еще только подбирался к власти. Фюрер и его приспешники массовыми казнями и запугиванием стремились поработить весь народ. Комендант лагеря Вестгофен Фаренберг в романе «Седьмой крест» приказывает спилить верхушки платанов, прибить к ним поперек доски. Так появляются семь крестов — семь распятий, к которым привяжут семь дерзких беглецов из концлагеря, после того как их поймают и подвергнут пыткам. Пусть их медленная смерть истребит в зародыше самую мысль о побеге и непокорности.
Выразительное запоминающееся название романа имеет конкретную основу. Сама бесчеловечная действительность создает этот мрачный символ, который, благодаря подвигу Георга Гейслера и всех, кто помогал ему, превращается в героический символ сил сопротивления немецких антифашистов.
А. Зегерс в «Седьмом кресте» точно прочерчивает новые границы своей родины, которую отныне разделяет колючая проволока. Подданные рейха делятся на примкнувших осознанно или бездумно к политике фюрера и протестующих— такова главная антитеза повествования. Страна в ту предвоенную пору еще сохраняет видимость обыкновенной трудовой жизни. Герои романа — Франц Марнет и его крестьянская семья, пастух Эрнст и рабочий–металлист Пауль Редер, старик–обойщик Меттенгеймер — все они и множество других живут в русле повседневных трудовых забот и семейных радостей и горестей.
Вырвавшись из концлагеря и после долгих мучительных лет снова попав в родной город, Георг Гейслер вглядывается в будни «обыкновенного фашизма», и они поражают его. «Сидя в Вестгофене, — пишет А. Зегерс, — он представлял себе улицу совсем иной. Тогда ему казалось, что на каждом лице, в каждом камне мостовой отражается позор, что скорбь должна приглушать каждый шаг, каждое слово, даже игры детей. А на этой улице все было мирно, люди казались довольными». Эта мысль вырвавшегося на свободу узника при всей ее эмоциональной обостренности становится истинным нравственным критерием. Жизнь не остановилась из‑за того, что несколько тысяч сограждан живут или умирают под пытками. Героя и автора книги ранит то, что совесть тех, кто на свободе, не отягощена никакими муками, что даже не возникает вопроса, чем же занимается тайная полиция.
История Георга Гейслера, его фантастически опасный побег и не менее опасные скитания по родной стране, где вчерашний друг может оказаться врагом, который донесет на тебя в гестапо, определяют нравственную и психологическую атмосферу романа.
Анна Зегерс на примере судьбы Георга проводит мысль о том, что героем в обстоятельствах, требующих отваги и мужества, становится тот, кто был воспитан героями старшего поколения. Георг вне закона, он всюду окружен врагами, ему приходится со смертельным риском открывать новых друзей и союзников. Вполне психологически понятна страшная мысль, пронзающая в отчаянные минуты его сознание: «Нигде нельзя быть настолько одиноким, как я сейчас». Но он находит в себе силы преодолеть отчаяние, он ищет в памяти друзей, которых он не видел, не знал, с которыми у него нет даже общего языка, но все равно друзей — близких по жизненным ситуациям, по идеалам и испытаниям. Рождается уверенность: «Спокойствие, Георг? У тебя много друзей. Сейчас они разбросаны по свету, но это ничего, у тебя куча друзей — мертвых и живых». Сознание духовной солидарности с ними спасает Георга.
Более всего помогают герою книги уроки его старшего наставника Валлау, спартаковца с самого основания организации. Даже гибель Валлау не разрушает этого братства, возникающего в лагере, — Георг в самых мучительных ситуациях мысленно с ним, примеряется, как бы тут поступил Валлау. Герои–антифашисты у Анны Зегерс всегда верны принципу «учитель воспитай ученика», тюрьма и даже концлагерь для них прежде всего школа. Революционные уроки в «Седьмом кресте» передаются по эстафете.
Не кажется художественным преувеличением автора вдруг возникшая у Георга мысль: «Если бы я мог встретиться с Валлау только в Вестгофене, я бы опять согласился пройти через все».
Главнейшей причиной удачи Георга является его прочная соединенность с людьми. Георга разыскивают не только гестаповцы, но и друзья. Они, и прежде всего Франц Марнет, пытаются найти его и помочь. Сам Георг с необычайной ответственностью выбирает друзей, к которым он может прийти, ясно понимая, что он подвергает смертельной опасности не только себя, но и их.
Анна Зегерс показывает борьбу Георга Гейслера как общественно необходимое деяние. Его судьба возрождает совесть в человеке и народе. История, рассказанная ею в романе «Седьмой крест», становится испытанием на прочность всех антифашистских сил. Анна Зегерс задала своей книгой самый больной, самый острый вопрос «возможна ли борьба с фашистской политикой?» и уверенно дала утвердительный ответ.
«Немецким антифашистам — мертвым и живым — посвящается эта книга» — такими словами она выразила чувство признания за подвиги героев, которым сегодняшнее поколение обязано жизнью и свободой.
Роман Анны Зегерс в годы после разгрома фашизма был открытием для читателей, которые не знали всей правды о преступлениях гитлеровцев, о героических подвигах героев, возглавивших антифашистское подполье.
Вот как вспоминает об этом тогдашняя школьница, а ныне известная писательница ГДР Криста Вольф:
«Я до сих пор вижу на нашей классной доске незнакомое имя и странное название, выведенное старомодным почерком моей старой учительницы: Анна Зегерс «Седьмой крест». Нам предложили — помнится, это было уже в 1948 году — после Гёте и Рильке «проработать» и это произведение, раз уж по нынешним временам так требуется. И пожалуйста, без предвзятости. Я до сих пор вижу дешевое ровольтовское издание, которое мы, как было велено, добросовестно прочли. Но что же мы прочли? Захватывающую историю: человек, коммунист, спасется бегством. Мы от всей души желали этому беглецу удачи — иначе мы не могли. И в то же время мы не. переставали удивляться: мы‑то думали, что знаем, какой была Германия в те годы, мы‑то доверяли своим детским воспоминаниям. Так вот что таилось под этой гладкой оболочкой, под этим кажущимся благополучием! Быть может, такой же Гейслер, многие подобные ему пробегали мимо нас, спасая свою жизнь? А другие, взрослые, укрывали они его или предали?»
На этом непривычном для них уроке немецкой литературы Криста Вольф и ее ровесники, те, кому предстояло строить новую жизнь, узнали, как это было на самом деле, услышали страшную правду, которую от них скрывали родители и педагоги. «Седьмой крест» Анны Зегерс вошел в школьные программы ГДР как предостережение, как завет, чтобы не могло повториться с будущими поколениями молодых людей то, что изображено в этом романе.
В формировании нравственного облика молодого поколения важнейшая роль отводилась литературе. Зачинателями антифашистской темы в немецкой литературе послевоенных лет выступили все писатели, вернувшиеся из добровольного изгнания. Это они провели первые уроки немецкого, раскрывая своим читателям и слушателям правду о том, что довелось пережить Германии в недавнем прошлом.
Ровесник Анны Зегерс Вилли Бредель за революционную агитацию среди гамбургских рабочих подвергался преследованиям и репрессиям. После захвата гитлеровцами власти он был схвачен и брошен без суда и следствия в тюрьму. Он вынес пытки, выдержал одиночное заключение. К счастью, ему удалось бежать на волю. В 1934 году в повести «Испытание» он рассказал обо всем, что ему пришлось пережить за решеткой. Повесть стала известна немецкому читателю, как и «Седьмой крест», только после разгрома нацизма. Вилли Бредель, пройдя по кругам фашистского ада, создал портреты тех, кого не сломили никакие испытания.
Писатели–антифашисты, основываясь на пережитом и увиденном, рассказали, как путем кровавых авантюр и преступлений пришел к власти фюрер, как, насаждая ненависть к другим народам и заигрывая с массами обездоленных рабочих и безработных, он вел народ к войне, которая обернулась трагедией для всех народов.
В повседневный обиход они возвратили слову «антифашист» его истинный смысл, когда оно становится синонимом таких слов, как героизм, мужество и отвага.
Восстановить историческую правду и прославить героические биографии мужественных борцов — в этом прежде всего видели свой гуманистический долг писатели новой Германии.
Особенно сильное воздействие на читателя оказывают произведения, которые опираются на реальный исторический факт, когда документ и художественный вымысел составляют неразрывное целое. Немецкий рабочий, коммунист Отто Брозовский пережил окопные кошмары первой мировой войны, вынес унизительные тяготы безработицы, вытерпел все муки фашистского концлагеря, но даже в моменты самых жестоких испытаний не был сломлен духовно.
Героическая жизнь его и его семьи послужила основой для романа писателя и общественного деятеля ГДР Отто Готше «Криворожское знамя» (1959).
Жизнь семьи Брозовских органично показана в книге на фоне политической обстановки Германии. История борьбы забастовщиков с нещадной эксплуатацией и произволом хозяев шахт, картины сопротивления фашизму придают повествованию характер героического эпоса.
Навстречу советским солдатам, освободившим горняцкий поселок от гитлеровцев, немецкие рабочие выходят с красным знаменем. И Отто Брозовскому припомнилась строка из давней песни: «Вперед, и не забудьте!» В этих простых, но значительных словах заключен важный для мирной Германии смысл, поскольку будущее обязывает народ помнить все подвиги и жертвы.
Ко многим новым произведениям германских писателей эти слова из романа О. Готше можно было бы поставить эпиграфом, потому что преодоление тяжелого наследия прошлого и созидание мирного будущего — их главный пафос.
Писатель–антифашист Макс Бургхардт попытался воссоздать письма, которые не смогла в тюрьме написать мужественная коммунистка Лизолотта Герман. Ему принадлежит книга, обращенная к молодежи, — «Письма, которые так и не были написаны» (1966). Макс Бургхардт хорошо знал Лило Герман; вместе с ней он боролся против нацизма, рядом с ней томился в тюрьме. У героини книги был маленький сын Вальтерхен, отца которого убили фашисты. Поэтому немецкая революционерка обращалась в первую очередь к женщинам–матерям, пророчески утверждая: «Кто избирает Гитлера, избирает войну». Из воссозданных воображением писателя писем к Вальтерхену читатель узнает об ужасах тюремных буден, заполненных допросами, истязаниями и провокациями; перед ним вырастает портрет обаятельной женщины, которая отдала жизнь за будущее своего отечества. Пройдя сквозь ужасы нацистских застенков, Лило Герман сохранила достоинство, мужество, оптимизм даже тогда, когда шла навстречу смерти.
Писатель Курт Лече, который сам был участником группы антифашистского Сопротивления, опубликовал роман «Эшафот» (1980). В нем он рассказывает о том, как его за «измену рейху» арестовали и бросили в тюрьму, ему грозила гильотина. Время действия романа — сорок пятый год. «Тысячелетний» рейх вот–вот должен пасть. Это понимает судья Фрей и торопится привести приговор в исполнение. Но заключенные чудом выводят из строя орудие смерти.
Интернационалисты, брошенные в казематы, ясно осознают, что немец и нацист — не одно и то же. Их солидарность, их взаимовыручка и находчивость помогли спасти жизнь будущему писателю Курту Лече, который создал благодарственный реквием своим товарищам по борьбе.
Литература новой Германии начиналась уже тогда, когда на общественных подмостках еще орудовал со своими подручными «коричневый маляр», как прозвал фюрера ядовитый Брехт. И. Бехер и Б. Брехт, В. Бредель и А. Зегерс, оказавшись в тридцатые годы изгнанниками, вместе с художниками старшего поколения образовали тогда другую, экстерриториальную Германию, воплощая своей жизнью, творчеством совесть и ум нации. Их произведения крепили антифашистский фронт в искусстве, боролись за возрождение нации, создавая тем самым фундамент будущей гуманистической литературы.
Писатели, возвращавшиеся после войны в ГДР, приезжали не с пустыми руками. В годы добровольного изгнания необычайно расцвел талант Бертольта Брехта — поэта, публициста и драматурга. Немногие его пьесы смогли увидеть свет рампы на чужбине. Вот почему с таким яростным азартом Брехт и его единомышленница и жена замечательная актриса Елена Вейгель принялись за организацию своего театра. Не прошло и нескольких лет, как созданный ими «Берлинер Ансамбль» сделался одним из самых прославленных театров мира.
Когда‑то в прошлом веке Генрих Гейне написал «Песнь маркитантки» из времен 30–летней войны. Вот как она звучит в переводе Ю. Н. Тынянова:
Не правда ли, эту песню вполне могла бы спеть и брехтовская мамаша Кураж, будь она несколько помоложе? Характеры маркитанток Гейне и Брехта очень схожи: та же безалаберная удаль и озорство, то же демонстративное презрение к различиям в вере. Лишь бы товар не залеживался, на все прочее — плевать! Но Брехт, рассказывая о превратностях карьеры маркитантки, сурово предупреждает: «Войною думает прожить — за это надобно платить!» Мамаша Кураж отдала тридцатилетней войне своих детей. В финале спектакля согбенная дряхлая Кураж тащила на себе фургон в одну сторону, а сценический круг вращался в другую. Становилось ясно, что Кураж своего страшного урока так и не поняла, она готова опять плестись в хвосте солдатского обоза.
Когда Брехта спрашивали, почему его героиня так и не поумнела и по–прежнему думает, что война для нее кормилица, он отвечал, что ему куда важнее, чтобы прозрел зритель и сделал правильный вывод из всего увиденного. Пусть нынешний зритель или читатель будет проницательнее и умнее незадачливой лихой маркитантки времен тридцатилетней войны.
Творчество Бертольта Брехта представляет загадку еще и вот в каком плане. Принято считать, что искусству вредит явная дидактика, что итоговая мораль и поучение снижают художественную ценность стихотворения или новеллы. Но ведь Брехт всегда и всех непрестанно учил, учил явно и откровенно, как опытный учитель, не боясь повторять и закреплять пройденное. К этому его вынуждала трагическая повторяемость страшных событий немецкой истории. Дело, видно, не в самой дидактической позиции писателя, а во владении особыми воспитательными приемами, когда читающему интересно быть воспитуемым.
Об одной своей героине Брехт говорит: «Много мелкого, но ничего мелочного». В известном смысле это и авторское кредо — все, что составляет повседневную человеческую жизнь, все, что определяет потребности человека, заслуживает пристального писательского взгляда.
Обращаясь к истории (а Брехт любил исторические сюжеты), он вытаскивает из полузабытых легенд как будто малозначащие частности, но они‑то как раз и придают порой неожиданное толкование известным фактам. На этом принципе построен, например, его новеллистический шедевр «Плащ еретика», посвященный Джордано Бруно. Незамысловатая фабула соединяет две судьбы — судьбу великую, героическую и биографию, не оставляющую приметного следа в истории. Настырная старуха требует с еретика Бруно, брошенного в темницу, плату за сшитый плащ. Банальное сознание осудило бы сразу недалекую женщину, терзающую своими мелкими домогательствами и без того замученного ученого. Но не таково отношение к ней автора. Брехт, несмотря на эмоциональную сдержанность изложения, все‑таки любуется ее настойчивостью и храбростью, он уважает ее личное право, оправданное нищетой и тяжким трудом. И в каком же необычном образе предстает перед нами легендарный Джордано Бруно, среди долгих мучительных испытаний помнящий о своем маленьком долге.
Немецким писателям после войны предстояла нелегкая обязанность развенчать всевозможные националистические мифы и легенды. Вся фашистская пропаганда строилась на лжи, но при этом геббельсовское вранье облекалось в форму мифа или многозначительного символа. Одна из самых рас^ пространенных нацистских формул гласила: «Народ без пространства!» Это означало, что для нормального развития «высшей» немецкой расы не хватает жизненных пространствг которые необходимо железом и кровью отвоевать у соседних, «низших» народностей. Этот лживый тезис упорно внедрялся в умы оболваненных обывателей рейха, подкреплялся всевозможными псевдоисторическими байками.
Культ фюрера требовал беспрекословного подчинения Порядок в рейхе держался на железной дисциплине, страхе перед угрозой расправы вышестоящими людьми или организациями. Однако социальная иерархия была выстроена столь хитро, что у всякого подчиненного находился кто‑то, на кого он мог взирать сверху вниз. Угнетенному милостиво предлагалась как бы компенсация за этот страх, он мог кичиться своей принадлежностью к вермахту или биологической избранностью. В лживом безумии была своя строго разработанная система, которая политически рухнула в мае сорок пятого. Но ее еще необходимо было выкорчевать из сознания обманутого народа. В борьбе за умы требовалась особая четкость мысли, строгость аргументации, ясность позиции. Вот почему в литературе первого антифашистского десятилетия именно интеллектуальное начало формирует чувства и переживания.
В годы эмиграции Бехер работал над автобиографическим романом «Прощание» (1940). Замысел книги был продиктован стремлением разобраться не только в собственной биографии, но и желанием осмыслить исторические судьбы своих современников и соотечественников. Это было также прощание с прошлым и поиск путей в будущее. Свое повествование И. Бехер начал с описания новогодней встречи двадцатого века. Ему, сыну преуспевающего блюстителя закона, было тогда всего каких‑нибудь неполных девять лет, и в этот праздничный вечер ему, конечно же, хватало и оловянных солдатиков и других игрушек. Но о чем же он тогда мечтал? Мальчишка–несмышленыш, воспитанный в воинственном духе, хотел только одного — поскорее вырасти, и тогда пусть начнется большая война.
Но когда разразилась первая мировая война, молодой поэт Иоганнес Бехер был среди тех, кто яростно выступил против кровавого побоища.
После прихода фашистов к власти Бехер покинул Германию, его второй родиной на многие годы стала наша страна. В этот период Иоганнес Бехер вырос в общественного деятеля международного масштаба. Он много выступал на митингах и по радио, борясь за сплочение всех антифашистских сил, делал все для разгрома гитлеризма. Он пишет стихи–листовки, которые распространялись среди солдат фашистского вермахта.
И в самое мрачное время Бехер задумывался над тем, как после краха рейха исцелить народ Германии, как вернуть ему гуманистическое сознание. Иоганнес Бехер возвратился на родину в июне сорок пятого года и сразу же деятельно включился в работу по возрождению страны. Он становится председателем Культурбунда — творческого союза, объединившего всех демократических деятелей немецкой культуры. Позже И. Бехер был назначен министром культуры ГДР и оставался на этом посту до последних своих дней.
Ни одно начинание в культурном строительстве ГДР не обходилось без инициативы и деятельного участия Бехера. Уже летом сорок пятого года он возрождает концерты симфонической музыки в Берлине, помогает Бертольту Брехту в организации нового театра, редактирует новые журналы, возглавляет Академию искусств. В послевоенные годы поэзия и проза Бехера возвращаются к немецкому читателю. Стихи, написанные в годы эмиграции и после победы, раскрывали героическую правду о том, кто имел мужество бороться с фашизмом.
В течение многих лет одним из самых близких друзей И. Бехера в нашей стране был К. Федин, который создал замечательный портрет немецкого поэта–коммуниста. Вспоминая многогранную деятельность своего немецкого друга, он писал: «Высшим достоинством человека является его готовность отдать на службу людям самое дорогое, чем он обладает. Самое дорогое для Иоганнеса Бехера — его поэтический талант, и он отдал его обществу безраздельно».
Последовательным продолжателем бехеровской традиции в поэзии ГДР стал Стефан Хермлин, теперь уже сам признанный классик. Родительский дом Хермлина украшали гобелены из Обюссона, картины Гейнсборо, а отец, музицируя, любил наигрывать Скарлатти. Из упорядоченного благополучия будущего поэта вырвала жестокая реальность, бурные события политической жизни Германии. Незадолго до прихода Гитлера к власти поэт сделал свой главный жизненный выбор — стал коммунистом. В дальнейшем ему пришлось разделить участь многих немецких антифашистов. Находясь в подполье, он вел среди рабочих нелегальную агитацию. Чудом спасшись от преследования гестапо, Хсрмлин в составе интербригады сражался за Испанскую республику, иозже участвовал во французском Сопротивлении.
Хермлин сформировался как поэт и мыслитель удивительно быстро. Уже ранние стихи, такие, как «Баллада про королеву Горечь», «Баллада о горожанине в великой беде» и в особенности «Манифест к штурмующим Сталинград», стали актуальным и психологически точным выражением антифашистской позиции. Бросая язвительные и пророческие строки тем, кто по приказу фюрера штурмовал волжскую твердыню, поэт проникает в самую глубь сознания одураченных и обреченных солдат:
(Перевод Л. Гинзбурга)
Ненависть и жалость, презрение и стыд, ответственность за свой народ и вера в то, что город выстоит, а осаждающих ждут «багровые кошмары», выплеснулись в темпераментный монолог–прокламацию. Емко и страстно это произведение выразило тему трагической вины Германии.
Стефана Хермлина критики иногда упрекали за его приверженность к старинным жанрам — балладе и сонету. Между тем обращение к этим формам вполне закономерно для автора, влюбленного в творчество Вийона и новейших французских поэтов, знатока Шекспира, равно как и Гёте и Шиллера. Ему важно было отстоять общеевропейские традиции в поэзии, а баллады и сонеты уже в силу своей широчайшей распространенности выражали общность культур. К тому же, подобно Бехеру, ему, очевидно, хотелось свои пламенные гражданские чувства облечь в строгую, отточенную веками поэтическую форму.
Хермлин раньше многих других начал изучать историю антифашистского Сопротивления в Германии. Портреты погибших героев он запечатлел еще в начале пятидесятых годов в документальной книге «Первая шеренга». Его новеллы «Путь большевиков», «Время одиночества» также очень близки ей по теме. Хермлин рассказал здесь о тех, кто выстоял, кто не утратил человеческого достоинства в самые гибельные моменты, и тех, кто находился в подполье, томился в концлагерях или пребывал в эмиграции.
В книге воспоминаний «Вечерний свет» (1979) Стефан Хермлин рассказал о героическом подвиге офицера–интербригадовца Альберта Гесслера, который после тяжелого ранения в Испании был отправлен на поправку в Москву. Выздоровев, он добровольно вызвался, чтобы его сбросили с парашютом для нелегальной борьбы с фашизмом в Германии. Его схватили гестаповцы, долго пытали. Он погиб, но не выдал своих товарищей, не назвал себя. Благодаря архивным изысканиям Хермлина стало известно еще одно имя героя–антифашиста.
НЕПОТЕРЯННОЕ ПОКОЛЕНИЕ
Весной сорок пятого унтер–офицер противотанковой артиллерии Руди Хагендорн бежал с позиций. Прячась от полевой жандармерии, он скрывался в лесу, забирался в развалины домов, готов был зарыться в землю, чтоб выжить или, вернее, родиться заново. Позади была гимназия, четко организованное «добровольное» вступление в вермахт, участие в военных действиях и опустошенность, которая возникает тогда, когда преступление совершено и возмездие неминуемо. Он сам толком не понимал, был ли он «старше своего разума или еще не дорос до него». Так начинал перестраивать свою судьбу герой романа Макса Вальтера Шульца «Мы не пыль на ветру» (1962).
Руди сражался по приказу, а в это время его любимую девушку гестаповцы мучили за колючей проволокой. Не была ли его послушная пассивность косвенным предательством? Вот отчего разуверившийся герой так опасливо приспосабливается к мирной жизни, подолгу спорит с новыми друзьями и вчерашним самим собой, прежде чем поверит & то, что он имеет право стать учителем.
Автор романа «Мы не пыль на ветру» финальную страницу этой истории досказывает в будущем времени, говорит даже намеренной скороговоркой, так как главный перевал героем уже достигнут, впереди новая жизнь с ее устойчивой позицией. Детям на одном из первых уроков он на верняка объяснит, что надо пристальнее вглядываться в судьбы отцов, дабы не повторять их ошибок.
Макс Вальтер Шульц дал своей книге далеко не случайный подзаголовок «Роман о непотерянном поколении». Немцам, родившимся в двадцатых годах, нелегко было выстоять духовно и восстановить свою человечность. Их детские головы были одурачены в гитлерюгенде, их воспитателем в казарме стал фашист–фельдфебель. Они сражались на Восточном фронте по приказу фюрера. Потом, спустя годы. Макс Вальтер Шульц побывает в нашей стране. Он честно и мужественно расскажет о своем прошлом: «Мне повезло в жизни. Будучи немцем 1921 года рождения, я впервые вступил на землю легендарного и героического города на Волге лишь в 1974 году. Но в подобном везении нет моей заслуги. Я вполне мог вступить на землю этого города тридцатью годами раньше. Подчиняясь приказу, как оккупант. Я был солдатом, служил в фашистской военной авиации, был правоверным воякой. И это мое далекое «я» могло уже давно обратиться в прах и порасти травой забвения и справедливости.
По–настоящему мне повезло после войны, когда я получил возможность по–новому, с антифашистских позиций взглянуть на мир, научился этому сам и начал учить других. По–настоящему мне повезло потому, что я помогал строить другую, социалистическую Германию. И тем не менее: здесь, на волжском берегу, где произошло решающее сражение войны, передо мной еще мучительным видением встало то мое далекое «я», тот глупый, правоверный вояка!»
Там на Волге он услышал рассказ о том, как русская женщина из разоренной и сожженной деревни сумела вытребовать себе немца–военнопленного в качестве рабочей силы. Много–много позже он стал ее мужем. Путь столь разных израненных духовно и физически людей друг к другу был не прост. Как это произошло, Макс Вальтер Шульц рассказал в повести «Солдат и женщина», где легенда и правда прихотливо переплелись, и под пером прозаика возникла история поучительная и трогательная.
К «непотерянному поколению» писателей–гуманистов с полным правом можно отнести и самого Макса Вальтера Шульца, а также его ровесников Иоганнеса Бобровского, Дитера Нолля, Франца Фюмана, Германа Канта и более старшего по возрасту Эрвина Штриттматтера. Творческие и жизненные судьбы этих писателей сходны. Их юность пришлась на годы гитлеризма, они были мобилизованы в верхмат Одним, как Штриттматтеру, удалось в конце войны дезертировать, другим пришлось пережить плен, который стал не только справедливым возмездием, но и первым мигом свободы от подневольного соучастия в фашистских преступлениях. Тогда же произошли первые встречи со вчерашними врагами — русскими. Герман Кант в коротком рассказе «Русское чудо» вспомнил о том, как его, раненого вражеского девятнадцатилетнего солдата выхаживали советские врачи. Но еще важнее было духовное исцеление, которое произошло не сразу. Беспощадное отрицание собственного прошлого, суровое обвинение за компромисс с совестью определяли поиски нового нравственного смысла писателей «непотерянного поколения».
В плену Ф. Фюман, Г. Кант, И. Бобровский посещали специальные антифашистские школы. Это помогло выбрать верные ориентиры жизни. Рабфак, университет, редакторская или журналистская работа — вот основные этапы их биографий на пути к писательству.
Впрочем, не меньшее значение, чем учеба, имела их практическая работа: Э. Штриттматтер участвовал в проведении земельной реформы, Ф. Фюман работал на судостроительной верфи простым рабочим.
В своих первых книгах, появившихся спустя десять–нятнадцать лет после победы, они рассказывали о пережитом. Книги Г. Канта, Д. Нолля, Ф. Фюмана зачастую автобиографичные, герой порою повторяет путь автора.
Но само перенесение жизненного опыта в литературу требовало от писателей особой аналитической зоркости, нравственной строгости, беспристрастности самооценок. В их произведениях широко использовалась традиционная форма романа воспитания. Сформировавшийся в условиях господства нацистской идеологии человек постепенно, исподволь через испытания и поражения возвращается к своему гуманистическому предназначению, начинает ощущать себя не волком среди волков, а человеком для людей.
Вступление этих писателей в литературу потребовало от них осознания и преодоления личной трагедии, и быть может, ни для кого она не была столь болезненна, как для И. Бобровского. Влюбленный в славянскую культуру, знаток польской и литовской старины, проведший детство в восточных землях между Неманом и Вислой, он был мобилизован и вернулся в родные края как враг.
Иоганнес Бобровский, художник большого и разностороннего дарования, слишком поздно смог посвятить себя целиком литературе и умер в расцвете таланта.
В стихах И. Бобровского постоянно возникает славянский сельский ландшафт с колодцем, ветряком да церковкой, а то и величественный Новгород со стороны Ильмень–озера. Они восхищают, волнуют и обвиняют поэта: прекрасные пейзажи, увы, неразрывно связаны с его окопным опытом, с черными датами — 1941, 1942 годы. Из‑за этих глубоких внутренних конфликтов и возникает какая‑то особенная загадочная зыбкость его лирических картин, их недосказанность и прерывистый ритм.
Поделиться книгой: