Жизнь на краю земли

«Другие особи, — продолжает Филипп, — предпочитают бесконечные блестящие каскады прыжков. Выпрыгивание (англичане называют такие прыжки словом breaching) состоит в следующем. Пробыв несколько секунд под водой, кит на бешеной скорости устремляется к поверхности, метеором прорывает толщу воды, взмывает как можно выше в воздух и потом падает с оглушительным шумом на бок, на живот или на спину, вздымая пену. Иногда кит так разгоняется, что даже отрывается от воды на один-два метра. Существуют разные объяснения выпрыгивания китов. Одни считают, что таким способом кит избавляется от паразитов, от слишком крепко прицепившихся прилипал* или налипших водорослей. Другие же утверждают, что это своеобразный способ проглотить пищу, так как у кита сравнительно узкий пищевод. И так далее. Все это не слишком убедительно. Однако я совершенно уверен, что между скоростью ветра и количеством выпрыгивающих китов (следовало бы сказать „играющих китов“: чем сильнее ветер, тем оживленнее и охотнее они резвятся) существует прямая связь — на этот счет у меня накопилось достаточно наблюдений со времени нашего приезда сюда. Можно предположить, что ветер создает помехи в работе сонара* китов, особенно на мелководье; и, плавая и общаясь друг с другом, им приходится больше полагаться на зрение и чаще прибегать к языку жестов — движениям и позам, чем обычно. Но нередко киты резвятся и без всякого основания…»

Окружающие нас киты, не занятые парусным спортом или прыжками, со страстью предаются lobtailing, что с английского можно перевести как «стояние на голове». Эта игра выглядит так: кит буквально втыкается в воду вниз головой, так что над волнами торчит только хвост. Некоторое время кит мерно покачивает хвостовыми лопастями, а затем страшным ударом обрушивает их на воду — настоящий пушечный выстрел. Смысл lobtailing тоже пока не разгадан. Во всяком случае, эта поза не является ни сигналом опасности, ни угрозой, как считалось раньше. Мелвилл дал поэтическое объяснение такого поведения китов, и, вероятно, он был ближе к истине. Вот что он писал в «Моби Дике»: «Чем больше я думаю о могучем китовом хвосте, тем горше я сетую на свое неумение живописать его. Подчас ему свойственны жесты, которых не постыдилась бы и человеческая рука, хотя значение их остается неразгаданным.»

Солнечные блики играют на широкой черной спине гладкого кита, отдыхающего на поверхности воды. Еще есть китобои, которые осмеливаются вонзать гарпуны в этих великолепных и безобидных животных.

В большом стаде эти таинственные жесты бывают порой настолько очевидны, что китоловы, как я слышал, считают их сродни масонским знакам; они полагают, что таким способом кит вполне сознательно беседует с внешним миром[4].

Парусные гонки, прыжки и стояние на голове — не единственные игры, которыми киты позволили нам любоваться в заливе. В действительности игр очень много, самых разных видов, а их правила зависят от личного «вдохновения». Некоторые киты обожают отдаться на волю волн и, лежа на боку, помахивать над водой грудным плавником — «рукой», как бы надолго прощаясь. Другие устраивают великолепные катания на волнах. Третьи весело вращаются в воде, или плавают кругами, или мчатся прямиком друг на друга, чтобы в последний момент благополучно разминуться. Развлечениям нет конца.

Миролюбивые киты

(Отрывки из «Дневника» Филиппа, середина октября)

«Пока наши зодиаки в очередной раз бесшумно дрейфуют к китам в заливе Сан-Хосе, я вспоминаю всех огромных китообразных, которых мне приходилось гладить своими руками в самой их стихии на свободе в море. Закрываю на мгновение глаза и снова мысленно вижу кашалотов Индийского океана, серых китов Калифорнии, горбатых китов Бермудских островов и величественных полосатиков Северной Атлантики и моря Кортеса…

Каждый раз я приближался к китам с радостным волнением. Вот и сейчас испытываю те же чувства: тревогу и восторг одновременно, и страх, что безвозвратно исчезнут редчайшие виды, и счастье при мысли о том, что „купаюсь в одной купели“ с одним из крупнейших животных, которые когда-либо населяли нашу планету.

Экспедиция „Аргентина“ сделала одно чудесное, неожиданное открытие — ни разу киты не испугались нашего появления. А им было чего опасаться! Ведь мы — люди, а значит, обладаем, если можно так сказать, тяжелой „противокитовой наследственностью“… И все же они нас не боятся! Даже сейчас, когда мы вплотную подошли к ним, киты продолжают пускать фонтаны, плавать, играть, общаться друг с другом с помощью жестов (и, наверное, эхолокации), как будто нас нет рядом.

Со мной в зодиаке Жак Делькутер и Ги Жуа, они молчат, видимо, находясь во власти тех же чувств, что и я.

Когда, приблизившись к стаду китов, справишься с первым впечатлением от „чудовищности“ их размеров, начинаешь поражаться чрезвычайной терпимости, проявляемой этими животными как по отношению к другим видам, так и по отношению к своим сородичам. Многие философы до Эммануила Канта и после него пытались сформулировать „Проект вечного мира“; но человечество до сих пор не перестало воевать. А вот общество китов, не имея ни гражданского кодекса, ни договора о нерушимой дружбе, ведет мирную жизнь и, по-моему, может служить образцом миролюбия. Даже если в разгар брачного сезона пять-шесть самцов притязают на одну и ту же самку, вам не удастся обнаружить у них ни малейшего проявления враждебности. Не считать же доказательством агрессивности дружелюбные шлепки, чересчур настойчивые ласки или легкие толчки носом, которыми китихи изредка награждают своих непослушных отпрысков! Впрочем, такого рода наказаниям подвергаются только те „малыши“, которые рискуют или застрять на мели, или потеряться в открытом море, где их подстерегают косатки и акулы. В остальном мамаши-китихи проявляют ангельское терпение. По нашим меркам их детям „следовало бы“ то и дело задавать трепку, настолько „несносно“ они себя ведут. Некоторые часами играют с матерью — то скатываются с ее плавников, то снова и снова заплывают ей на спину, иногда закрывая ее дыхало своим хвостом, а то с разгону врезаются ей в бок. Никогда в таких случаях не увидите вы у самки даже едва уловимого жеста раздражения…»

Когда нанду идут на водопой

Не всегда гладкие киты являются в залив на место встречи. Иногда по совершенно непонятным для Филиппа и его товарищей причинам их не видно там сутки и больше. Но и тогда передовой отряд «Калипсо» не сидит без дела. Многоликая и своеобразная фауна Вальдеса дарит удивительные находки.

Однажды утром отряд Филиппа совершал очередную вылазку к впадине, расположенной в глубине полуострова. После изнурительного перехода по камням, песку и колючкам исследователи очутились на вершине небольшого гребня, возвышающегося над пресноводным прудом. И тут перед ними неожиданно открылась необычная картина.

На противоположном берегу пруда они увидели целое стадо южноамериканских страусов, то есть нанду, а точнее нанду Дарвина (Rhea pennata). Одни нанду пили воду, как это делают домашние куры: они погружали клюв в воду, потом высоко поднимали голову, чтобы вода прошла в горло. Другие наблюдали за окрестностями. Стадо состояло примерно из пятнадцати молодых и пяти взрослых особей — мощнейшие ноги, куполообразное туловище, коричневые с белыми концами перья, посаженная на длинную шею маленькая голова. По серебристой поверхности пруда, безразличные к этому зрелищу, плавали взад-вперед патагонские утки с гребешком…

Обнаружив у водопоя нанду, все члены отряда как один ложатся в колючую траву и минут десять наблюдают за этими животными. Но стоило нанду открыть присутствие людей, как они тут же помчались прочь, словно метеоры, оставляя за собой след пыли.

На южноамериканском континенте, где поначалу не было плотоядных млекопитающих, эволюционировали многочисленные виды очень крупных птиц, в частности хищник* Phororhacos эпохи миоцена. Рост этой птицы превышал 2 м; длина одной только головы, завершавшейся страшным крючкообразным клювом, составляла 60–70 см.

Филипп и Жак Делькутер спускают на воду зодиак. В глубине залива кит демонстрирует позу «стояние на голове».

В настоящее время, кроме андского кондора, на материке водится всего лишь два вида гигантских птиц — два нанду, Pterocnemia и Rhea.[5] От своего сородича страуса эти представители надотряда бескилевых* отличаются прежде всего тремя пальцами на ногах (у страуса их два), покрытой перьями шеей и более скромными размерами (рост — 1 м 30 см, вес — 30 кг). Они превосходно приспособлены к жизни в открытых пространствах степей и полукаменистых пустынь. Как все бескилевые, нанду лишены киля* и, следовательно, не способны летать, хотя обладают хорошо развитыми крыльями, зато бегать они могут со скоростью 50 км/ч. И так как нанду обитают на пересеченной местности, хищникам их трудно догнать. У нанду нет рулевых перьев, при поворотах они прибегают к помощи крыльев.

Нанду, как и другие аборигены этого края — гуанако, образуют гаремы. Самцу-вожаку подчиняется от трех до десяти самок.

Мама-китиха разговаривает с китенком с помощью языка телодвижений и эхолокационных сигналов.

В брачный период самки откладывают в одно общее гнездо от 20 до 50 желтых (Pterocnemia) или зеленых (Rhea) яиц размером 13 на 9 см и весом 600 г. Самец сам в течение 35–40 дней высиживает яйца. С момента, когда птенцы вылупятся, и до тех пор, пока не встанут на ноги, о них заботится тоже папаша. Дам этот вопрос больше не волнует… Подобная «инверсия полов», как — задолго до современного подъема движения феминизма — ее назвали натуралисты, удел и других бескилевых, в частности обитающих в Австралии эму.

Как и на гуанако, на нанду издавна охотились индейцы техуэльче — ради мяса, перьев и яиц. Из убитых птиц охотники очень осторожно извлекали желудок и приготовляли из него магический отвар, который слыл лучшим средством от болей в животе. Однако индейцы убивали на охоте ограниченное число птиц, так что между количеством погибших нанду и их ежегодным приростом существовало равновесие. Появление европейцев нарушило этот хрупкий баланс. На нанду стали охотиться ради перьев и просто «искусства» ради (!) — с помощью, например, боласов, — и они постепенно исчезли. Хотя еще Дарвин в своем путевом дневнике [6] отмечал, что в Патагонии повсюду встречаются крупные стада нанду.

Сегодня же, если вам не так повезет, как повезло отряду Филиппа, вы не увидите даже просто большого семейства нанду на водопое.

Гнев пересмешника

Нет смысла долго распространяться о каждодневных тяготах лагерной жизни — о дежурствах на кухне, мытье посуды, доставке воды и т. д. Любителям отдыхать в палатке «дикарем» они хорошо знакомы. Но суровое величие природы Патагонии, ее хозяева-животные быстро заставляют вас забыть про все эти скучные обязанности.

Вид окрестных дюн и серых камней на сером фоне штормового неба, когда море, внезапно придя в ярость, вздымает в бескрайнем просторе зеленые волны с серебристыми гребешками пены, переполняет душу восторгом. Вы наслаждаетесь симфонией охристых, золотистых, кирпично-красных и жемчужно-серых красок, что дарит глазу земля, залитая солнцем, на фоне чистейшей синевы Атлантики.

Если Филипп и его команда не идут к зверям Вальдеса, то звери Вальдеса идут к ним. Патагонский пересмешник (Mimus patagonicus), дальний родич европейского жаворонка, проявляет удивительную непринужденность в общении. Семья этих птиц гнездится в низком кустарнике совсем рядом с палатками. И самец, и самка не боятся красть еду прямо со стола, когда отряд обедает… Однажды Франсуа Шарле собрался снять мадам, высиживающую яйца в жилище из веточек и травинок. Вне себя от ярости, разгневанный супруг — комочек серых и бежевых перьев с черной полоской у глаз и черным хвостом с белой каемкой — с писком спикировал на плечо фотографа и обрушился на него всей своей 20-граммовой мощью…

Передовой отряд «Калипсо» постепенно начинает понимать, что живет среди птиц, которые поначалу ничем не обнаруживали своего присутствия. Однажды мимо лагеря пролетает рыжеголовый зуек; у него длинный и тонкий клюв и покрытая коричневыми и черными крапинками спинка (эта защитная окраска* помогает ему маскироваться на каменистых россыпях). На следующий день появляется американская хохлатая мухоловка. Эту неутомимую пожирательницу мух проще услышать, чем увидеть, — она заливается песнями, спрятавшись в зарослях. В колючих кустах вьет себе неприступные гнезда патагонский корзинщик. Попадается им на глаза и южный чибис, или теру-теро (Vanellus сауanus), — в отличие от большинства других птиц он имеет на крыльях ярко-красные загнутые коготки, которыми, как шпорами, безжалостно пользуется в схватках. Самая быстрая хищная птица Вальдеса — красноспинный сокол, он питается ящерицами и мелкими млекопитающими.

Но самая удивительная птица этих мест — тинаму с гребешком, которая благодаря своему мраморному кремово-черному оперению совершенно незаметна для хищников. Эта небольшая птица (длиной сантиметров 40) — вероятно, дальний родич нанду. Самка тинаму откладывает под каким-нибудь кустом пять — семь зеленых яиц — по цвету они напоминают самые ценные породы нефрита, а скорлупа их словно покрыта слоем блестящего лака. Самец сам высиживает яйца. Все тинаму обитают в Центральной или Южной Америке. Летают они плохо, хотя киль у них есть. Неспособность летать объясняют небольшими относительно величины птицы размерами сердца. [7] В лагере не проходит и дня без какой-нибудь новой зоологической или ботанической находки. Конечно, прежде всего аквалангистов «Калипсо» интересуют морские представители животного мира. Тем не менее никто не упускает случая познакомиться поближе с животными, отдавшими предпочтение суше. Полуостров Вальдес представляет собой биотоп, пограничный между океаном и материком; с экологической точки зрения, было бы ошибкой пренебречь специальным изучением тех форм, которые распространены в этой «переходной» зоне. Этим-то и занимаются члены отряда в свободные минуты или в тех случаях, когда плохая погода не позволяет выйти на зодиаках в залив.

Наш знакомый броненосец каждую ночь приходит «обследовать» помойку. Броненосцы, тело которых защищено толстым панцирем, за несколько секунд могут зарыться в землю. На снимке Dasypus septemcinctus.

Пришел час, когда нанду идут на водопой к пруду… На снимке — американский нанду, а не нанду Дарвина; эти виды очень похожи.

Время от времени киты высовывают голову из воды и осматривают все вокруг — это поза «разведки».

Однажды утром Колен Мунье наткнулся (в переносном смысле, к счастью для него) на множество странных коричневых кактусов с длинными иглами, немного напоминающих «растения-камни» мексиканских пустынь. В другой раз Боб Маккиган, выпрыгивая из вертолета, чуть не раздавил великолепную ящерицу, которая, как ни странно, не испугалась звука винтов и не убежала. Или, например, возвращается Жак Делькутер и утверждает, что видел лису; наводим справки — если он и вправду видел лису, то речь может идти о серой патагонской лисице, главном хищнике Вальдеса. У этого обитающего на краю света зверя изящная голова, густая шерсть (скорее рыжая, чем серая) и пушистый хвост. Лиса любит полакомиться пресмыкающимися, птицами и мелкими млекопитающими, но как и ее европейские и североамериканские родичи, обычно довольствуется насекомыми и дикими ягодами. [8]

Кролики в мини-юбках

Однажды вечером члены отряда «Калипсо» увидели под кустом небольшого зверька и долго наблюдали за ним при тусклом свете ламп. Серое, с рыжеватым отливом животное поначалу приняли за крысу. На самом же деле это был карликовый мышевидный опоссум (род Marmosa). Опоссумы — сумчатые млекопитающие, то есть родичи кенгуру и коала. Их тысячами истребляли ради ценного меха, и теперь они стали редкостью.

Самки опоссумов через несколько дней после оплодотворения производят на свет малыша, который больше похож на зародыш. Чтобы выжить и продолжить свое развитие, зародыш должен самостоятельно вскарабкаться от влагалища к материнским соскам. Малыш лишен даже уютной и надежной выводковой сумки, какой пользуется детеныш кенгуру. Чтобы не потеряться — а для него это равносильно смерти — маленький опоссум вынужден цепляться за материнскую шерсть. Детеныш обвивает своим хвостом хвост самки, чтобы, цепляясь за мать, лучше сохранять равновесие — ив этом, как считали раньше, и состоит основное предназначение хвоста; но это ошибочное мнение. Хвост опоссумов выполняет две, совершенно отличные от указанной функции: во-первых, он очень цепкий, поэтому помогает хозяину передвигаться среди ветвей; во-вторых, в благоприятный период на хвосте откладываются запасы жира, которые опоссум сможет израсходовать в голодное время.

Фауну Южной Америки отличает разнообразная специфическая популяция грызунов*. Здесь встречаются (или встречались, так как некоторые виды были почти полностью истреблены охотниками на пушного зверя) шиншилла и вискача (горные районы Анд), нутрия и водосвинка-капибара (болотистые местности), морская свинка-кавия и агути (леса), пака и мара (степи и полупустыни).

Было бы странно, если бы аквалангисты «Калипсо», превратившиеся ради интересов дела и в исследователей суши, не нашли хотя бы одного представителя этого отряда. Отправившись в поход на поиски еще одного стада нанду, Филипп и его товарищи знакомятся с марами.

Этих животных называют еще патагонскими кроликами, или зайцами пампасов (род Dolicbotis), но в действительности они не имеют ничего общего ни с зайцами, ни с кроликами. Просто в результате приспособления к условиям пустынной равнины у мар развилась сходная с зайцами морфология. Обитая на равнине, они были вынуждены научиться быстро бегать — и в результате их задние конечности (согласно обычным законам эволюции) стали длинными и мускулистыми, а объемистые когти стали больше похожи на копыта, чем на когти. И, как и у зайцев и кроликов, у них появились длинные уши. Мары достигают 60 см в длину. Волосяной покров у них серовато-рыжий, и только задние ноги черно-белого цвета, причем шерсть на ногах растет таким образом, что кажется, будто мара одета в мини-юбку, — и это делает зверька очень забавным. Мары живут группами и ведут дневной образ жизни, что позволяет тем, кто занимается их изучением, без особого труда наблюдать их повадки. Порой они попадаются вам на глаза прямо в полдень — сидят себе на задних лапах, как собаки. (Это их любимая поза, самки даже кормят детенышей в таком положении.) Убегая, мары петляют, как зайцы, делая прыжки в разные стороны, чтобы как следует запутать возможного преследователя.

В период размножения мары роют норы, но как только рождаются малыши, взрослые перестают пользоваться семейным жилищем; в час кормления мать подходит к норе и зовет своих отпрысков. Когда мать прекращает кормить их молоком, молодые мары, как и их родители, начинают питаться исключительно растительной пищей. Марам не надо пить — им хватает влаги, содержащейся в травах и корнях.

Посетитель в доспехах

Членов отряда «Калипсо» поражает резкий контраст между почти полным безлюдьем этих мест сегодня и обилием попадающихся им следов, оставленных жившими здесь когда-то племенами. Местами землю устилает буквально целый ковер из наконечников стрел, скребков, ножей, осколков глиняной посуды, орудий и всякого рода обломков. Может быть, во времена техуэльче местная фауна была богаче?

Чтобы не напугать китов, Филипп и его товарищи выключили моторы зодиаков и легли в дрейф.

Исполняя ритуал брачной церемонии, два морских исполина обнимают друг друга плавниками. Рядом с ними третий участник любовных игр.

Киты удивительно спокойные и миролюбивые животные: плавая среди них, аквалангисты «Калипсо» ни разу не почувствовали ни малейших признаков опасности.

В изобилии водились пернатая дичь и крупные звери? Не исключено, но скорее всего индейцы больше рассчитывали на дары моря, чем на дары суши. В пищу употреблялись и моллюски*, и иглокожие*, и пернатые, и морские млекопитающие, населяющие воды Атлантики.

С одним из таких вероятных объектов охоты индейцев техуэльче — броненосцем — Филипп и его товарищи встречались каждый день, начиная приблизительно с середины октября, и относились к нему, в отличие от индейцев, с большой симпатией.

Однажды посреди ночи Франсуа Шарле и Ги Жуа внезапно просыпаются от необычного шума, который доносится как будто с помойки, устроенной рядом с лагерной палаткой-кухней. Они осторожно встают и видят, что какой-то смешной зверек, что-то вроде черепахи с головой ежа и волосатым панцирем, увлеченно роется в кухонных отбросах. Они едва успевают понять, что это броненосец: тяжеловесный и неуклюжий на вид зверек с ошеломительной быстротой бросается в заросли и скрывается там.

Но нора броненосца вырыта метрах в десяти от лагеря, и поэтому он не в силах долго сопротивляться пленительному запаху помойки. На следующую же ночь он опять приходит угоститься кухонными отходами. Потом, набравшись храбрости, осмеливается покидать свой кров даже днем. В конце концов наш броненосец настолько привыкает к аквалангистам, что уже не обращает на них никакого внимания и, если нужно, спокойно пробирается у них под ногами к своему «столу», чтобы приступить к трапезе!

В своем панцире броненосец чувствует себя отлично защищенным. Как и его предок глиптодонт, броненосец принадлежит к отряду неполнозубых, семейству броненосцев*. Характерный панцирь, из-за которого испанцы прозвали броненосца армадиллом (armadillo, что в переводе с испанского означает «маленькие доспехи»), состоит из ряда ороговевших костных пластин. Эти пластины образовались из глубокого слоя кожи (дермы). Они составляют три пояса — пояс головы, пояс плеч и пояс таза. Пояс плеч и пояс таза связаны многочисленными перемычками из спинных пластин (их число разнится в зависимости от вида). Щитки панциря соединены между собой поросшими грубыми волосками участками кожи — они-то и делают панцирь подвижным. Если броненосец чем-то обеспокоен, он сворачивается в шар, и тогда ему не страшны никакие хищники на свете.

Броненосцы — всего насчитывается 21 вид этих животных — обитают в Центральной и Южной Америке (только граница распространения девятипоясного броненосца проходит севернее — у самого Техаса). Некоторые виды бывают размером с поросенка (гигантский амазонский броненосец) — это настоящие тяжеловесы, большинство же видов — не более крысы или кролика. Конечности этих зверьков заканчиваются мощными когтями. Броненосцы с поразительной скоростью роют норы, помогая себе мордой. Известны случаи, когда они закапывались в землю за две минуты, причем грунт был такой твердый, что человек не обошелся бы тут без кирки. Зарывшегося броненосца невозможно извлечь из земли: инстинкт самозащиты заставляет его растопыривать пластины панциря, и чем настойчивее его тащишь, тем глубже он зарывается в землю…

Броненосцы в основном насекомоядные животные. Кстати, они обладают поразительной способностью отыскивать личинок, спрятавшихся под 20 — 30-сантиметровым слоем почвы. Установив, где скрывается добыча, броненосец роет в этом месте коническую воронку и с помощью длинного липкого языка достает насекомое. Однако броненосцы не ограничиваются одними лишь насекомыми: их устраивают все беспозвоночные, при случае не откажутся они и от ящериц, змей, птиц и детенышей мелких млекопитающих. Любят они и мясистые фрукты, а многие не брезгуют и падалью.

Очевидно, ничего не имел против падали и наш приятель, который изо дня в день осчастливливает своим посещением лагерь у пересохшего арройо. Наш броненосец относится к одному из видов Zacdus (Zaedus= Dasypus minutus), который хорошо известен Марьяно-аргентинцу, как и всем его соотечественникам, под обиходным названием «пичи». Так и окрестили в лагере нашего гостя — Пичи, и хотя вид у Пичи угрюмый и непривлекательный, аквалангисты питают к нему больше симпатии, чем можно было бы ожидать.

3 Фонтан на горизонте!

ДЕЛЬФИНЫ-ВЕСЕЛЬЧАКИ

ДОКТОР АГУАЙО, СТОЛЬ ЖЕ СВЕДУЩИЙ, СКОЛЬ И ДОРОДНЫЙ

ПЯТЬ ЛЕТ НА ВАЛЬДЕСЕ — ВСЕМИРНАЯ ПОПУЛЯЦИЯ:

1500 ОСОБЕЙ

ГИГАНТСКИЙ БАШМАК — ЧЕПЧИК

«Всем привет, я привез почту! И две коробки для спутника.»

Эти исторические слова я произношу, спрыгивая с вертолета на палубу «Калипсо»… Я прибыл из Франции через Буэнос-Айрес, куда за мной прилетел Боб Маккиган. Я нагнал по воздуху нашу милую старушку «Калипсо», покинувшую берега Франции намного раньше, чем я.

И хотя мое приветствие не блещет наполеоновской отточенностью слога, я тем не менее испытываю в эти минуты все удовольствия сразу.

Прежде всего, удовольствие — доставлять удовольствие. В экспедиции и для экипажа судна, и для аквалангистов время тянется томительно долго. Уже на следующий день после отплытия почту принимают как некий дар небес. Каждый лихорадочно, но стараясь при этом казаться равнодушным хватает свой конверт и, вскрыв его, уходит в себя. На мгновение он снова с женой, детьми, родителями, друзьями, оставшимися на другом конце света. На «Калипсо» работают только люди крепкой закалки. Но в такие минуты и на их лицах радость разглаживает морщины, которыми избороздил их океан.

Филипп прыгнул из зодиака как раз над головой кита: некоторое время он пытается угнаться за исполином вплавь.

На развороте: Мощные фонтаны китов всегда поражали воображение людей; в прошлом считалось, что кит может поднять на своем фонтане шлюпку с китобоями.

Затем — удовольствия «технического» порядка. Во-первых, я сам убедился в том, какое прекрасное приобретение — наш вертолет. Машина, которую Филипп столько лет видел в мечтах, покорила меня плавностью хода и простотой управления. Другая причина радости — мы подписали договор о научном сотрудничестве с НАСА*. Американское Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства в обмен на наши услуги предоставило нам оборудование, которое позволит прямо на борту «Калипсо» получать изображения как в видимых, так и в инфракрасных лучах с пролетающих над нами спутников. На фотографиях будут видны облачные системы, и это поможет нам узнавать о зарождении циклонов и их вероятных траекториях. Таким образом, мы будем предсказывать погоду… может быть! Это оборудование будет оказывать нам ценную помощь не только в течение всей южноамериканской компании, но и позже, когда мы отправимся в Антарктику. Те «коробки для спутника», что я привез с собой, — просто-напросто картонные ящики со специальной пленкой. Благодаря этой пленке очень четкие «карты погоды» через посредство сложной аппаратуры будут буквально падать нам с неба.

Однако самое большое счастье для меня — то, что начинается еще одна экспедиция. После долгих месяцев административной работы в Монако, Париже, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе ничто не может доставить мне большую радость, чем встреча с «Калипсо», идущей в те моря, где мы прежде не бывали… Я следил издалека за открытиями отряда Филиппа и брежу гуанако, нанду, марами и броненосцами. Но больше всего я мечтаю о китах — мои товарищи уже видели их, подходили к ним вплотную, подружились с ними. А теперь нам предстоит изучать их поведение более подробно, используя для этой цели всю техническую и научную аппаратуру, которой вооружено наше океанографическое судно. Птицы Южной Америки, пингвины, морские котики, морские львы, морские слоны, дельфины и, конечно, гладкие киты! Мне не терпится познакомиться с вами, посмотреть на ваши игры, изучить ваши повадки — одним словом, мне не терпится увидеть, как вы живете на свободе, в своей стихии.

Дельфины-весельчаки

Начало ноября. Вот уже месяц Филипп и его товарищи находятся на Вальдесе. «Калипсо» — на пути к полуострову.

Оставляя позади бурые топкие просторы Ла-Платы, корабль взял курс на юг; капитан Бугаран ведет его по Атлантическому океану тем же путем, каким впервые в 1519 году отважился пройти Магеллан. Вот форштевень нашего судна рассекает воды моря Мрака, названного так спутниками великого португальского мореплавателя, которые боялись, что из пучин этих вод поднимутся гигантские змеи и проглотят людей вместе с их кораблями.

В лагере у пересохшего арройо мы по примеру гаучо соорудили ограду из густого кустарника, чтобы защититься от свирепого ветра Вальдеса.

Я спускаюсь с вертолета на палубу «Калипсо», как раз когда судно подходит к 42-й параллели южной широты. Теперь, чтобы попасть в залив Сан-Матиас, соединяющийся с заливом Сан-Хосе, мы должны взять курс на запад. Несколько недель назад гладкие киты, завершив большой летний круиз, во время которого они побывали, в частности, на субантарктических планктонных* пастбищах, приплыли в укромные воды залива Сан-Хосе наслаждаться любовными играми.

Мы следуем путем Магеллана. И я с иронией думаю о том, что киты знакомы с этим побережьем целую вечность, а португальские моряки опасались, как бы в этих подозрительных краях их судно не опрокинулось вдруг на ту сторону мира: каких-то 450 лет назад еще мало кто верил, что Земля круглая.

Погода стоит ясная, и на фоне лазурных вод залива Сан-Матиас мы замечаем узкий проход, за которым открываются просторы залива Сан-Хосе. Почти весь экипаж «Калипсо» поднялся на палубу. Каждый, по примеру старинных китобоев, хочет первым крикнуть знаменитое «Фонтан на горизонте!» Но если гарпунщики ждали этого крика, чтобы сеять смерть, мы — только, чтобы любоваться жизнью. Мы — мирные посланники человеческого рода в царство вод. Времена Магеллана и первооткрывателей, времена охотников на тюленей и китов остались позади, и мы надеемся, что теперь наступила новая эпоха исследований — эпоха науки и дружеских отношений с обитателями суши и моря.

Входя в залив Сан-Матиас, проплываем на небольшом расстоянии от двух стай дельфинов разных видов — обыкновенных дельфинов (Delphinus delphis) — с черной спиной, светлым брюхом и узким рострумом и бутылконосых дельфинов, или афалин (Tursiops truncatus), — с серой окраской тела и характерным бутылковидным клювом (такое впечатление, будто бутылконосые дельфины постоянно улыбаются). Афалины содержатся в океанариумах всего мира.

Как раз в ту минуту, когда мы входим в воды залива Сан-Хосе, появляются дельфины еще одного вида и, словно нарочно, чтобы поприветствовать нас, устраивают великолепный акробатический спектакль. К нашему великому удовольствию, они и прыгают назад через спину, и кувыркаются, и делают сальто над волнами. Темный дельфин (по-английски dusky dolphin, на языке науки Lagenorhynchus obscurus) — настоящий весельчак, так что в этом названии отражен вовсе не его нрав, а всего-навсего окраска [9]. Благодаря своим исключительным способностям к вольным упражнениям темный дельфин считается в океанариуме лучшим артистом — после бутылконосого дельфина. Сейчас, кроме тех акробатических упражнений, которые я уже назвал, он развлекает нас резкими разворотами, разгоном — торможением, самыми разными пируэтами в воздухе и в воде и катанием на носовой волне «Калипсо».

Доктор Агуайо, столь же сведущий, сколь и дородный

Темные дельфины держатся группами, численность которых сильно колеблется — от 5 до 200 особей, и охотятся они тоже коллективно. Дельфины окружают косяки рыбы, постепенно тесня свою добычу из глубины к поверхности, где и приступают к трапезе (даровой добычей спешат воспользоваться чайки, поморники, крачки и множество других морских птиц).

Внешние отличительные признаки вида — очень темная спина и серовато-желтые или чисто-серые бока. Голова похожа не на бутылку, как у афалины (то есть у бутылконосого дельфина), а на плужный лемех, почему дельфинов рода Lagenorhynchus (короткоголовые дельфины) прозвали по-английски plow-share-headed dolphin [10].

Все эти подробности я узнал здесь же, на палубе «Калипсо», от человека, олицетворяющего саму скромность, но тем не менее «авторитета» в зоологии — доктора Агуайо. Доктор Агуайо, специалист по морским млекопитающим (маммолог-океанограф), значительную часть круиза по Южной Америке будет нашим наставником. Этот округлый, как шар, жизнерадостный человек весь проникнут любовью к людям и зверям. Несмотря на свою дородность, он не побоится влезать в узкое горлышко нашего ныряющего блюдца. И всякий раз нам будет казаться, что выбирается он оттуда с таким же звуком, с каким вылетает пробка от шампанского: «Хлоп!» Так как время доктора Агуайо, в отличие от нашего, ограничено и его ждут другие обязательства, позже его сменит французский коллега доктор Дюги.

«В Южной Атлантике, где мы сейчас находимся, — продолжает доктор Агуайо, — обитает, кроме видов, распространенных во всех океанах, большое число эндемических* форм мелких зубатых* китообразных. В самых южных водах Патагонии и в Магеллановом проливе обитает южный дельфин (L. australis), близкий родственник темного дельфина (Lagenorhynchus obscurus); я думаю, на подходе к Огненной Земле „Калипсо“ встретится с ним.

В Ла-Плате обитает лаплатский дельфин (Pontoporiu blainvillei), однако по мере загрязнения большого эстуария этот вид встречается, увы, все реже и реже; пока его еще можно увидеть у берегов Уругвая. Очковые морские свиньи (Phocaena dioptrica), насколько известно, более многочисленны, границы их ареала лежат между водами южной Бразилии и Огненной Земли; своим названием очковые морские свиньи обязаны темной пигментации вокруг глаз. Есть и другие виды, пока еще плохо изученные из-за скрытного образа жизни, — например, такие, как пестрый дельфин (Cephalorhynchus commersoni) или дельфин Хэвисайда (Cephalorhynchus hea visidei).»

He успел доктор Агуайо договорить последнее слово, как раздались дружные крики: «Фонтан на горизонте! Фонтан!»

Кто же заметил его первым? Наверное, я этого так никогда и не узнаю: десятки голосов слились тогда в один согласный хор. Но как бы там ни было, перед нами гладкий кит, он плывет всего в нескольких метрах от корабля. Его голова то показывается на поверхности — и тогда к небу взлетает величественный двойной фонтан, то снова исчезает в волнах.

Специалисты долго спорили о природе фонтанов у китов, однако, вопрос этот не решен и до сих пор. Первое объяснение было, разумеется, таким: это вода, которая выталкивается языком изо рта через дыхательные отверстия; однако подобная гипотеза не выдерживает критики, так как известно, что анатомически между ртом и носом кита не существует никакой связи [11].

Стая дельфинов катается на носовой волне «Калипсо»; это излюбленная игра дельфинов-весельчаков.