Мне казалось, что это не просто новый, будто еще пахнущий свежей краской домина, а громадное океанское судно, такой товаропассажирский лайнер вроде «Титаника», он лишь на немного задержался у причала и вот-вот плавно начнет отваливать и уйдет в дальнее и конечно же необычайно интересное плавание…

Внутри по местному радио для посетителей беспрерывно читались лекции об устройстве магазина. Пока я в полном восторге пересекала залитый мягким, уютным, чуть-чуть золотистым светом первый этаж, поднималась по бесшумным эскалаторам и лестницам все выше и выше (управленческие службы были под самой крышей), ощущение корабля, отправившегося в плавание, только укреплялось. Это был совершенно автономный, особенный мир. Работа здесь шла круглосуточно, менялись только вахты. Для ремонта и приборки помещения закрывались для посторонних по точному графику на считанные часы, как отсеки. Отфильтрованный кондиционерами чуть-чуть увлажненный мягкий воздух прогонялся вентиляцией по этажам, как по палубам и каютам. Гораздо ниже ватерлинии, то есть в придонных подземельях, было свое мощное машинное отделение, грузовые трюмы и склады, куда совершенно свободно въезжали на разгрузку целые автопоезда. А оттуда на грузовых лифтах на верхние торговые палубы подавали все, что требовалось. В недрах были свои цеха по обработке, разделке, фасовке мяса и рыбы и превращению их в полуфабрикаты. Там же был и громадный камбуз, где готовились бесплатные обеды для персонала. Вахты и бригады насыщались посменно, тоже по графику, частично в столовке в подземелье, частично еда подавалась в судках в небольшие едальни, которые были на каждом этаже.

У эскалатора теснились шушукающиеся девчонки, вроде меня заявившиеся по объявлению. Когда нас набралось с десяток, симпатичный парнишечка в потрясной зеленой униформе комбинезонного типа (младший менеджер-консультант, как явствовало из пласткарты на кармане) повел нас по маркету. Нам сразу же показали учебный класс в мансарде выше офиса, где стояли две точно такие же компьютерно-электронные кассы, что и в торговых залах, и где учат всем торговым премудростям и даже читают краткий курс по началам рекламы, маркетингу и основам психологии покупателя.

Потом парнишка завел нас в какой-то офисный предбанник перед кабинетом и заставил заполнять анкеты. Сказал, что теперь будут смотреть нашу внешность.

Насчет этого я была абсолютно спокойна и спросила его шепотом:

— А кто тут самый главный хозяин? Он тоже примет участие в отборе?

— Очень вы ему нужны, метелки! — ухмыльнулся парень. — Его никто и не видел никогда. Он в своей Греции живет. Финиками закусывает. И не один он, их там целая компания. Даже немец есть. Этот наезжал с инспекцией. Только до бога далеко, а у нас тут своя королева. Вот к ней вас и поведу…

Парнишке, которого звали Гена Кондратюк, я приглянулась, и он начал намекать, как бы встретиться. Я никогда никому ничего не обещаю, но тут сделала глазки. Всегда выгодно иметь знакомого, который знает все уставы в монастыре, куда ты лезешь. Из предбанника офиса на уровень выше вела мраморная лестница с медными перилами, которая упиралась в белую дверь с табличкой «Гендиректор». Гена собрал анкеты, унес за дверь и выглянул оттуда почти через час, когда все девчонки уже дошли от ожидания.

— Прошу вас! Проходите, — сказал он.

Кабинет был здоровенный, с ковром на паркете и красивым гобеленом на стене, верхнее освещение было выключено, горела только рабочая лампа над столом, и в ее свете курился табачный дым. За столом сидела крупная женщина в обычной непрезентабельной и даже грязноватой торговой куртке, смолила беломорину и протирала платочком очки с толстыми стеклами. Ее было много, этой тетки, этакая оплывшая грузная бегемотиха, с плоским широким загривком, в серых седых кудельках, с прозрачно-ситцевыми глазками.

Гендиректорша рассматривала нас, выстроившихся в ряд перед ее столом, без особого интереса. Скользнула глазками и ухмыльнулась:

— Господи, откуда вы только беретесь, кривоногие?

Девахи кривоногими отнюдь не были, но возражать не осмелились.

Тетка полистала папку с нашими анкетами, помечая что-то карандашиком.

— Я генеральный директор этой шарашки, — представилась она. — Мерцалова Лидия Львовна. Всяких слов насчет того, что каждая из вас должна проникнуться и понять, как ей, возможно, повезет, говорить не буду. Информация к размышлению: сотни таких же писюх толкутся на улице и в подворотнях и занимаются черт знает чем, а мы вам даем шанс! Запомните! Я тут вам и царь, и бог, и воинский начальник… При первом намеке на воровство — вон! При первом намеке на употребление наркоты или выпивки — вон! За неряшливость в одежде и внешнем виде — вон! Никаких идиотских побрякушек, клипсов, колец в ноздре и всякого такого! Косметика — в пределах скромного наива. От вас должно нести юностью, весной и здоровьем. Такие школьницы-простушки. Теперь по порядку: вас всех прокачают на тестах наши аналитики, по результатам собеседования опытные специалисты определят, полные вы дуры или в мозгах хоть что-то шевелится. Каждая пройдет полную медкомиссию. Если кто беременная — сразу вон… В дальнейшем в случае беременности — тоже вон! Мы ваших шпротов кормить не обязаны, здесь не богадельня! Ну, более подробный инструктаж вам предстоит… Но то, что я тут на вас трачу мое драгоценное время, еще не значит, что вы будете приняты!

Мы обалдело молчали. Мерцалова орала так, словно мы уже были в чем-то виновны.

— И последнее… — вновь заговорила она, отпив чаю из стакана в массивном подстаканнике. — То, что вы тут нарисовали в анкетах, ничего не значит. У нас теперь есть ваши адреса, номера телефонов… У нас своя мощная служба безопасности, которая проверит ваши данные и выяснит, много ли вранья. В смысле биографий, приводов, судимостей и прочего… В течение двух недель вы получите извещение о том, что можете явиться на испытания. Или не получите ничего. Сообщать каждой о том, что она не подходит, мы не обязаны… Свободны!

Не скажу, чтобы я сразу заколыхалась в сомнениях, и, если бы не младший менеджер Генка Кондратюк, я бы, наверное, все-таки пробивалась в этот храм цивилизованной торговли. Я уже просто млела от удовольствия, предвкушая, как потрясу Полину, в скором времени заявившись домой в зеленой форме, с оранжевым жилетиком и пилоточкой и фирменным знаком на груди. Если честно, Генка меня просто спас.

Он отловил меня у выхода из маркета, уже переодетый в обычные куртку и брюки, и сказал:

— Слушай, чернявенькая, есть разговор… Просто жалко мне тебя, понимаешь? Давно из школы?

— Не очень!

— Оно и видно! У меня знакомая такая же… Еле отвадил ее! Господи, и откуда вы только беретесь, кретинки непуганые! Красиво ей тут…

У него было хорошее простецкое лицо с румянцем на пухловатых щеках и серьезными глазами, и я каким-то чутьем уловила, что он и впрямь хочет мне помочь. Знакомство могло стать полезным для моей будущей карьеры в супермаркете, и я согласилась:

— Если тащить на какую-нибудь хату не будешь, отчего же не потрепаться?

Мы присели за столик в какой-то тротуарной точке неподалеку от супермаркета, Генка взял пиво, мне поставил пепси и вазочку пломбира.

— Ты видела, сколько у нас понатыкано телекамер наблюдения? А зачем — соображаешь?

Верно, этих коробочек с глазками было в магазине много и всюду. Над каждым прилавком, над кассами, входами и выходами. Оказалось, под недреманным оком целой службы, сидящей где-то за центральным пультом, находится все и вся. Считается, что это защита от магазинных воров, но все нацелено на наблюдение за персоналом. Треп за прилавком строго воспрещен, даже в ночную смену, когда в торговом зале никого из покупателей не бывает. Всю смену положено стоять и не присаживаться. И не дай господь прилечь грудью на прилавок, когда ноги немеют! Или огрызнуться на какую-нибудь корову, которая никак не может выбрать, что ей взять — готовые телячьи отбивные, принесенные из цеха полуфабрикатов, или парную говядину. Даже если этого не засекает старшая по смене или бригадирша, все равно каждое отступление от правил фиксируется с пульта.

Зарплату выдают по-западному, каждую неделю, в конвертиках. Но почти каждая из младших продавщиц-стажеров постоянно обнаруживает в нем желтый бланк штрафа. За что тебя греют, не указывается. Но если ты такая любопытная, можешь подняться к менеджеру по трудовым конфликтам, и он объяснит за что и даже видеозапись прокрутит, на которой ты треплешься с каким-нибудь парнишкой из покупателей, в носу ковыряешь, причесываешься или маникюришься втихаря или трескаешь что-то, присев на корточки, чтобы никто не видел.

Я Генку не перебивала, видела, что ему и самому, кажется, у них достается.

— Вот сообрази, глупенькая, — продолжал он, — зачем тут такой мощный учебный центр, такое количество инструкторов и почему прием и отбор новых девчонок идет почти беспрерывно? В одну трубу вливается, в другую выливается… Как в задачке с бассейном? Не понимаешь?

— Кому-то так выгодней? Начальникам?

Контракт с каждой такой же нетерпеливой дурехой, как и я, заключается только временный — не более чем на два месяца, после чего он может быть продлен, но может и аннулироваться. Это означает, что ты не прошла испытательный срок. Ну и под зад — и за ворота…

Поначалу девчонки от всего тащутся, им здесь все нравится — и бесплатная кормежка, и красивая форма, почти как у стюардесс, и то, что каждый день начинается с веселого приветствия по громкой связи всему экипажу и пожелания счастливого дня. Гордясь тем, что уже принадлежат раскрученной и именитой фирме с иноземным и отечественным капиталом, юницы выкладываются, пуп рвут и стараются изо всех силенок, как никогда бы не стала выкладываться все повидавшая, знающая себе цену, расчетливая торгашка в возрасте. Но очень скоро каждая из молоденьких дурочек начинала понимать, что от обещанной большой зарплаты на руки капают копейки и от нее реально ни фига не остается, что и за форму и за питание идут вычеты и что, несмотря на все эти фирменные флаги и стяги, гимны во славу и прочую шумно-пеструю труху, ее просто беспощадно отжимают. Но тут как раз и объявляют, что в ее услугах более не нуждаются.

Следующая!

И этих следующих уже вагон и маленькая тележка. Молоденьких, тупо-восторженных и визжащих от удовольствия: «Ох, Зин, глянь, как мне идет эта пи-лоточка!»

— Рви когти, подруга! Пока не поздно, — посоветовал мне Генка. — Отожмут тебя, как тряпку, ноги вытрут — и с приветом! Это галера каторжная… Двести человек гребут, с десяток едут…

— А ты почему не рвешь?

— А я пока из тех, кто едет, — ухмыльнулся он.

— За какие заслуги?

— Ну все-таки в Плехановке учился, пока за академическую неуспеваемость не вышибли, — пояснил он.

— Что-то ты темнишь…

— Ладно… Мерцалова Лидия Львовна, которая вас просматривала, — моя бабушка. Так что я под ее мохнатой лапой отсиживаюсь…

Потом, конечно, выяснилось, что за всей этой заботой о моей юной судьбе стоит элементарный клей. Мне пришлось дать ему номер телефона, один раз он меня сводил в цирк на Цветном, раз на дискотеку в Олимпийском. Но когда начал лезть лапами куда не надо, я его отшила. И он не особенно возникал, потому что у него таких, как я, был целый супермаркет, и каждая мечтала подцепить бабушкина внука.

Однако я ему до сих пор благодарна за то, что он меня вовремя удержал от пополнения рядов тружениц супермаркета.

Замкнулись мы с ним снова, когда я уже освоилась на ярмарке, совершенно случайно.

Галилей, как всегда, проявил свою удивительную информированность и как-то сказал мне, что, по его сведениям, склад в супермаркете затарился не находящими сбыта в центре рыбными консервами, и один знакомый ему человечек втихаря распихивает их на реализацию по мелким торговым точкам. Очень выгодно, между прочим.

Знакомым человечком оказался Геннадий Кондратюк. Я его с трудом отыскала в самых глубинных подземельях под супермаркетом, и на этот раз он был не в зеленой форме, а в робе из грубой парусины. Теперь он заведовал огромным складом исключительно консервного направления, и стеллажи и поддоны в его хозяйстве ломились от жестянок с зеленым горошком, немецкой ветчиной и чилийскими анчоусами.

Полной недотепой в торговых делишках я уже не была и сразу поняла, что, несмотря на то, что Генка лишился своей менеджерской отполированности и опущен в недра торгового дома, в действительности это было вознесение к сияющим вершинам финансового процветания и полного благополучия. За этим, безусловно, стояла его бабулька. Судя по всему, Лидия Львовна Мерцалова, отдрессированная в системе прежнего соцторга, четко соображала, что у нас в торговле все еще рулит делами тот, кто владеет ключами от товарных закромов. Так что внучка она внедрила в нужное место. Похоже, что у этой сверхруководящей дамы, которой полностью доверяли иностранные партнеры и отечественные деляги, был тот же комплекс, что и у моей Клавки. Не тащить она уже просто не могла. Ей было мало тех денег, что ей платили как гендиректрисе, всех этих бонусов и дивидендов, и она по-прежнему предпочитала примитивную левую наличку. Может быть, старость к ней уже подошла слишком близко и она уже чуяла, что ее вот-вот турнут?

Во всяком случае, я сразу поняла, что, несмотря на всю электронику и охрану, у них организована мощная система нелегальной откачки товара из закромов маркета и сплавления его налево под предлогом истечения сроков хранения, списания по невостребованности или порче.

Конечно, я была только одной из десятков, если не сотен, тихих клиентов. Собственно говоря, Генка от меня этого и не скрывал. От вопросов, откуда он знает Галилея, Кондратюк уклонился. И с ходу взял быка за рога:

— Деньги с собой? Учти на будущее: у нас ничего в долг. Бабки на бочку — и ты меня не видела, я тебя — тем более…

Мы пошли по сыроватому и гулкому бетонному подземелью с грузовыми лифтами, автопогрузчиком, пандусом для заезда грузовиков с товарами, и я кое-что отобрала для своей лавки. Цена была даже ниже оптовой, сертификаты были в полном порядке, но я не знала, как пойдут консервы на ярмарке, осторожничала и взяла на пробу немного: несколько картонок с португальскими сардинами, анчоусы и копченую сельдь в жестянках по три кило. Кажется, канадскую, из Галифакса.

Генка организовал все мгновенно, даже транспорт — японский грузовичок из их гаража. Больше всего меня насмешило то, что загружали его не грузчики, а сами охранники из штата супермаркета, в формах, фирменных головных уборах, с радиостанциями на поясах. У него тут все было схвачено.

Думаю, что зарубежным совладельцам торгового дома такая растащиловка и в самом страшном сне не снилась.

Генка стал мне изредка звонить уже напрямую, без всяких Галилеев, но я к нему заруливала за товаром редко. Я оказалась права, мой ярмарочный покупатель в основном был прост, как ржаной хлеб, непонятные деликатесы в ярких жестянках, да еще с иноземными этикетками его пугали, потрясной вкусноты маринованному в красном вине кальмару с каких-нибудь Галапагосов или французским моллюскам в уксусе он предпочитал сельдь отечественную, с ржавинкой, из деревянной бочки да воблюху под пивко. В общем, что-то родное и близкое.

Но все это было потом, а после того, как я благополучно унесла из супермаркета ноги, я задумалась всерьез: а что дальше?

Глава 6

ИЩИТЕ И ОБРЯЩЕТЕ…

Однажды меня занесло на незнакомую окраину, очень далеко от нашего дома, и я впервые увидела этот самый глиняный пустырь, заборы и ворота, первый ряд поставленных на землю контейнеров и кучку загорелых работяг, которые врывали столбы и крыли шифером киоски и павильончики будущей ярмарки.

Я, поколебавшись, запустила руку в припрятанные откупные, присмотрела сдававшийся в аренду вольным торговцам совершенно новенький пустующий павильончик, заставила кое-что перестроить, быстренько оформила аренду и права на торговлю и обзавелась всеми бумагами. Это было нечто более надежное, чем просто деньги. Барбосам Терлецкого будет отнять это труднее, чем баксы.

Конечно, ни о какой рыбе я поначалу не думала. Нацелилась на крупы, включая гречку, которая тогда была в хорошей цене. Но первая операция случилась как раз с рыбкой. Я очень удачно перехватила за Окружной фуру из Керчи с партией прекрасной копченой тарани, редкостным балыком из черноморской акулы — катрана, свежими консервами из азовского бычка-песчаника в томате, произведенными на артельном рыбзаводике в какой-то Маме Русской, вблизи Керчи. С товаром у прокаленных солнцем мужиков были большие сложности, на прибыток в Москву их послали такие же рыбачки, и в торговых хитростях они не петрили. К тому же везли они груз нерастаможенно, по сути, контрабандно, потому что ехали в Россию не по территории Украины до сухопутной границы, а втихаря переправили фуру на левой барже через Керченский пролив на российскую Тамань и дальше пошли колесить не по главным трассам, а по проселкам. Правда, это ни в коей мере не спасало их от дорожно-ментовской обираловки. Москвы они боялись, наслушавшись историй про крутых, которые перехватывают фуры на дальних подступах к столичным рынкам и заставляют продавать товар целиком за назначенную цену. А главное, они опасались за артельный КамАЗ, купленный по случаю у татар под Симферополем и недооформленный.

Навел на них меня не кто иной, как Галилей, естественно слупив приличные комиссионные. Он тоже тогда только-только объявился на торжище, но, в отличие от меня, уже все и всех знал. Точку, которую он мне указал, я нашла легко, рыбаки стояли табором в чистом поле под Бронницами, разбили палатку, еду варили на костре и от тоски пили сухое домашнее винцо.

Меня они слушали недоверчиво, по их мнению, я была соплячка, не слишком похожая на деловую бабу, но, в конце концов, сыграли свою роль хрустящие зеленые аргументы, и они согласились. С машиной они в Москву соваться отказались наотрез, и я перевезла весь товар за пару дней на нанятом пикапчике.

Если бы не эта фура, я могла бы заняться чем-то почище, чем рыба, с которой к тому же полно мороки, потому что она могла проскочить законные сроки годности да и просто протухнуть. Приходилось спешно учиться определять «на язык» крепость и соленость тузлука из бочек с сельдью; с одного взгляда понимать, что присоленная семга, выдававшаяся за живо-выловленную, в действительности обработана уже, отметавшей икру и снулой; по смазанности этикеток и блеклости надписей на фирменных упаковках якобы исландского филе океанского окуня видеть, что это чистый фальшак, сработанный какими-то подпольщиками из мусорной рыбы где-нибудь в Гданьске или Риге. Мне пришлось постигать все хитрости рыбной нарезки в фабричной вакуумной упаковке, на которую шел частенько совершенно потерявший свежесть, прогорклый товар; по цвету жабер и глаз «свежачка» узнавать, действительно ли рыба выловлена недавно или ее просто искусно разморозили и опрыснули химическими эссенциями для свежего, почти укропного, приятного аромата.

Случались дни, когда я, умотавшись до бесчувствия, сидела в своей лавочке и тупо завидовала соседкам по ярмарке, занимавшимся кофе или кондитерскими товарами. А иногда вспоминала, как в детстве отец мне пел: «Кукареку, кукареку! Пошла курица в аптеку! Дайте пудры и духов для приманки петухов!», думала, что если бы мне пришлось начинать все сначала, то я бы ударила по парфюмерии, торговала бы фирменными духами, лосьонами и мылом. Аптечное дело было опасным, прежде всего оттого, что имело отношение к наркоте, всем этим «колесам», «кислотке» и иной дури, за которую любой ополоумевший от ломки юный придурок мог и убить.

Впрочем, рыба оказалась поначалу делом на удивление прибыльным, я быстро восполнила в заначке то, что позаимствовала на раскрутку, когда приходилось отстегивать всем этим ярмарочным сосунам, от санинспектора до главного электрика, который мог отключить в лавке освещение и холодильник в любой момент.

Аварийный резерв позволял чувствовать себя независимой и сильной, давал мне ощущение той веселой наглости, что сопровождает каждую наваристую сделку, и мои партнеры точно унюхивали, что я надежна и мне можно сбрасывать товар на реализацию даже без предоплаты, под честное слово.

Терлецкий вел себя прилично, во всяком случае, здоровался вежливо, без подковырок, но видела я его очень редко, на бегу, и иногда мне казалось, что он здесь уже и не живет.

Хотя, если честно, пару раз он заставил меня удивиться. Как-то под Новый год я обнаружила под дверью здоровенную заказную корзину, украшенную свежей хвоей, лентами и игрушечным Санта-Клаусом, державшим визитку Терлецкого в красных игрушечных рукавичках, В корзине был роскошный рождественский набор с шоколадом и марципанами в больших фигуристых коробках, с французским шампанским и номерной бутылкой настоящего «Порто». Еще я обнаружила микроскопический флакончик очень редких духов «Леди Ди». Были и цветы, яркие и жесткие, явно из тропиков, похожие на перья из хвоста попугая. Я изобразила негодование, завелась и хотела отнести подарки назад и оставить их под дверью Терлецких, но тетя Полина решительно воспротивилась.

— Еще чего, Машка! Облапошил кого-нибудь, коммерсант хренов! С него не убудет! Похоже, он за тобой ухаживает или, как вы выражаетесь, под тебя клинья бьет. Ты как думаешь?

— Умоется… — буркнула я.

В другой раз он позвонил и сказал, что к нему в офис доставили билеты на Ростроповича, но всем эти виолончели по фигу, и если я хочу, то могу сходить одна или с подругой.

— Или с другом… — помолчав, добавил он небрежно, но было ясно, что ему интересно, признаю ли я, что друг имеется в наличии.

Я просто попросила, чтобы Терлецкий больше не звонил.

Друг, тот самый спец по гольфу, был, но недолго. Он, конечно, ни о чем не догадывался, но на нем я проверила, не отвратилась ли от мужчин после Терлецкого. С этим оказалось все более или менее в порядке, но разбежались мы как-то незаметно, без видимых причин, просто он был постоянно занят в своем клубе и на тусовках, у меня дел было невпроворот, и все погасло само собой. Теперь я была ничья девица, правда, никаких неудобств по этому поводу совершенно не испытывала.

Глава 7

УЧИТЕЛЯ И УРОКИ

Я не очень верила, что Катя на следующее же утро после нашей встречи выйдет на работу ко мне в лавку. Ей, как и мне, проснуться надо было в полшестого, а к такому каторжному режиму даже я привыкала не одну неделю.

День начинался как-то тускло и сонно, я с трудом вынула себя из-под одеяла. Отец спал, но завтрак для меня, оладышки с пенками от варенья, уже был готов. Варенье было разлито по трехлитровым банкам, которые стояли на полу.

Москва громадна, и если на «Динамо» сумеречный рассвет был сухим, то в районе ярмарки лупил непроглядный сплошной дождь, вовсе не похожий на короткий ливень. Горело еще ночное освещение, было необыкновенно безлюдно, как на стадионе перед футбольным матчем. Потоки грязной воды стекали с асфальта, и возле конечной станции метро лишь две самые отчаянные бабки обречено мокли, прикрыв лучок-чесночок с прочими петрушками пленочными полотнищами и закутавшись в них сами.

Рагозина терпеливо ждала меня возле лавки, в прозрачном дождевике с капюшоном, с чемоданчиком в руках. Меня порадовало, что она такая исполнительная и старательная.

Мы открыли лавку, вошли внутрь и переоделись. Я в свою голубую форменку с пилоткой, она же извлекла из чемоданчика аккуратный, хорошо наглаженный рабочий халат с карманчиками и — что меня удивило — мягкие тапочки почти без каблука. «Выходит, запомнила, что весь день на шпильках не простоишь», — подумала я. Но оказалось, что тапочки ее заставила взять мать, Нина Васильевна.

На мою форменную одежку Катерина смотрела с завистью, но второго комплекта у меня не было, прежний уволокла Клавдия, да и на Рагозиной ее халат висел бы как на шесте. Я сказала, чтобы Катя дала размеры, материал у меня остался, а тетка на даче спецуру сварганит в момент.

Я поставила кофе, протерла залапанное Клавдией зеркало. Рагозина тем временем очень внимательно рассматривала лавку, как бы примеряла ее на себя.

Я разлила кофе по чашкам.

— Ну что, Кать… С чего лекцию начнем? Как стать молодой миллиардершей, торгуя вразвес килькой пряного посола?

— Минуточку. — Она даже не улыбнулась. Серьезно-напряженная, как на экзамене, вынула из чемоданчика толстую тетрадку, ручку. — Извини, Маша, но я всегда все фиксирую… Привыкла!

Ну прямо первокурсница перед профессоршей.

— Ладно, — произнесла я, сдерживая смех. — Начинаем с погодного фактора.

— Погодного? А… понятнее можно?

— Дождь чешет без продыху, — пояснила я. — Замечаешь?

— А еще яснее?

По-моему, она начинала злиться, но по ней это было не заметно.

— Торгаши — как рыбаки или летчики, а также труженики сельского хозяйства, которые пашут! У нас тоже одно из главных условий успеха — погодный фактор! До настоящего осеннего паскудства еще, конечно, далеко, — закуривая, сообщила я. — Но, в общем, сама увидишь, сегодня торговли не будет. Мимозы, а не люди! Без сводки погоды из дому и носа не высунут. А вообще — запоминай! Самые наваристые дни — суббота и воскресенье. Но бывает, и с вечера в пятницу народишку подваливает… После воскресенья идет откат, но в понедельник и вторник еще концы с концами свести можно. А вот среда-четверг — деньки завальные! Все больше старухи шмыгают, им все равно делать нечего. Берут на копейку, а торгу на миллион! Но в такой дождь и они по домам свои ревматизмы греют…

— Не торопи! Я все знать должна… Раз уж влипла….

«Влипла? Во что-то нечистое, что ль? Могла бы и помолчать. Хотя бы из уважения к трудовому народу в моем лице», — подумала я удивленно.

— Слушай дальше, — уже раздраженнее продолжала я. — Главное для нас с тобой — касса! Аппаратик видишь? Смотри на кнопочки. Я сейчас по нолям выбью, для примера… Видишь, чек вылезает? Положено его покупателю отдать, в знак того, что акт купли-продажи произведен. Все суммы фиксируются и в копиях остаются. Для чего? А для обираловки! Эти людоеды из налоговой инспекции чуть что — и лицензию на гербовой бумаге, что вон там в рамочке висит, снимут, и разрешение на торговлю отберут,.. Если по-крупному химичишь, то и тебя прихватят — тут штрафами не отделаешься, могут вообще дело прихлопнуть, всучат волчий билет, да еще в черный компьютер занесут… Это раньше лафа была, никто ни с кого ничего не спрашивал, давали, как баранам, шерстью обрасти, чтобы государству было что стричь. Все равно, конечно, стригли, без этого тут ни чихнуть, ни пукнуть не дают. Свои — те, что рынок держат. Главное — не вляпаться на налоге с продаж, это четыре процента, то есть с каждого рубля четыре копейки отдай. Потом еще налог на добавленную стоимость, двадцать процентов. В общем, каждый тугрик из прибылей должен быть засвечен, понимаешь? Ну ладно, когда вместе суммы считать сядем — поймешь… Вот это вот — моя личная амбарная книга. Что бы кто ни купил, хоть хвост от селедки, записывай сюда и сумму тоже заноси… Вот тут я держу паспорта на каждую крупную партию товара, сертификаты качества… Это чтобы каждый москвич оставался у нас с тобой не травленый, а, наоборот, здоровенький…

Дождь все шел и шел, монотонно шелестя по крыше. С железного ставня, поднятого над торговым окном, стекала и пробрызгивала в помещение вода. За воротами на карусели включили радиомузыку, редкие покупатели в дождевиках и под зонтиками шлепали безразлично куда-то мимо, а Рагозина, посапывая, конспектировала то, что я ей растолковывала. И я не без горделивой усмешки думала о том, что мне-то никто всерьез ничего не объяснял, до всего почти приходилось доходить своим умом. Я, к примеру, долгое время не могла запомнить, чем отличается зубатка свежемороженая с головой, что сейчас мирненько лежит в витрине-холодильнике, от зубатки глубокой заморозки, в брикетах и без головы, которую я держу отдельно.

Мне вся эта писанина надоела.

— Ты что, это все в самом деле зубрить собираешься?

— Конечно… Ты не беспокойся, Корноухова. Я никогда ничего не забываю!

В том, что она никогда ничего не забывает, все продумывает, все аккуратненько раскладывает по полочкам и ничего не делает лишнего, мне еще предстояло убедиться, но в то утро я просто отобрала у нее тетрадку, выдвинула Рагозину к прилавку и сказала: