Кен засучил рукава своей белоснежной рубашки и потрогал пальцем острие мощного чустовского ножа (нож был специальный). Что-то пошептал, воздев глаза к небу.

- Он что, молится, что ли? - удивилась я.

- Так положено, - сказал Сим-Сим. - Попросить души поднебесных баранов, которых уже слопали, чтобы они не отвергли душу вот этого. И у самого барашка - прощения. Чтобы не обижался.

Кен ловко опрокинул барана, наступил на него ногой и полоснул по горлу ножом. И тут же выругался, не успев отскочить. Кровь брызнула на его белые замшевые туфли...

Вскоре освежеванная тушка висела на дереве: Кен снял шкуру, как чулок, молниеносно.

Но это я уже плохо видела: меня замутило.

Баранину эту я есть не стала. Не смогла. Кен сам стряпал бешбармак: что-то из теста и мяса в чугунном котле, на костре, чтобы с дымком.

...Словом, взгляд, которым он меня изучал теперь, в кабинете Сим-Сима, мне был очень даже знаком. Похоже, он был совсем не против, чтобы и у меня брызнуло. Из горла.

Мне на миг стало морозно от этих узких, темных, как деготь, странно внимательных глаз.

Очень страшно.

Как будто я переступила какую-то черту, за которой уже не будет пощады. По крайней мере, прощения.

Возможно, это была игра моего смятенного воображения. Кен, возможно, валял дурака, изображая своего отдаленного предка. Тогда, с этим бараном В общем-то он был джентльмен. Цивилизованный.

Окультуренный. Канта цитировал. А в смысле этикета мог потрясти и королевский двор...

- Ну и ну!.. - покачал он головой, улыбаясь. - У вас очень своеобразное чувство юмора, Лизавета...

- Какое есть.

- Могли бы и предупредить. Что к чему. И что почем, - вскинул он бровь. - Я бы себе голову не морочил. Насколько я еще могу соображать, пределы любезного нам отечества вы покидать не намерены?

- Наш дом - Россия! - с гордостью заявила я. - Опять же дел теперь выше крыши. Национальную идею ищут. Как же без меня? Сами говорите, я теперь не хухры-мухры, я теперь Туманская... Не фамилия, а фирма! Знак! Который держать надо в блеске и сиянии! Во имя грядущих поколений, между прочим...

- В каком смысле? - не понял он.

- А вот в этом самом! - Я встала из кресла и похлопала себя по пузу. Думаете, Сим-Сима нету? А он - есть! Будет! Вот здесь. Главный и новый Туманский. А может, Туманская. Только вот на крестины я вас, извините, не приглашаю. Мы уж теперь как-нибудь сами! Сами мы!

Я понимала, что срываюсь, перехожу на крик. Но меня потрясало, как легко и быстро он пришел в себя, замкнулся в непробиваемую броню и снова стал обычным, снисходительно-ироничным и улыбчивым. И снова смотрел на меня как бы с недосягаемой высоты, сочувственно и чуточку презрительно.

- Примите мои поздравления! - Он склонил голову. - Успели, значит? Ребеночка ждете? Ну и исполняйте предписанное Аллахом. А остальное-то при чем? Вы что, всерьез полагаете, что для меня эти бумажки что-нибудь значат? Все можно подвергнуть сомнению, оспорить и опровергнуть. Для меня это удар исподтишка. Подлый удар. И если бы вы дали себе труд хотя бы немного разобраться в том, откуда взялись, есть и пошли Туманские, вы бы всюду обнаружили меня! Почти все их удачные комбинации - мои! Это я почти пятнадцать лет волоку ярмо, пашу и засеваю их финансовые пажити! Думаю, что вы, извините уж за откровенность, были просто ослеплены Семеном. С женщинами у него это всегда получалось лихо. Если бы не его жена, да и в общем-то я, он бы пропрыгал и дальше, как кузнечик, обаятельный, веселый и пустой. Ему все всегда прощалось. Его всерьез никогда не было. Это вы можете понять?

- С чего ж тогда эта самая Нина в койку к нему запрыгнула? А не к вам? - глядя ему в глаза, спросила я.

Попала точно, в самое больное. Он даже щекой дернул. Но тут же улыбнулся:

- Как это говорится? Пути орла в небе, на скале и к сердцу женщины неведомы... Лучше обратимся к вам, Лизавета. Вам кажется - это легко? Не просто присутствовать и обозначать фамильное участие в делах, а просчитывать, думать, решать? Сим-Сим вас, конечно, натаскивал, но всерьез вы ничего не знаете. И пока будете узнавать - вас просто сметут. Раздавят. Пожуют и выплюнут.

- Но она-то - могла? Сама мела будь здоров! Давила, жевала и поплевывала!

- Бросьте! Таких, как Нина, одна на миллион... Раз в сто лет рождаются! Исключение, которое лишь подчеркивает правило.

- Вы считаете, я дура?

- Вы женщина. Что в принципе одно и то же. - Он перевел дух. - Одной вам не вытянуть. Без меня.

- Вы мне предлагаете руку и сердце, Тимур Хакимович? - хохотнула я.

- Не юродствуйте, Лиза, - поморщился он. - Я просто не могу допустить, чтобы все то, чем я жил, кошке под хвост! Я вам предлагаю мои мозги, мой опыт, мои связи, в конце концов! Да и мое имя кое-что значит. Там, куда вас и близко не подпустят, что бы вы из себя ни изображали и как ни старались... Никто вас не знает, Лиза. Вообще кто вы? Провинциальная аферисточка, с сомнительным прошлым, удачно, как вы сами изволили выражаться, запрыгнувшая в нужную койку в нужный момент... Ну и радуйтесь жизни! Тем более есть на что! А будет еще больше! Куда вы лезете-то? Во имя чего?

- Ну вы прямо отец родной! Прямо папашечка... - съязвила я.

- Зачем вы так? - Он оскорбленно пожал плечами, поднялся и подкинул пару чурбаков в камин. Его очки багрово блеснули.

- Это вы его убили, Кен? - спросила я. Его лицо застыло и стало каким-то сонным.

- Или, как это называется, "заказали"?

- По-моему, вам обоим надо обратиться к услугам Авербаха! Благо он еще здесь, - сказал он зло.

- Кому еще?

- Кузьме Михайлычу... Бред какой-то! Какой-то мой звонок! Какому-то водиле! Это не просто нелепо - это оскорбительно! Я понятия не имею, как Семен прокручивал свои делишки и с кем контачил! Не там ищете, милая, не там! Впрочем, я понимаю ваше состояние, какие-то странности! Не каждая перенесла бы все это так стоически.

- Пожалел волк кобылу... - начала я.

В этот момент в кабинет вошел Чичерюкин. На вытянутых руках он почтительно нес меховое пальто Кена. Только что ножкой не шаркнул, подойдя к нему.

- Медицина уже упаковалась, Тимур Хакимович. Да и вам, кажется, пора? Путь неблизкий, темень и все такое...

Кен молча надел пальто. Сунул в карман сигареты и зажигалку. Плеснул в стакан вина, посмаковал. Угрюмо взглянул на Чичерюкина.

- Да-а. Прошляпили вы Туманского! Не стыдно? Чего уж теперь-то? Задним числом?

- Числа, они и есть числа, - ответствовал Чичерюкин не без печали. Задние ли, передние... Где тьма-тьмущая, а где, может, еще свет пробьется? В предбудущей действительности?

- Ну-ну. Желаю успехов, - сказал Кен. - Вам, Лизавета Юрьевна, также. Во имя продолжения рода.

- За цветочки спасибо. И за конфетки...

- Не стоит благодарности!

Он окинул взглядом кабинет и вздохнул:

- М-да... Сколько тут говорено, думано, выпито! Пожалуй, мне тут уже не бывать?

- Думаю, нет смысла, - сказала я.

- Выходит - война?

- А почему бы и нет?

- Напрасно. Ох как напрасно!..

Он покачал головой, поправил свадебное фото на камине. И, шаркая по-старчески ногами, пошел из кабинета.

Когда пнул дверь в предбанник, я поняла, что там что-то произошло. Так и есть. Его охранник стоял лицом к стене, его удерживал за плечи наш Костик, с красной, как бурак, обозленной физией. Похоже, пришлый бобик пытался не пустить Чичерюкина в кабинет.

- Нас здесь не поняли, Митя... - сказал ему Кен.

Костик пошел их провожать.

Мы с Чичерюкиным наблюдали из окна, как они убирались с территории. Впереди микроавтобус, за ним черный "бьюик" Кена. Вечер был по-весеннему сиреневым и прозрачным. Красные огни стоп-сигналов тревожно светили, удаляясь.

Я только теперь поняла, чего мне стоил весь этот спектакль. Я была мокрая, как мышь, и чувствовала, как холодный пот струйками течет между лопаток.

- Как прослушка? Все слышали? - спросила я Михайлыча.

- Симфония!..

- Это он Сим-Сима... Это - он, - через силу выговорила я.

- Думаю, это только начало.

- Он, оказывается, такой страшный!

- Обиженные всегда такие. А ты еще и добавила. Плюнула, можно сказать, в протянутую руку. Не поняла, значит.

- А может быть, стоило понять, а? Жила бы себе припеваючи. Дивиденд стригла. Бирюльками обвесилась. Зимой бы в Австралию укатывала, когда там жарынь. На кенгуру смотреть, акул на Большом рифе подводно бить. Или куда-нибудь в Кению бегемотов кормить. Или на карнавал в Рио сиськами трясти. А то в Париж! Я же в этом занюханном Париже не бывала. Элга носом поводит, мол, все там в собачьем дерьме, а мне бы на той Пляс Пигали хотя бы разок дермецо нюхнуть! Чем я хуже Викентьевны?

Я порола эту ерундовину, заводясь все пуще и пуще. Я хорошо себя знала. Мне всегда хотелось туда, куда ходу нет. Чем непрошибаемей стена, тем мощнее мой напор. Уж, кажется, рога обломаны, но - башкой вперед. И куда кривая вывезет.

Послать бы в задницу этого Главного Кукольника, сорваться с его поводков, чтобы точно знать: что бы ни случилось, это по моей воле, по моему хотению. Хоть мордой об стол, но сама!

Словом, после Кена я была на пределе. А тут еще и Гаша добавила. Михайлычу не очень понравилось, что я, как натянутая струна, вот-вот лопну, и он унес ноги. Я выключила освещение в кабинете, чтобы не резало будто песком засыпанные глаза, и села в кресло Сим-Сима. Под столом ногой наткнулась на игрушку Гришуньки - японского электронного робота. Видно, он его оставил, когда они в последний раз тут играли с Туманским.

Робот был беспощадно ободран, от него остался только металлопластмассовый скелетик. Я включила его. Оказалось, он все-таки работал. Скрежеща, робот пошагал по столешнице, ворочая башкой со светящимися глазами, вращая колесиками внутри прозрачного тулова и "паля" искрами из ствола, выдвинувшегося откуда-то из пуза.

Я гоняла его туда-сюда и думала, что я тоже ободранная, как эта игрушка, и от меня так же мало что осталось.

И тут заявилась Гаша. Поджав губы, проворчала:

- Чего сидишь, как сычиха, впотьмах?

- Отстань...

- Плесни-ка мне чего-ничего сладенького, - покосилась она на бутылки.

- Сама управляйся.

Гаша откинула платок на плечи, обнюхала бутылки, выбрала самую фигуристую, налила рюмочку и, перекрестясь, хлопнула.

- Ох, грехи наши тяжкие, - выпив, забормотала она. - Кого нету, так светлая память. А живому жить! Как эта штука называется? Зелененькая?

- Шартрез.

- Вкусная наливочка. Под такую и вдоветь негорько. Это какой-нибудь трудящей бедолаге самогонкой горе заливать, а для богачек - сладость этакая.. С крепостью!

- Не подъезжай. Говори, что надо.

- Как жизнь жить планируете, мадам?

- Тебя не забуду, не боись, - сказала я. - Куплю тебе что хочешь. Корову хочешь? Или парочку? У вашей Зорьки не вымя - одно название! Ты Элге скажи, пару телочек из той же Голландии притаранят. С родословной, как у графинь. Молоком зальют. Со сметаной.

- Графини с наших кормов сдохнут. А главное, Лизка, нам чужого не надо. Тем более ворованного.

- Это в каком смысле?

- А во всех смыслах! Ты чего на чужое губы раскатала, девка? Твое это все? Твоим горбом нажито? По совести это или как?

- Интересное кино! - Мне стало любопытно, к чему это она меня заводит. - Между прочим, у нас семья состоялась. Почти что. Что ни говори, а я мужняя. А с Туманским жить - тоже работа была! О-го-го!

- Всей твоей работы, Лизавета, было ноги выше головы задирать, между прочим, с большим для организма удовольствием. А для этого университетов кончать не надо. И твоей заслуги тут никакой. Ты с судьбой в подкидного дурачка сыграла. Это она тебе кобелюку с деньгой в виде козырного туза подсунула! А что не собственным горбом, в поту и трудах, а с игры взято, туда и сгинет! Вот скажи, откуда это все у них взялось? Что они, Туманские эти, землю пахали? Или, как дед твой Иннокентий Панкратыч, по научности всю жизнь мозги вывихивали? Дед мозгами ворочал, а ничего, кроме радикулита и книжек, не нажил. Кто они такие? С чего это им все - хоромины, иностранные машины, коньяк с лимоном и холуев мильон? И почетное звание - хозяйва!

- Гашка, Гашка! - попыталась я охладить ее пыл. - Что тебе до этого? Ну сумели. Поняли правила бизнеса. Коммерция имеет свои сложнейшие законы.

- Я один закон понимаю, - заводилась она, - чтобы тут прибавилось, там отнять надо! А жулик, он и есть жулик, как его ни назови! Это ж они, между прочим, и лично меня облапошили, нас с Ефимом! Из рубля подтирку для задницы сделали. Из пенсии насмешку даже для побирушек. Да еще и издеваются, кругом ор идет, что по радио, что по телику, - свободная, мол, ты, Агриппина Ивановна! Делай свой бизнес! Живи - не хочу! А моего бизнесу - сотки мои клятые, с картошкой и капустой! Сдохли бы без них давно уж... Это в мои-то годы опять раком стоять, по грядкам ползать, колорада давить, а потом мудровать, за сколько я смогу молодую картошечку на вокзале толкнуть. У меня теперь башка, как вон этот компьютер! Сколько менту отстегнуть, чтобы с места не шуганул, сколько Бориске-гундосому с ихней рэкетирской бандой, сколько на хлеб и табак останется, на электричество. Коли за него задолжаю - провода обрежут к чертовой матери, и ни одной серии в Плетениху больше не передадут!..

- Совершенно с вами согласная, Агриппина Ивановна. Не жизнь, а мука! Только Туманские тут при чем?

- Все они при чем! Шманские-Туманские, мэрские, думские, московские! И ты из меня недоразвитую дурочку не делай! Развили, слава богу!

- Тогда, Глаша, чего ты ждешь? Марш-марш вперед, рабочий народ! Хочешь, я тебе красный флаг сошью с кистями! Слава богу, в зоне на машинке строчить научили. Только я тебя на штурм Бастилии одну не отпущу!

- "Бастилия?" Чего это?

- Ну пусть мэрия! Я согласная. Мы эту Щеколдиниху вверх ногами и на фонарь. Чтобы знала, падла, как Басаргиных обижать! И войдем мы с тобой в освобожденный дедов сад, попьем воды из свободного нашего колодца и водрузим над нашим бывшим домом светлое знамя труда!

- Издеваешься?!

Гаша вдруг заплакала. Голова ее тряслась.

- Лизка-а-а, Лизка-а-а! Мне ж страшно за тебя! Не твое все это... Ты ж дура полная! Бьют тебя, бьют, а тебе все мало. Отступись, а? Ну не будет тебе удачи! Ты ж не они, ты ж другая. Ведь закрутят, опять посодют, у них хитрожопости не на таких, как ты, хватит! Ты ж на край ступаешь! Мало тебе тех пуль, думаешь, на тебя не отлито? Ну не в крови, так в говне утопят! Отдай ты им все! Ему!

- Кому это?

- Да азиату этому! Думаешь, я совсем ничего не чую? Он глаз уже на все положил. Даже эта самая твоя новая подруга жизни Карловна - чухна или, может, финка? - и та не выдержала, проговорилася... Даже ей - страх!

Я в который уже раз удивилась Гаше. Что-что, а чутье на опасность именно для меня у нее было отработано, как у овчарки. И если даже Элга поджимает хвост, хотя и бодрится, то что-то про Кена я еще недопонимаю. А вслух сказала: