Помоги проекту - поделись книгой:
— Все хорошо! Все в порядке. Господь не оставит нас в трудную минуту…
Он исповедался и причастился на пасху, уповая на господа, моля со святой облаткой во рту, чтобы ниспослал хороший урожай, помог выиграть тяжбу, а его девочка чтобы вышла замуж и была счастлива.
И она, Аньезина, заслуживала такой родительской любви. Была доброй, ласковой, послушной. Когда ей показали из-за ограды жениха — это сделала одна дальняя родственница, — а мама шепнула: «Вот этот. Нравится?» — она зарделась и опустила голову:
— Да.
Потом, когда случилась беда и ей дали понять, что придется отказаться от дона Джакомино и посвятить себя богу, она снова опустила голову и сказала:
— Хорошо.
Это было на пасху, когда ее познакомили с ним, с этим славным молодым человеком. Она ждала его, уже почти знала. Ей запомнились бесконечные перешептывания подруг, неожиданные визиты в школу его родственников, отдельные недосказанные фразы матери. Ах, какое же это было счастье в то утро, когда мама передала ей, чтобы после окончания службы она спустилась в приемную! Как чудесно звучал орган! Какие ей рисовались видения в голубоватом дымке ладана, возносившем его аромат к самым хорам! Как трепетало ее сердце в ожидании! Все, что только излучало сияние, что отливало золотом или сверкало в лучах солнца, — все, казалось ей, вздрагивало при звуке шагов каждого входившего в церковь, словно ожидало, словно знало уже… Она навсегда запомнила, бедняжка, этот пасхальный день. И потом, спустя много лет, когда слушала веселый колокольный перезвон, плывущий над городом, ей всегда чудилось, что она видит заросший цветами садик, выглядывающих в окна подруг, слышит щебетание воробьев, оживленные голоса родных и знакомых, в ушах у нее что-то звенит, она волнуется, приходит в смятение, и тут возникает он, этот молодой человек с готовой улыбкой на лице, с прижатой к груди рукой и нежным взглядом, устремленным на нее, словно вопреки своему желанию, — он стоит среди своих родственников там, за порогом распахнутой двери…
Когда она вернулась из монастырской школы домой, родные устроили ей большой праздник, все родственники принимали в нем участие, и его близкие тоже. Как радовался в тот вечер папа! Неприятности и огорчения он держал при себе, бедняга. Гостям же велел подать сладости и мороженое, которые одному богу было известно, во что обошлись. Богу и ему! Никому больше. Не знали об этом ни девушка, для которой устраивался праздник, ни молодой человек, которого усадили рядом с ней. Если бы дон Джакомино догадался в тот момент, сколько неприятностей скрывается в этом доме, если б узнал, что обещанное ему приданое целиком зависит от того, каким будет урожай — плохим или хорошим, он взял бы свою шляпу и ушел, даже и не подумав больше изображать влюбленного.
И это было бы лучше. Потому что тогда она еще не полюбила всей душой этого молодого человека, как случилось это потом, после того, когда они стали видеться каждый день, — он приходил к ним, словно уже был членом семьи, словно и он не мог дня прожить без нее, садился рядом и столько всего нашептывал ей. Мама тоже была довольна, тоже ждала того часа, когда он обычно приходил, и сама наряжала свою дочку. Она сшила ей новое платье цвета голубки. Она причесала ее по моде — с пробором посередине. Тогда у нее были красивые каштановые волосы, которые так нравились ему. Он говорил, что было бы грешно остричь их и стать монахиней. Он говорил и о многих других вещах — с мамой и папой: о том, какое состояние выделит ему отец, как он собирается распорядиться приданым, которое ему обещали, как думает обставить дом, вести хозяйство, и обо всем прочем в том же духе. Мама жестом приказывала Аньезе внимательно слушать его и запоминать все, что он говорит, — ведь он же будет хозяином. Однажды он подарил ей красивые серьги и пожелал сам же продеть их в присутствии мамы. Какое это было время! Ах как это было хорошо, когда он сидел возле нее, когда она ждала его, думая о нем, вспоминая его слова, его голос, каждый его жест, даже едва заметный, и сердце ее было переполнено восторгом, а мысли заняты только им, когда она склонялась над шитьем рядом с мамой. Мама, казалось, заглядывала ей прямо в душу, молча, с любовью и заботой смотря на нее или же советуя, как лучше скроить платье или вышить наволочку, на которой голова ее дочери будет покоиться вместе с головой мужа. И девушка часто думала об этом же, склонив голову и густо заливаясь краской. Мама, казалось, читала эти приятные мысли в ее задумчиво-рассеянном взгляде и тоже радовалась, бедная старушка; не поднимая глаз от шитья, притворялась, будто не замечает, как молодой человек осторожно ищет дрожащую руку дочери, будто и не видит, как было в тот раз, когда, улучив минуту в суматохе, возникшей с приходом родственников, он вроде бы случайно столкнулся с девушкой в дверях и коснулся ее щеки. У них в гостях часто бывали родственники и подруги, все, кто разделял общую радость. В доме царила праздничная атмосфера. Она ощущалась во всем — мебель сверкала чистотой, повсюду возвышались горки белья, приходили и уходили портнихи и работницы, пели занятые делом мастерицы. Папа же так сиял от радости, что было просто трогательно смотреть на него. Обнимая дочь, он не всегда мог сдержать слезы.
— Да благословит тебя бог! — говорил он. — Да благословит тебя бог, доченька моя!
И руки у него дрожали, когда он ласкал свою Аньезе. И голосу своему он старался придать уверенность, чтобы даже глупцам было ясно, что совесть у него чиста и намерения самые честные. В праздник святого Джованни[57], когда весь город, сетуя на неурожай, проклинал и господа бога и всех святых, только у него одного хватило мужества сказать:
— Не так уж это и страшно. Могло быть хуже. Там, в Терреморте, у меня двадцать сальм земли под паром. Если прикинуть в среднем…. К тому же пришли хорошие новости из города, о тяжбе…
Но он говорил так только потому, что среди собравшихся на площади послушать музыку была и его дочь. Она сидела рядом с женихом в платье из дорогой, тонкой шерсти и шляпке, купленной в кредит. Она была такой счастливой, милая девочка, и ничего не подозревала, ничего не знала о том, что скрывал отец! Зато доктор Цурло смотрел на него глазами инквизитора, приставая с различными нескромными вопросами, от которых несчастного дона Базилио прошибал холодный пот:
— Так сколько, вы думаете, дадут з
Хорошо еще, что он не начал делиться своими опасениями с сыном. Разгоряченный музыкой и ароматами теплого летнего вечера, тот думал только о том, как бы совсем уж вскружить голову донне Аньезе.
Однако дон Джакомино тоже был неглуп. Да к тому же в небольшом городке обычно все на виду и рано или поздно чужие неприятности становятся известны всем. Бедный дон Базилио Арлотта, осаждаемый кредиторами, чувствовал себя как рыба на сковородке. Он находился в крайнем затруднении: нужно было покрывать судебные издержки, вносить налог за землю, платить за работу крестьянам. Он бросался за помощью то к одному, то к другому, всеми силами пытался выкарабкаться из трудного положения, устоять перед бурей, шагая навстречу ветру, и за все расплачивался сам. Когда же на уборке урожая он подхватил такую лихорадку, что очутился на волосок от смерти, — и это было бы для него лучшим выходом, — он только об одном и твердил в бреду:
— Дайте мне встать. Я не могу валяться в постели. Я должен идти. Должен найти… Я знаю! Знаю!..
И другие тоже все знали, и раньше всех дон Джакомино, сразу же охладевший к невесте настолько, что его приходилось теперь за уши тащить к ней. Донна Аньезе плакала целыми днями и ночами, и мать ее не знала, что и думать. Бедные женщины даже не подозревали, какая пропасть разверзлась перед ними, потому что дон Базилио все еще пытался, как говорится, сделать хорошую мину при плохой игре, лишь бы горе, убивавшее его, не омрачило их жизнь. Все-таки чем позже они узнают обо всем, тем меньше им придется страдать!..
Он ни словом не обмолвился о судебном исполнителе, явившемся конфисковать тот скромный урожай, который был получен в Терреморте. Он ничего не сказал об ужасной сцене с крестьянами, которые угрожали ему вилами, если он не заплатит им за работу. А жене, когда та принялась подметать амбар, готовя его для зерна, которое должны были привезти из Терреморте, заявил, что продал его на току. Когда же она спросила, где деньги, вырученные от продажи, он сказал, что их обещали отдать к рождеству.
— Завтра… Послезавтра… В конце месяца…
Несчастный всеми способами оттягивал время, придумывая разные нелепицы, в которые и сам почти что верил, настолько уже потерял голову.
— Вот когда начнется сбор винограда… Когда начнут собирать оливы…
А судебный исполнитель уже побывал и на винограднике, и на оливковой плантации. Наконец под рождество, когда женщины взяли обет поститься все девять дней, пока идет праздничная церковная служба, чтобы младенец Иисус помог устроить свадьбу без помех, бомба взорвалась.
В то утро в доме Арлотты пекли хлеб. Аньезе, сияющая, тоже собиралась испечь для дона Джакомино пирожные, которые ее научили делать в монастырской школе. Отщипывая время от времени кусочки сырого теста, он задумчиво смотрел, как она хлопочет, и просто так, лишь бы что-то сказать, неосторожно заметил, что руки у нее белее муки…
Он был тут же, на кухне, у печи, стоял в шляпе, совсем как свой человек в доме, когда появилась Меника, служанка, держа пучок хвороста, за которым выходила во двор.
— Синьора! Синьора! — в испуге позвала она.
Из прихожей доносился голос дона Базилио, который кого-то о чем-то умолял и заклинал. Синьора сразу же поспешила узнать, что случилось, и не возвратилась больше на кухню, забыв даже, что оставила дочь с доном Джакомино одну. Бедная девушка прижалась к жениху, словно почувствовала, что ей больше не остается ни надежды, ни утешения.
— Что случилось, дон Джакомино, ради бога!..
Ах, что с ней стало, когда она увидела, какое было лицо у ее отца! Такое бывает, наверное, только на смертном одре. Он шатался, словно пьяный. Метался из стороны в сторону, не сознавая, что делает, закрывал ставни и окна, не дай бог, прохожие увидят в его доме судебного исполнителя. Натолкнувшись на жениха дочери, дон Базилио очумело посмотрел на него и покрылся холодным потом. Он молитвенно сложил руки и хотел было что-то сказать, но не произнес ни слова. Тогда дон Джакомино молча принялся искать трость и плащ, делая вид, будто ни о чем не догадывается, — из вежливости, ну и чтобы избежать неприятной сцены.
— Извините… Я тут некстати… Мне очень жаль, — пробормотал он наконец.
Когда же дон Базилио, покрытый каплями холодного пота, бледный, как покойник, вздумал продолжать комедию, изображая спокойствие: «Но, дон Джакомино!.. Что вы!.. Я мигом все улажу!.. Пройдите, пожалуйста, вместе с женщинами в мою комнату…» — дон Джакомино остановился, посмотрел на него, зеленый от злости, и хотел было сказать: «Что за игру вы придумали! Кончим наконец эту комедию! Все знают, что вы разорены! И я только удивляюсь, видя, как вы пытаетесь обмануть порядочного человека…» Однако из осторожности промолчал. Нет, не жалость удержала его. Не вид Аньезины, упавшей в обморок, не слезы матери, с дрожью в голосе умолявшей его: «Дон Джакомино… Сын мой!..» И лишь бы выпутаться из затруднительного положения, он проговорил, что уходит ненадолго и тут же вернется.
— Мне очень жаль. Но я не могу, просто никак не могу! Я ненадолго и сразу вернусь.
Вместо него появился доктор Цурло, чтобы вернуть подарки, которые были получены от невесты: бархатную шапку и вышитые туфли. С видом благородного отца и добродушного ворчуна, изображая крайнее огорчение, он пробормотал по поручению сына:
— Мне очень жаль!.. Я так этого хотел! Но вы тут ни при чем, донна Аньезина!.. С вашими достоинствами вы найдете другого жениха…
И даже ласково, по-отечески, потрепал ее по щечке, благосклонно улыбаясь.
Когда же увидел, что девушка покачнулась, побелев как полотно, он даже слезы утер платочком и вздохнул:
— Какое несчастье, дочь моя!.. Не сердитесь, что я вас так называю! Я уже считал вас своей дочерью!.. Какое это горе для меня…
Вот так и стало ясно бедной донне Аньезе, что ее призвание — быть монахиней. Капеллан монастыря приводил ее в пример другим послушницам, новеньким, которые колебались, когда нужно было дать торжественный обет:
— Посмотрите на сестру Аньезе Арлотту! Берите с нее пример, ибо она хорошо знает, что значит жить в миру. Там один лишь обман и притворство. Кто кого первым обманет. Одно на устах, и совсем другое в мыслях. И что остается после всех тревог и волнений? Горстка праха! Vanitas vanitatum![58]
Вот так потихоньку бедняжка совсем отрешилась от мирской жизни и даже полюбила алтарь, за которым ей было поручено ухаживать, привязалась к исповеднику, который вел ее по пути спасения, привыкла к своему углу в спальне, где уже столько лет стояла ее кровать, к своему месту, которое занимала на хорах и в трапезной, к звону колокола, который регулировал все ее занятия, неизменно повторяющиеся, притерпелась к кушаньям, которые однообразно чередовались в зависимости от дня недели, в один и тот же час, в одной и той же миске. Весь мир ее был ограничен нависавшим над каменной оградой сада карнизом дома напротив, краешком холма, видневшимся из окна, да поворотом дорожки, что вела к монастырской приемной. О времени дня и года всегда можно было догадаться по тому, как низко опускалось солнце на карниз дома напротив, зеленым или желтым был краешек холма, бродили ли куры по дорожке или толпились возле курятника. Хорошо знакомы были и голоса соседей. А когда уехала ткачиха, что жила напротив церквушки, это стало целым событием, потому что прекратился по утрам стук чесальной машины. Сестра Аньезе не успокоилась, пока не разузнала у пономаря, куда и по какой причине уехала эта женщина.
Не то чтобы ей хотелось посплетничать, а просто из любопытства, особенно с тех пор, как она стала плохо слышать. Все мы, в конце концов, из одного теста сделаны, и мирская жизнь потихоньку, упрямо проникала и сюда — с наставлениями исповедника, с болтовней пономаря, с разговорами родственников, приходивших в приемную, с перебранками монахинь и интригами, которые возобновлялись каждый раз, когда предстояло переизбрать на должности на очередные три года. Ох, тогда!..
Тогда сестра Габриелла, обычно само высокомерие, становилась кроткой, словно пасхальная овечка. А сестра Мария Фаустина уже за неделю натягивала на свое лицо нежнейшую улыбку. Монахини без конца шушукались друг с другом, о чем-то договаривались и в свободные часы, и трудясь на кухне, где готовили сладости и пирожные к праздникам, на пасху и на рождество. А сестре Аньезе делать этого не приходилось, потому что у нее не было ни сахара, ни муки, ни денег, чтобы купить их, ни родственников, которым надо было бы послать в подарок сладости. Ее мать, добрая душа, давно уже скончалась. Умер и дон Базилио, хотя дожил в горести до преклонных лет, потому что господь послал ему это испытание в земной жизни, оставила этот мир и старая милосердная тетушка, которая дала ей сто двадцать унций, чтобы донна Аньезе могла постричься в монахини. Мир их душе, всем, всем, и дону Джакомино тоже — он умер, оставив много детей, которые похоронили его в церкви Санта Мария дельи Анджели. Да свершится воля господня! К сестре Аньезе, бедной старушке, господь был милостив. На шесть унций в год из тетушкиных денег да при том, что ее кормили в монастыре — меньше чем на тридцать чентезимо в день, — она могла кое-как содержать себя, прачку и прислужницу, без которой не в силах была обойтись из-за своих болезней. Она экономила даже на двух парах обуви и новой рясе, которые полагались ей каждый год. Продавала свою порцию орехов и миндаля, которые не могла есть. Из двух яиц съедала только одно, а другое делила между прислужницей и прачкой. Она даже пристроила спиртовку на столе возле своей миски, чтобы, добавив воды, прокипятить суп, тогда его становилось побольше и хватало обеим женщинам, которые всегда были голодны как волки. Сама же она питалась святым духом, бедная старушка. Терпя такие лишения, она кое-как перебивалась и даже еще умудрялась при этом выкраивать деньги на кофе с печеньем исповеднику каждое утро.
Конечно, ей тоже хотелось бы подержать пастырский посох хотя бы однажды за столько лет. Но эту должность всегда отдавали тем монахиням, которые умели ловко плести интриги и у которых была поддержка родственников, там, в миру. Делать нечего, она молчала и благодарила божественное провидение. Чего ей, в сущности, не хватало, слава богу? В то время как там, в миру, столько было разных горестей! Своим добрым примером и такими же добрыми, хорошими словами она утешала тех новеньких послушниц, которых в монастырь тянули буквально за волосы, без призвания. Одна из них, невоспитанная деревенская девчонка, однажды так прямо и заявила ей:
— Знаете, что я вам скажу? Мое призвание — выйти замуж за дона Пеппино Бертолу, любым способом!
Луиджи Капуана
ССОРА С ПАТРИАРХОМ
Всякий раз, когда ему напоминали о святом Джузеппе, кавалер Флорестано, хоть был он человеком верующим и набожным, кривил нос и пожимал плечами: он уважал его как патриарха среди святых и возможного отца Иисуса Христа, но он не желал больше иметь с ним ничего общего, совершенно ничего!
В самом деле, святой Джузеппе не слишком-то хорошо обошелся с ним. И если в пылу справедливого негодования кавалер вышвырнул с балкона изображение этого святого с красивой седой бородой, держащего поросшую листвой палку и младенца Иисуса, трогающего его ручкой за подбородок, если девятнадцатого марта, в день праздника святого, захлопнул дверь перед ним, а заодно и перед маленькой мадонной и младенцем Иисусом, хотя четыре года подряд приглашал их в дом и угощал этих бедняков, что изображали святых, а потом уносили с собой еды на два месяца, и притом еще смиренно прислуживал им за столом, словно это были настоящие святые, сошедшие по случаю праздника из рая, — так, будем справедливы, кто же виноват? Нет, святой Джузеппе нехорошо обошелся с ним! Разрыв был полный и окончательный! Слишком жестоко насмеялся над ним этот патриарх. Кавалер, человек весьма кроткий и терпеливый, в конце концов послал его, хоть он и святой, ко всем чертям!
Взять, к примеру, эту историю с мнимой беременностью его жены! Кто просил патриарха творить это чудо? Тем более теперь, когда кавалер и его супруга уже совсем смирились — они умрут без наследников. И дальние родственники разделят между собой все их добро, земли, дома, мебель, скот, потому что ведь не заберешь все это с собой на тот свет. И вдруг у его супруги стал округляться живот. А потом начались головокружения, появилась тошнота и все другие признаки беременности. Вот и грудь набухла, и из сосков выступило прежде времени молоко. Невероятное дело!
— Патриарх творит вам чудо! — сказал духовник.
Но кавалер при все своем почтении к великому святому, прежде чем поверить в чудо, все же решил проконсультироваться у врачей. Потому что и в самом деле настоящим чудом было бы появление этого ребеночка, который развивался в старом чреве уже тучной и дряхлой супруги его, когда этого меньше всего ожидали. И врачи не могли поверить своим глазам и рукам:
— Симптомы бесспорны!
С тех пор кавалер был на седьмом небе от счастья. И ходил повсюду — в кафе, аптеки, клубы, рассказывая о радостном событии, жестикулируя своими тощими ручками, дергаясь худым и хилым тельцем, державшимся лишь на растертых с сахаром желтках и ломтиках бисквита — единственной пище, которую принимал его бедный желудок.
Люди качали головами и смеялись ему прямо в лицо:
— Посмотрим, что будет через девять месяцев!
Он возмущался таким неверием. И готов был едва ли не силой тащить их к себе домой, чтобы они сами посмотрели и пощупали.
Супруга его с утра до вечера полулежала в кресле, обложившись для большего удобства подушками, и, довольная необычностью своего положения, в ответ на одни и те же восклицания только слегка улыбалась с ленцой тучной женщины, хотя и преждевременно, как счастливая мать.
Кавалер тогда же велел дону Паоло, сумасшедшему, написать у него в доме красивый образ патриарха, и это стоило ему более пятидесяти лир, если считать полотно, краски, обед и завтрак художнику; а тот, действительно сумасшедший, еще и его с женой едва не свел с ума своим упрямым желанием жениться на всех попадавшихся ему на глаза женщинах.
Но картина получилась просто прекрасная, хотя писал ее сумасшедший! И в этом тоже сказывалось благорасположение патриарха!
Картину повесили на стену в спальне под небольшим балдахином из красного шелка, который хорошо оттенял позолоченную раму. Все девять месяцев перед нею днем и ночью горела масляная лампадка. И все девять месяцев подряд вся семья, то есть кавалер, его жена, теща и старая служанка, каждый вечер, опустившись на колени, читала розарий[59] и литании[60], благодаря святого и умиляясь ласковому взгляду, который, казалось, обращал к ним патриарх из-под нимба, держа поросшую листвой палку, в то время как младенец Иисус, сидя голеньким у него на руках, ласково трогал его подбородок пухленькой ручкой.
— Ах, досточтимый патриарх, как достойно отблагодарить тебя?
Кавалер повторял это каждый вечер, укладываясь в постель и глядя, прежде чем уснуть, на изображение святого, который, похоже, улыбался и кивал ему, словно живой!
Между тем комнаты заполнились пеленками, простынками, кружевными чепчиками, рубашечками, которые супруга его велела шить соседским девушкам, и ей все казалось, что их приготовлено мало. Кавалер, когда все было сшито, выстирано и выглажено, сам, своими руками, бережно, словно это были святые мощи, разложил их там и тут — на кровать, на кресла, на столики, так что вся спальня сияла белизной под взглядами патриарха, благословлявшего из своей рамы все эти пеленки, простынки, чепчики и рубашечки, как будто он был доволен своим творением, которому предназначалась вся эта белизна!
И добрые соседи были приглашены посмотреть, и подруги были уведомлены, что все готово. Недоставало только младенца… мальчика или девочки.
— Это будет мальчик, вот увидишь! — повторял кавалер жене. — Не станет же патриарх делать доброе дело наполовину — это будет мальчик, вот увидишь! Нам нужен наследник по мужской линии!
И на радостях окрыленные супруги дали обет приглашать патриарха каждый год в день его праздника на пышную трапезу, выбрав трех соседских бедняков — старика, девочку и мальчика, которые изобразят святого Джузеппе, мадонну и младенца Иисуса. И долго спорили между собой, кого позовут, как устроят обед и какие подарки приготовят этим беднякам во славу чудотворного патриарха, в благодарность за сыночка, что должен родиться вскоре на радость их дому, в утешение их сердец!
Однако девять месяцев прошли, но никто так и не родился, не было даже выкидыша. А живот старой синьоры оставался вздутым, как и прежде, грудь набухшей, и соски мокли от молока.
— Что это значит? Болезнь, а не беременность? Возможно ли такое?
Велико было изумление кавалера, но разочарование — еще больше! Супруги подождали еще месяц, обольщаясь надеждой на настоящее чудо, из-за которого, быть может, и продолжалась беременность, — разве не всемогущ патриарх? Потом, разочарованные, они спрятали поглубже, в самый дальний сундук, всю эту гору детского белья, которое было теперь ни к чему, и умолкли, опечаленные, словно своими руками похоронили столь желанного ребеночка на дне этого глубокого сундука из резного ореха. И кавалер, серьезный и торжественный, с укором посмотрев на святого, с презрением задул перед его носом масляную лампадку и с тех пор больше ни разу не зажигал ее, — тот не заслуживал этого!
— Кто просил его творить чудо? Зачем так насмехаться над нами?
И он сердился на него до конца марта.
Но по мере того как приближался праздник святого, вера кавалера в него вновь воскресала.
Хоть патриарх и не сдержал свое обещание, все равно было бы нехорошо не выполнить свой обет — устроить трапезу для бедняков во славу его! Он не пожелал дать сына кавалеру? Кавалер постарается снискать милость самого Иисуса Христа — для себя и своей семьи. Со святыми не шутят! Кроме того, разве врачи не сказали, что жена вылечилась от этой загадочной болезни, похожей на беременность? Может быть, это и было чудо, которое сотворил патриарх!
Вот уже два месяца дядюшка Пино Куддируни[61] отращивал себе седую бороду, чтобы лучше представить патриарха в доме кавалера, и уже примерял тунику и плащ из голубого муслина, которые наденет по этому случаю и которые тот заказал для него так же, как и одежду для маленькой мадонны и младенца Иисуса.
Вот уже восемь дней, как великолепный барашек-кастрат, специально выращенный среди быков и предназначенный для святой трапезы, был перевезен из деревни в город, чтобы пожирнее откормить его. И кавалер, слыша, как тот блеет в хлеву, где его держали на привязи, чтобы не убежал, обращался к образу патриарха и говорил:
— Патриарх, это ваш кастрат блеет! Это для вашего праздника! Его специально откармливали!
Можно было подумать, будто он попросил патриарха: «Патриарх, закрутите ему веревку вокруг шеи за три дня до праздника, чтобы кастрат сдох от удушья и мясо было бы испорчено!..»
А это тоже разве не насмешка? Не знал разве патриарх, что кастрат этот предназначался беднякам? Почему же он допустил, чтобы тот сдох, закрутившись веревкой, за три дня до праздника? И мясо было испорчено!
Этот сдохший кастрат не только расстроил все планы кавалера, но вынудил пойти на другие расходы, чтобы поправить положение. Таким образом, считая приданое для младенца и кастрата, которого пришлось заменить другим барашком, патриарх обошелся ему довольно дорого.
— Посмотрим, что будет на следующий год!
Кавалер, человек добрый, горячо веривший в добрые помыслы всех святых, и в особенности патриарха, уж никак не ожидал еще чего-либо подобного.
Тем более что на этот раз он решил превзойти самого себя и, готовя трапезу, тратил деньги, как Цезарь, заказывая у монахинь из Старого монастыря сладости и мороженое. Он даже заполучил княжеского повара, который притащил целую батарею разной кухонной утвари для выпечки пудинга, для фритюра, для жаркого, словно обед готовили для супрефекта! Но патриарх-то, конечно, поважнее. Обед только предназначался беднякам, но устраивался в его честь, а он заслуживал совсем другого, ох, совсем другого!
В этом году святой Джузеппе в голубой тунике и плаще приклеил себе ватную бороду. И маленькая мадонна тоже была готова — на голове венец из позолоченной бумаги, грудь увешана золотыми цепочками и прикрепленными к ткани серьгами, она важно прохаживалась в этом своем белом покрывале, спускавшемся до пят. И младенец Иисус в легкой белой накидке, в венце из позолоченной бумаги пробовал благословлять двумя пальчиками правой руки. На празднично накрытом столе среди рассыпанных по нему цветов и букетов сверкали стаканы, бутылки, ножи, серебряные приборы. А на комоде желтели огромные круглые крендели из крупчатки: самый большой — для святого Джузеппе и два поменьше — для маленькой мадонны и младенца Иисуса. Мастро Нунцио и другие музыканты уже настраивали скрипки, а священник тем временем натягивал в углу сутану, собираясь благословить всех и вся во имя господа бога.
И знаете, что тут надумал устроить патриарх? Он спустил с лестницы тетушку Антонию, старую служанку, которая спешила к монахиням за сладостями и мороженым! Поднялась суматоха, крики, а когда отнесли ее наверх, то оказалось, что у нее сломана нога и она лежит в постели, куда ее положили, будто мертвая!
Выходит, патриарх это нарочно подстроил, чтобы испортить ему праздник?
Кавалер чуть не выругался. Впоследствии он и не сомневался, что какое-то ругательство у него все-таки вырвалось, только он этого, наверное, не заметил!
Кавалер был потрясен! Ему казалось, что все это сон!
Но это могли быть и козни дьявола, чтобы испытать его терпение!
Вечером, укладываясь спать, кавалер сказал жене:
— Посмотрим, что будет на следующий год!
Поделиться книгой: