Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды на берегу ямальской речушки, которая текла на север, Журавский увидел заросли ивы, небольшие рощицы лиственниц и елей…
Андрей Владимирович искал подтверждения осенившей его догадки. Для этого пришлось облазить не один десяток полярных речушек, сменить не одну оленью упряжку, тонуть в ручьях, замерзать на ветру, зарываться в снег, ожидая приближения пурги, и сутками лежать под белой лавиной бок о бок с оленями. И он добыл эти доказательства: не географическая северность определяет климат данного ареала, а близость океана как колыбели ветров! Еловую и лиственничную растительность, а иногда и взрослые леса, Журавский видел на Ямале, Диксоне, стойбищах Хатангской губы, — далеко за Полярным кругом. Он вычертил карту северной границы лесов, на которой линия распространения хвойных деревьев почти копировала изгибы прибрежной полосы Ледовитого океана, то приближаясь к нему, то отдаляясь вместе с участками суши. Никто до Журавского таких исследований не проводил.
Никифор держал путь к острову Хорейвор (в переводе — лес, годный для хорейных[4] шестов).
Здесь, в Хорейворе, находился выселок ненца Ипата Ханзадея. Из бревен он выстроил себе промысловую избушку, а также хозяйственные помещения, развел коров, которых когда-то привез сюда на лодках за 400 верст…
«Причуды топонимики или реальность?» — волновался Журавский, подъезжая к берегам Колвы. И предчувствия не обманули его: он увидел лес. Не перелесок, а настоящий еловый лес, перешедший границы Полярного круга и остановившийся в каких-нибудь ста верстах от Ледовитого океана. В мохнатых ветвях кружил ветер, рассыпая снежную пыль… Академик Александр Шренк, научную добросовестность которого никто не ставил под сомнение, не видел здесь никакого леса. Да и не мог увидеть при всем желании: 70 лет назад, когда он здесь проезжал, его просто не существовало!.. По годовым кольцам Журавский подсчитал, что этим елям около 50 лет, максимум — 56.
«История этого леса показывает, — записывал в дневник Андрей Владимирович, — что на вырождение древесной растительности тут нет ни малейшего намека… Самоеды, очевидно, понимали громадное значение охранения полярных лесов, почему и считали лесные островки и оазисы в тундре священными рощами, где рубить деревья считалось грехом, так как от такой рубки, по их многовековым преданиям и наблюдениям, вырождаются леса и исчезает пушной зверь».
Ученый сделал вывод: полярная граница распространения лесов и древесной растительности не зависит только от градусов северной широты. А следовательно, если верить фактам, — лес наступает на тундру, климат Севера медленно, но неуклонно теплеет, а Ледовитый океан понемногу отступает, о чем свидетельствуют, в частности, раковины морских моллюсков сравнительно недавнего происхождения, которые он находил за много сот километров от арктического побережья.
Это уже была заявка на крупное открытие!
В глазах Ипата Ханзадея метался пережитый страх: мало того, что сибирская язва скосила половину большеземельского стада, чиновник Матафтин забирает последнее, что осталось у ненцев, — шкурки песца, соболя, горностая, куницы. Он взимает налог согласно переписи 1897 года, когда численность кочевого населения составляла шесть с половиной тысяч человек, в то время как сейчас, после бедствия, их осталось не более четырех тысяч. «Он сдирает ясак с мертвых душ», — мелькнула догадка у Журавского.
До него еще раньше доходили слухи о бессовестных поборах «двойника императора», его алчности и взяточничестве, но только сейчас стало ясно, насколько они серьезны. Слышал он и о том, что, разъезжая по тундре и останавливаясь в чумах, тот якобы показывал ненцам «царский портрет» и «дарственную грамоту». Сведущие люди в Усть-Цильме говорили Журавскому, что несколько лет назад, как бы потехи ради, Матафтин упросил петербургского фотографа (за солидную мзду, конечно) сделать его портрет на картонке с царскими вензелями, а также состряпал грамоту, согласно которой ему, «царскому сыну», дозволено собирать ясак по всем тундрам — Большой, Малой и Тиманской. Предъявляя эти фальшивки темным и доверчивым оленеводам, чиновник набивал свою мошну, не забывая и тех, с кем неизбежно придется поделиться.
В Усть-Цильме Журавского поджидало неприятное известие: естественноисторической станции отказано в государственных субсидиях. Не было денег, чтобы выдать зарплату сотрудникам, заплатить за семена, аренду помещений и рабочую силу… Правда, две тысячи рублей, которые прислал родственник Журавского, помогли ликвидировать почти годовую задолженность, однако самому заведующему уже ничего не осталось, даже заплатить за учебу. «За несвоевременную уплату» он был исключен из Петербургского университета. Не помогли ни медаль Пржевальского, ни заступничество влиятельных академиков. Конечно, тут сыграли роль его выступления на студенческих митингах в разгар событий 1905 года, где он говорил: «У наших профессоров два выхода: снять тогу учености и работать в науке с пользой для общества или встать за спины Победоносцевых и изгонять свободомыслие из университета плетями и ссылками».
Вскоре станцию посетил вице-губернатор, будущий председатель Архангельского общества по изучению Русского Севера Александр Федорович Шидловский. Фигура далеко не заурядная на фоне серой, едва тлеющей жизни провинциального общества, набитого скукой и предрассудками. Он имел военно-юридическое и архивное образование и был известен тем, что разыскал архивы полководца Суворова.
Он приехал в Усть-Цильму, чтобы на месте решить вопросы, поставленные «Запиской» Журавского в адрес Государственного совета: об организации регулярного пароходного сообщения по Печоре и Усе, о строительстве телеграфа Архангельск — Куя, об открытии казенных магазинов для оленеводов, о возможности выделения Печорского края в самостоятельную губернию. Кроме того, для чиновников почт и телеграфа, для учителей и врачей ученый просил введения северных льгот.
Кое-что из этих планов было осуществлено: открылись государственные магазины в ненецких селениях Колва и Болбан, куда кочевники могли сдавать пушнину и оленьи шкуры и покупать все необходимое, не завися от ижемских и пустоозерских скупщиков-мироедов.
У Матафтина, Кириллова и прочих начинания Журавского вызвали холодную ярость. Довольно скептически отнесся к ним и только что назначенный на пост губернатора камергер двора его императорского величества Сосновский, в недавнем прошлом один из помощников генерала Трепсва, известного своей фразой «Патронов не жалеть!».
Прочитав несколько статей Журавского о бедственном положении ненцев, о произволе чиновных лиц, губернатор Сосновский разглядел в них крайне опасное разоблачительство и всячески старался отравить жизнь ученого в Усть-Цильме. Через шефа жандармов полковника Мочалова он то отдавал приказы «рассредоточить политссыльных», хотя у них, как у работников станции, были охранные грамоты, то повелевал учинить погром в библиотеке Журавского, то арестовывал его, придравшись к ничтожному поводу…
«Вчера, возвращаясь из пробной экспедиции по окрестностям села и осмотра опытных полей, мы с участниками экспедиции были грубо задержаны казаками, знавшими наше официальное положение… — телеграфировал возмущенный Журавский в канцелярию губернатора. — Просим сделать распоряжения к ограждению нас и участников экспедиции от подобных, ничем не вызванных действий местной администрации, препятствующих нормальному течению работ экспедиции».
В конце 1908 года Журавский получил приглашение на всероссийское совещание по организации сельскохозяйственного опытного дела, которое готовили видные ученые страны. Он взял с собой в Петербург молодого способного кочевника Ефима Манзадея[5], чтобы устроить его на ветеринарные курсы.
В зале заседаний министерства сельского хозяйства Андрей Владимирович увидел огромную, только что составленную физико-географическую карту России, на которой любимый его сердцу Печорский край и часть Северного Урала были закрашены блекло-серым цветом, что соответствовало тогдашним представлениям о «безжизненном Приполярье». Журавский с нетерпением ожидал, когда ему предоставят слово, и заранее приготовил красный шнур, температурные графики, диаграммы, фотографии, а также большой мешок с усть-цилемскими дарами.
— Уважаемые господа! — обратился он к переполненному залу. — Один великий мудрец сказал: «Всякая значительная истина, чтобы утвердиться в сознании людей, должна пройти три ступени развития. Первая: «Это так нелепо, что не стоит и обсуждать». Вторая: «Это шарлатанство, безнравственность, авантюризм», И, наконец, третья: «Да это давно уже всем известно»… Чтобы так не случилось, господа, позвольте исправить висящую перед вами карту.
Предчувствуя свару, зал весело загудел. Вся профессура из президиума с изумлением следила, как с помощью красного шнура Журавский отрезал большой кусок безжизненного пространства, воткнув в него зеленые флажки. Затем он развесил свои графики и диаграммы, раздал по рядам фотографии и наконец водрузил на кафедру почти пудовый кочан капусты, картофелину размером с голову младенца, внушительный кабачок и крупную морковь… Кто-то восхищенно воскликнул; «Откуда это чудо, сударь?»
— С 66-й параллели, — торжествующе улыбнулся Журавский. — Из тех самых мест, где, если верить карте, сплошная мерзлота и гибельные болота.
Агрономы России, собравшиеся из дальних и близких уделов государства, слушали его с почтительным и напряженным вниманием.
— За три года существования нашей станции посевы овощей в Печорском крае увеличились в девять раз, а картофеля — в восемнадцать! Мы первыми на Севере получили 200 пудов ячменя с гектара и 4500 пудов картофеля. Выписанный господином Соловьевым самый скороспелый сорт русского картофеля отстал от нашего, печорского, на две недели. От одной киевской фирмы, мы получили семена самых крупных греческих кабачков, предельная величина которых была помечена на конверте — 6–7 вершков. Посеянные в Усть-Цильме, они дали гигантские плоды длиной 12–14 вершков… Печорский ячмень, посеянный в умеренном поясе Северной Америки, дал две жатвы в течение одного лета… Несколько лет назад канадцы просили у архангельского губернатора семена шенкурской пшеницы, но тот заявил, что пшеница в нашем крае может существовать только в воспаленном воображении фанатичных одиночек. Я сам послал им эти семена и получил ответ: шенкурская пшеница в Канаде оказалась самой приспособленной, самой урожайной!
Оратор замолчал, припоминая, не забыл ли чего важного, и пошел к карте снимать красный шнур. Вслед ему катились аплодисменты.
— Господин Журавский, — окликнули его из президиума, — а что прикажете делать с вашей капустой?
— Щи, — сразу нашелся Андрей Владимирович под одобрительный смех зала.
Симпатизировавший Журавскому, но отнюдь не разделявший его биогеографических взглядов о «потеплении Севера», Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский добился для него приема у председателя Совета министров Столыпина. Журавский доказывал ему необходимость дальнейшей разведки печорских углей и ухтинской нефти, настаивал на строительстве железной дороги через Котлас к Обдорску (Салехарду), предлагал запретить продажу северных территорий иностранным концессионерам, так как сегодняшняя малоценность этих земель завтра может обернуться сказочными богатствами.
— Русские предприниматели если и являются на Печору, — с горечью говорил он первому министру России, — то непременно с наполеоновскими амбициями. Нефть, руда, уголь — это все нипочем. Им нужно по меньшей мере напасть на жилу алмазов, золота и серебра и при этом не где-нибудь в болоте, а на самом берегу Печоры, вблизи уездного центра и без каких-либо разведок и исследований… Считаю давно назревшим вопрос о постоянно действующей, многоцелевой экспедиции в глубине Большеземельской тундры и Северного Урала…
Кажется, фортуна наконец-то стала улыбаться Журавскому: он был утвержден в должности специалиста сельского хозяйства при департаменте земледелия, а вскоре получил назначение начальником Северо-Печорской экспедиции, на которую правительство ассигновало 50 тысяч рублей в течение первых двух лет работы. Никогда еще не возвращался он на Печору с ворохом таких добрых вестей!
Экспедиция, которую возглавил Журавский, приступила к разведке ископаемых богатств Северного Урала и Припечорья, к поискам новых земель для сельскохозяйственного использования и рациональных путей сообщения. Успехи Журавского в высших сферах произвели сильное впечатление на Матафтина, Кириллова и других местных воротил, и на какое-то время они прикусили языки.
Весну и лето экспедиция провела у кочевников, перебираясь от выселков к становищам и собирая цветковые растения, мхи, насекомых, образцы почв. Только по совокупности множества признаков, по сумме годовых температур и жизнедеятельности тундры, а главное — многолетними фенологическими наблюдениями можно было подтвердить гипотезу, которая возникла при виде хорейворского леса, остановившегося у порога Ледовитого океана: юг медленно, но неуклонно наступает на север, тайга теснит тундру, выбрасывая хвойные десанты, а ледяная броня океана постепенно отходит к полюсу.
На 309-й версте от устья Колвы, в зарослях дикой гречихи Никифор подобрал какие-то странные глиняные черепки со следами кабалистических знаков. Журавский уже видел такие прежде, но отбросил в сторону, как не заслуживающие внимания. Но теперь… теперь черепков было слишком много, чтобы не задуматься об их происхождении: ведь ни кочевники, ни зыряне глиняной посуды не держали.
Через несколько дней на песчаной косе им попались кремневые наконечники стрел, грубо обточенные каменные ножи, копья, скребки для выделки кож. Сомнений не было: здесь, в центре Большеземельской тундры, жит человек древнейшей культуры!..
Они перешли на Адзьву и там нашли еще девять самых северных в мире стоянок древнего человека. Это были находки высочайшей научной ценности!
По возвращении домой Журавский был срочно вызван в Архангельск на «особое совещание при его превосходительстве г-не губернаторе И. В. Сосновском». Пока шла экспедиция, тот проехался по Печоре, увидел «миражи больного воображения господина Журавского» — угрюмые берега с жалкими остовами елочек и, обработанный свитой недоброжелателей ученого, принял жестокое решение. Большинством голосов совещание постановило «дальнейшую деятельность Северо-Печорской экспедиции прекратить, так как затраты на шестилетнее исследование Печорского края не могут оправдаться возможными их результатами».
Андрей Владимирович бросился за помощью в Петербург, но Ученый комитет Главного управления земледелия оставил в силе архангельское постановление. Авторитетные ученые, группировавшиеся вокруг комитета, выразили недоверие исследованиям Журавского и всему Печорскому краю, еще раз подчеркнув живучесть гофмановских концепций. Не пожалел красок выступивший а печати приват-доцент Петербургского университета Питирим Сорокин, якобы заявивший от лица своих соплеменников — ижемских зырян, что «…нет почти исследователя, который, ознакомившись с нашим, вечно мерзлым Печорским краем, не поражался бы ложным уверениям и химерам господина Журавского. Благодаря тому, что для многих этот край терра инкогнита, ему даже удалась затея с опытными станциями».
Журавскому говорили:
— У вас, господин исследователь, слишком пылкое воображение. Оно восполняет вам недостаток наглядности…
— О какой наглядности вы говорите?! — как всегда, взрывался ученый. — Все мои доводы могут быть легко проверены… Лен, подсолнечник, кукуруза, цветная капуста, кольраби, выращенные на 66-й параллели, — разве это но аргументы? («А как насчет ананасов?» — раздавался издевательский голос.) Многолетние температурные графики, анализы почв, диаграммы роста урожайности — разве этого мало? А травы выше человеческого роста на линии Полярного круга? А раковины морских моллюсков, найденные на Тимане? А соленые озера Хайпудырской губы — разве это не доказательства постепенного отступания океана к полюсу?.. Вот вам, наконец, официальные источники: «Общедоступная энциклопедия всемирной географии» Э. Реклю (том 6, стр. 549), работы полярных исследователей Эрмана, Миддендорфа, Врангеля. Здесь данные об обмелении Ледовитого океана…
Все доводы наталкивались на прочную броню недоверия.
За крушением надежд, связанных с Северо-Печорской экспедицией, и непризнанием его научной гипотезы последовали крушения и в личной жизни. Вера Алексеевна Рогачева, жена Журавского, не выдержав злорадства мелочной среды, навсегда уехала из Усть-Цильмы, оставив его с тремя маленькими детьми… Одна беда потянула другую: из наследственных документов, которые так тщательно скрывали от него родственники в Петербурге, Андрей Владимирович случайно узнал, что он вовсе не дворянин, не сын генерала инженерных войск Владимира Ивановича Журавского, а просто подкидыш, которого взяли из сиротского приюта.
Не имея возможности заниматься исследованиями, ученый впал в тяжелую меланхолию. Ему, правда, шла зарплата старшего специалиста управления земледелия, за ним сохранялась должность заведующего сельскохозяйственной опытной станцией и звания действительных членов Географического и Русского вольно-экономического обществ, он пользовался прежним уважением и среди сотрудников, и среди угрюмых усть-цилемских старообрядцев, но, лишенный государственных субсидий, он не мог уже отправиться в длительную экспедицию, хотя от Никифора почти каждый месяц приходили напоминания.
И хотя на Царскосельской юбилейной выставке станцию наградили золотой медалью «За развитие овощеводства в арктической зоне», это было слабым утешением для Журавского и его помощников. Первый научный стационар в Приполярье, по существу, держался только на их энтузиазме. Ассигнования, как всегда, опаздывали, а того, что поступало в уездную казну, хватало лишь, чтобы залатать дыры в хозяйстве. Чтобы купить лес и выстроить новые здания для станции, коллектив единодушно отказался от зарплаты: жить стали «общим котлом». Выезжая по делам в Архангельск или Петербург, Журавский надевал свой единственный, ношеный-переношеный костюм с тщательно заглаженными заплатами, хотя его годовой оклад, соответствующий довольно высокому чиновному рангу, позволял купить сорок таких костюмов. Люди, не понимавшие его натуру, но искренне желавшие ему добра, нередко восклицали:
— Неужели эта вонючая дыра — предел твоих мечтаний, Андрей? Первооткрыватель целого хребта, месторождения каменного угля, обладатель золотой медали имени Пржевальского — да любая лаборатория сочтет за честь иметь такого сотрудника! А ты копаешься в земле, как навозный жук…
— «И мы когда-то, как Тиль-Тиль, неслись за Синей птицей, — смешком отвечал Андрей, цитируя сатириконовского поэта-пересмешника Сашу Черного. — Когда нам вставили фитиль — мы увлеклись синицей».
Журавский писал книгу «Печорский край — его формулы и проблемы», которую считал главным трудом своей жизни, венцом десятилетней исследовательской работы, готовил ее к изданию в Академии наук… Но обстановка на Печоре была неспокойной. Почуяв запах близкой наживы, к Ухте тянул руки нефтяной король Нобель. Через совладельца шведской фирмы «Стелла поляре» («стерва полярная», как называли ее рабочие) Королевская Академия наук зондировала почву для ведения разведки каменного угля в районе хребта Адак-Тальбей. Англичан привлекали рудные богатства Северного Урала, и через своего консула в Архангельске они закидывали удочку к Журавскому, обещая ему баснословную сумму, если он возглавит концессию. Но тот заявил, что в его лице они встретят самого непримиримого врага…
Государственной казне принадлежало 98,2 процента всей гигантской площади земель Архангельской губернии, и камергер Сосновский мечтал погреть руки на их распродаже. В «Своде законов Российской империи» он обнаружил забытую, но никем не отмененную статью, согласно которой государственные земли можно сдавать в аренду сроком на 99 лет, но обязательно гражданину губернии. Привыкший к неограниченной власти, он видел в этой статье удобную лазейку для собственного обогащения. Губернатор искал надежных финансовых тузов, ему нужны были широкие натуры, способные оперировать рудниками, железными дорогами, тысячными стадами оленей[6].
Нельзя сказать, что все это проходило незамеченным. До поры до времени губернатор удерживался у власти. Но когда столичная газета в 1912 году стала печатать хлесткие фельетоны о высокопоставленном хапуге-камергере и его предприимчивой супруге Любови Семеновне, губернатору не помогли даже личные связи с двором его императорского величества. И хотя статьи были подписаны псевдонимом, многие в губернии полагали, что это дело рук Журавского.
Изредка появляясь в Усть-Цильме, чиновник по крестьянским делам Петр Матафтин уже не ощущал в себе той властной силы, которая раньше вгоняла в трепет всех встречных. Его взгляд потерял былой гипнотический блеск, тело обрюзгло от бесконечного пьянства и праздности, но крупную свою голову он нес с прежним вызывающим достоинством. С некоторых пор «двойник императора» стал одиозной фигурой в уезде. Его за глаза называли пиратом и лихоимцем, о его поборах у кочевников рассказывали анекдоты. Однако Матафтин прочно сидел в должности, так же рыскал по тундрам, собирая «царский ясак», и пользовался расположением шефа жандармов генерал-майора Мочалова.
Примерно в это время на опытной станции появился новый делопроизводитель — Николай Задачин. Бегающие водянистые глазки и липкие руки, громкая и не очень связная речь как-то невольно оттолкнули от него большинство работников станции. Но в деловых качествах Задачина никто не сомневался. Он подкупил Журавского своим четким каллиграфическим почерком и тем бухгалтерским педантизмом, с каким раскладывал канцелярские бумаги по разным папкам с шелковыми тесемками, завязывая их аккуратными бантиками… Семен Калмыков, связавшись с мезенскими политссыльными, принес сообщение о том, что это известный провокатор, подсадная утка жандармского управления и что на его совести лежит убийство социал-демократа Белоусова. Журавский беспечно махнул рукой: слухи!.. Но последнюю неделю новый сотрудник проявлял явные признаки беспокойства: он забросил дела, все время смотрел в окно и нервно вздрагивал при внезапном появлении Журавского.
В воскресный полдень 15 августа 1914 года Андрей Владимирович вместе с друзьями возвращался с рыбалки. Впереди бежали его дети — Женя, Соня и Костик, и настроение у всех было самое прекрасное. Журавский нес удочку, сачки и большой букет полевых цветов. Подходя к жилому корпусу, он увидел сидящего у окна Задачина. Дети прошли на веранду, друзей окликнул кто-то из политссыльных, они остановились. А Журавский стал подниматься по крытой лестнице, ведущей на второй этаж…
— Андрей Владимирович, — шепотом позвал его Задачин, Он обернулся, увидел нацеленные ему в переносицу стволы охотничьего ружья, хотел спросить: «Что с вами, Николай?», но картечный выстрел его опередил…
Убийца забаррикадировал дверь и окно жилой комнаты и кричал оттуда:
— Зовите пристава, я убил его! Вместо того чтобы убить себя, я убил его…
Кто-то побежал за доктором, кто-то держал дверь, в которую колотились кулачки плачущих детей. Журавский умер мгновенно…
На вопрос пристава, почему он стрелял в человека, Задачин затравленно повторял:
— Свою жизнь спасал. Политссыльные вынесли мне смертный приговор[7].
Полицейский чиновник все это спрашивал исключительно для протокола: в его столе еще со вчерашнего дня лежала телеграмма, полученная от Мочалова: «Политссыльных к гробу Журавского не допускать».
Его похоронили в восьми верстах выше Усть-Цильмы, на крутом печорском берегу, среди белых известковых скал и розовых свечей иван-чая. На могилу лег огромный венок из цветов и спелых колосьев с надписью: «Добровольному ссыльному от политических ссыльных». А проходящие мимо пароходы салютовали долгими, раскатистыми гудками…
Журавский всю свою жизнь, в большом и малом, боролся за будущее преобразование Севера и боролся за это до конца. После него осталось более 400 статей и брошюр, посвященных биогеографии, ботанике, земледелию, энтомологии, этнографии и экономике огромного Печорского края, а также большой архив, часть которого не найдена до сих пор. Бесследно исчезла рукопись книги «Печорский край — его формулы и проблемы» (400 страниц, 32 главы), которую он считал итогом своей работы на Севере, исчезли коллекции и научная библиотека.
Поделиться книгой: