Кто следующий? Девятая директива

— Передайте Шеду Хиллу, я приеду, как только оденусь.

— Хорошо, сэр. До свидания.

Лайм перекатился набок, чтобы положить трубку. В комнату проникал слабый свет, идущий от открытой двери ванной. Он подумал о мертвой девушке и попытался вспомнить ее живую; скомкал сигарету и спрыгнул с кровати. Бев сказала:

— Не знаю, как у того парня, но твои реплики были прямо как повторный показ «Сети для ловли птиц».

— Убили человека.

— Я уловила. — Ее мягкое контральто стало еще глубже из-за ночного времени и сигареты. — Кого-нибудь из тех, кого я знаю? Знала?

— Нет.

— Теперь ты мужествен и молчалив.

— Только молчалив, — сказал он и натянул трусы. Затем сел, чтобы надеть носки.

Она опять забралась в постель и набросила на себя простыню и одеяло.

— Забавно. Нет двух мужчин, которые одевались бы в одинаковом порядке. Мой бывший мужик имел обыкновение начинать сверху вниз. Майка, рубашка, галстук, и только затем трусы, брюки, носки и ботинки. А еще я знала одного парня, который отказался от покупки облегающих брюк, потому что он сначала надевал ботинки, и они не пролезали в штанины.

— Неужели это правда? — Он прошел в ванную и ополоснул лицо холодной водой. Почистил зубы ее зубной щеткой и бросил взгляд на дамскую электрическую бритву, но решил, что побреется в офисе. Зеркало отражало мешки под глазами. «Все-таки, я еще не такой Старый, каким выгляжу». Он испытующе посмотрел в зеркало. Перед ним стоял большой, сонный блондин в духе Висконсина Свида, перешедшего перевал и немного потрепанного по такому случаю. Легкий намек на брюшко и неприятная белизна груди и рук. Нужно съездить на пару недель на Виргинские острова.

Он прополоскал рот, вышел из ванной и натянул рубашку. Бев выглядела так, как будто она уже заснула, но тут ее глаза медленно открылись.

— Я думала, ты предпочитаешь быть рыцарем плаща, а не кинжала.

— Так оно и есть. Вся моя деятельность состоит в перекладывании бумажек.

— Понятно. Ты посылаешь девушек, чтобы их убивали вместо тебя.

Он подтянул брюки и добрался до галстука. Бев села, состроив гримаску. Ее красивые большие груди лежали слегка несимметрично.

— Я думаю, тебе лучше немного позавтракать. Не стоит рисоваться перед трупами на пустой желудок.

— Я могу обойтись тостами и кофе.

Она не была высокого роста, но выглядела высокой: отлично сложенная девчонка с длинными ногами, крепкими крутыми бедрами и с изрядной долей лукавства на лице. Рыжевато-коричневая, веселая, всегда в хорошем расположении духа.

Она была женщиной, которую он любил бы, если бы мог любить. Она прошла на кухню, на ходу подпоясывая махровый халат. Ей хотелось быть полезной ему, ее всегда отличала эта черта — стараться быть полезной: она была дочерью вдовца.

Он надел свой ворсистый коричневый жакет и легкие кожаные туфли и последовал за ней на кухню. Поцеловал в затылок: «Спасибо».

10:35, стандартное европейское время.

Раздался стук в дверь, и Клиффорд Фэрли оторвался от газеты. Глазам потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться на комнате — как будто он забыл, где находится. Гостиную отличало утонченное изящество, присущее концу XIX века. Мебель в стиле королевы Анны, Сезанн, стол работы Буля, широкое пространство персидского ковра, расстилавшегося до тяжелых двойных дверей. Это была квартира, в которую только что избранный президентом Фэрли допускал немногих репортеров, так как он понимал, что большинство журналистов не жалует любого политика, который, оказывается, знает, в каком веке сделана окружающая его мебель.

Стук повторился. Фэрли проковылял к двери. Он принадлежал к тем людям, которые сами открывают собственные двери.

Это был Лайом МакНили, его правая рука, стройный, в костюме от Данхилла. Стоявший за ним в прихожей человек из Секретной службы поднял глаза, кивнул и отвел взгляд. Войдя в комнату, МакНили захлопнул за собой дверь.

— Доброе утро, господин президент.

— Пока еще не совсем президент.

— Я тренируюсь.

Вместе с МакНили в комнату проник запах дорогого одеколона. Клиффорд Фэрли расположился на диване времен королевы Анны и показал ему рукой на кресло. МакНили сжался, как будто в нем не было костей, и сильно откинулся на спинку, скрестив длинные, как у кузнечика, ноги.

— Ну и погодка.

— Однажды, очень давно, я провел зиму в Париже. Я не могу припомнить, чтобы солнце появилось хоть раз в течение пяти месяцев с октября до начала марта. — Это был тот год, когда он проиграл кампанию за переизбрание сенатором от Пенсильвании. Второй удар нанес президент, послав его в Париж посредником с миротворческой миссией.

МакНили выпрямил ноги с видом человека, вынужденного вернуться к деловому разговору. Из его кармана появилась записная книжка.

— Сейчас примерно без четверти одиннадцать. В полдень у нас назначена встреча с представителями Общего рынка, а затем ленч с Брюмером здесь, в отеле, в час сорок пять.

— Полно времени.

— Да, сэр. Я только напоминаю. Вы не должны появиться на встрече в таком виде.

На локтях жакета Фэрли были нашиты кожаные заплаты. Он улыбнулся.

— Может быть, мне и следует. Я являюсь эмиссаром Брюстера.

МакНили рассмеялся в ответ.

— Пресс-конференция в четыре. Они главным образом будут спрашивать о планах поездки в Испанию.

В этом заключалась суть дела — поездка в Испанию. Все остальное — рекламные трюки. Насущное значение имели эти испанские базы.

МакНили сказал:

— И кроме того, они хотят увидеть вашу реакцию на вчерашние выпады Брюстера.

— Какую реакцию? Для Брюстера это была чертовски умеренная речь.

— Вы собираетесь так сказать? Жаль. Это был бы хороший шанс сделать несколько острых замечаний.

— Я не вижу повода распаляться, и без того слишком много ненависти в сегодняшнем мире.

— И львиная доля ее исходит от этого дерьмового Наполеона в Белом доме. — МакНили имел степень доктора философии, он работал в Оксфорде, написал восемь томов работ по политологии, служил при двух администрациях — при одной в кабинете — и он упорно называл действующего президента Соединенных Штатов «этот вздорный жулик» и «тупица на Пенсильвания-авеню».

В таком определении была доля истины. Президент Говард Брюстер лучше справлялся с ответами, чем с вопросами, он обладал складом ума, для которого упрощения типа «А почему бы и нет» выглядели очень привлекательно. Брюстер являлся невероятно совершенным олицетворением взглядов той значительной доли населения, которая все еще томилась надеждой на победу в войне, уже давно проигранной. Для искушенных, но склонных к поспешным выводам, он являлся символом неандертальской политики и простоты, достойной девятнадцатого века. Брюстер часто поддавался как эмоциональным взрывам, так и политическому солипсизму; судя по всему, его взгляды перестали меняться с того времени, как союзники победили во второй мировой войне. И во времена, когда решающее значение приобрела внешняя сторона и кандидат мог быть избран только потому, что он хорошо держался в седле, полное отсутствие рисовки у Брюстера превратило его в полный анахронизм.

Но такая характеристика Говарда Брюстера была бы неполной. Она не учитывала того факта, что Брюстер был политиком в том же смысле, что и тигр является созданием джунглей. Погоня за президентством стоила Брюстеру почти тридцати лет мучительного восхождения по партийной лестнице, вереницы обедов в поддержку различных фондов и политической игры в сенате, где он заседал четыре срока подряд. Кроме того, безответственная администрация и неуклюжее правительство, которое МакНили порицал с таким уничижительным сарказмом, не были созданием Брюстера. Говард Брюстер был не столько их архитектором, сколько типичным и неизбежным продуктом.

Не стоило безоглядно порицать Брюстера. Он не был ни худшим президентом в истории Америки, ни всеобщим любимцем, и результаты выборов это показали: Фэрли скорее не победил на выборах, а избежал поражения, причем с очень небольшим перевесом: 35 129 484 к 35 088 756. Тогда обрушилось сумасшествие пересчета голосов, сторонники Брюстера до сих пор оспаривали результат голосования, заявляя, что лос-анджелесская бюрократия приписала в пользу Фэрли голоса всех покойников с Лесного кладбища и со дна Тихого океана. Но ни официальные власти, ни доверенные лица Брюстера не смогли представить доказательства этих голословных утверждений, и, насколько было известно Фэрли, это не соответствовало действительности. Во всяком случае, мэр Лос-Анджелеса не питал к нему таких горячих симпатий ни в малейшей степени.

В конце Фэрли набрал 296 голосов в коллегии выборщиков по сравнению с 242 голосами Брюстера, выигрывая в больших штатах с малым перевесом и проигрывая в маленьких штатах с большим отставанием. Брюстера поддержали Юг и сельскохозяйственная Америка, и замешательство партийных союзников, возможно, стоило ему избрания, потому что он являлся демократом по названию и по сути, в то время как его соперник — республиканец — был в действительности несколько левее его.

— Глубокие раздумья, господин президент? — голос МакНили вернул его к действительности.

— Боже, просто я мало спал. Что у нас запланировано на завтрашнее утро?

— Адмирал Джеймс и генерал Тесуорт. Из НАТО в Неаполе.

— Можно это переместить куда-нибудь ближе к полудню?

— Трудно.

— Мне нужно немного отдохнуть.

— Продержитесь еще неделю, господин президент. Вы сможете расслабиться на Пиренеях.

— Лайом, ко мне приходило гораздо больше генералов и адмиралов, чем достаточно. Я вовсе не совершаю демонстрационную поездку по американским военным базам.

— Вы могли бы позволить себе переговорить с несколькими из них. Правая пресса трезвонит о том, что вы совершаете мировое турне по левым столицам, чтобы укрепить отношения с коммунистами и радикалами.

Лондон. Бонн, Париж. Рим. Мадрид. Коммунисты и радикалы? Америка несла свой крест в виде обывателей, не видящих разницы между английским социализмом и албанским коммунизмом.

МакНили продолжал:

— Теперь лос-анджелесские газеты пустили утку, что вы едете в Мадрид, чтобы отдать наши испанские базы.

— Просто великолепно. — Фэрли криво усмехнулся.

— Вот именно. Как вы понимаете, мы могли бы отчасти разрядить атмосферу. Но вы настояли, чтобы мы не давали комментариев в прессе на этот счет.

— Не мое дело давать комментарии. Я нахожусь здесь неофициально.

— Как посол доброй воли от крикуна Брюстера.

В этом был ключ ко всему. Европа оказалась вовлечена в сферу влияния Америки, и президентские выборы в Соединенных Штатах отзывались в ней вспышками беспокойства, повторяющимися каждые четыре года. Изменение расстановки сил, которое Вашингтон оценил бы как минимальное, могло в значительной степени нарушить равновесие в Общем рынке или экономике НАТО или изменить статус русского Средиземного флота по отношению к Шестому американскому. Три недели назад на одном из брифингов в Белом доме, которые Брюстер проводил в присутствии Фэрли, родилась идея: чтобы убедить «наших доблестных союзников» — это была фраза Брюстера, как всегда неуместная и устаревшая, — в преемственности и доброй воле американского правительства, неплохо бы было избранному президенту Фэрли от республиканской партии выглядеть в глазах полудюжины глав государств личным представителем президента-демократа Брюстера.

Это был один из грандиозных театральных жестов, вошедших у Говарда Брюстера в привычку. Но Фэрли не возражал и имел на это свои причины: он хотел встретиться лицом к лицу с главами европейских государств, и в неформальной, предшествующей инаугурации серии встреч те могли бы быть более естественными и раскованными, чем во время торопливых визитов президента в те же столицы раньше. Не обремененный административными формальностями, Фэрли имел бы больше времени, чтобы познакомиться с ними.

Но беспорядки в Испании испортили все планы. Произошел бескровный предрождественский переворот: Перец-Бласко вырвал Испанию из рук нерешительных последователей Франко, и Говард Брюстер пожаловался Фэрли: «Черт побери, мы должны начинать всю игру сначала». Уже сейчас, когда едва просохли чернила на заявлениях хунты, Перец-Бласко вырабатывал свой путь, стараясь сформировать первое за сорок лет популистское правительство. Испания оставалась ключом к Средиземноморью, пусковой площадкой американского ядерного потенциала, и пресс-секретарь Перец-Бласко запустил пробный шар в испанских газетах: «Должен ли Мадрид национализировать ядерные базы и выгнать американцев?»

Была полнейшая неопределенность, никто не знал, каков будет следующий ход Перец-Бласко.

«Ты можешь оказать влияние на этого ублюдка, Клифф, — говорил Брюстер, вращая во рту сигару. — Используй все возможные доводы, но склони сукиного сына на нашу сторону. Скажи ему, что ты такой же либерал, как и он, но у Москвы в Средиземном море чертова прорва кораблей, и спроси, действительно ли он хочет видеть, как они делают из него Русское озеро».

Пожалуй, было неплохо, что Брюстер уходил. Его стиль «дипломатии канонерок» привел бы к потере испанских баз. Исходные рассуждения Брюстера были верными: мы соперничали с Москвой, это не было мифом. Но в этом соревновании нельзя было победить путем запугивания третьих сторон. Перец-Бласко вынужден искать, поддержки, он уже получил дипломатическое признание Советского Союза, и даже МакНили указывал на то, что по пути, открытому Египтом, легко может пойти Испания. Перец-Бласко никоим образом не принадлежал к крайне левым, однако он стоял значительно левее старого франкистского режима. Он был гордым человеком, выросшим в бедности, и обладал чувством собственного достоинства. Не следовало размахивать ружьем у него под носом. Запугивание не было самым удачным способом разрешения противоречий в современных международных отношениях — во всяком случае не тогда, когда клиент может надуться, повернуться к вам спиной и уйти к сопернику.

Здесь требовалась выдержка. Нужно было идти к нему, но не в спешке и не в роли просителя.

Клиффорд Фэрли встал. Линкольновская фигура с сутулостью высокого человека. Тридцать один год назад он добился должности в городском совете Медии. И менее чем через три недели он будет президентом Соединенных Штатов.

7:00, восточное стандартное время.

Дэвид Лайм сидел за своим столом в здании Управления делами, наполовину закончив второй завтрак за это утро. Его утомленные глаза были сосредоточены на папке с делом Барбары Норрис.

По столу были разбросаны документы и фотографии. Шед Хилл, молодой парень с несомненно приятным лицом, одетый в синий костюм и полосатую рубашку, перебирал их, стоя у края стола.

— Этот. Страттен. Кажется, он держит увеселительное заведение, она писала в отчетах.

На нерезкой фотографии был стройный мускулистый мужчина с глубоко посаженными глазами, над которыми нависали темные брови: в чем-то европейское лицо, возраст между сорока и пятьюдесятью.

Страттен. Ни имени, ни инициалов. Картотека отделения криминальной полиций Лайма включала около четверти миллиона досье, и, судя по распечаткам компьютера, ни в одном из них не упоминалось имя Страттена или кого-либо, носившего его как кличку. Это был банальный случай, классический и набивший оскомину. Барбара Норрис проникла в группу, обнаружила нечто, что ей не следовало знать, и была убита, что гарантировало ее молчание.

С увеличенной фотографии Страттена смотрело лицо, отличавшееся скрытой жестокостью. Норрис сделала этот снимок неделю назад с помощью миниатюрной «Минольты», спрятанной в складках ее кожаной сумки. Дэвид Лайм протянул руку к телефону.

— Позовите мне кого-нибудь из Агентства национальной безопасности. Амеса, если можно. — Он прикрыл микрофон ладонью и взглянул на Шеда Хилла. — Позвони в нью-йоркский офис и прикажи им послать людей в ту квартиру на Вест-Энд-авеню, которой пользовалась эта компания. Пусть они как следует поработают там.

Хилл отошел к своему столу; телефонная трубка ожила в кулаке Лайма. Он произнес в нее:

— Амес?

— Нет, это Кайзер. Амеса не будет до девяти. Может быть, я могу помочь, господин Лайм?

Еще один из этих бесстрастных, невозмутимых голосов, звучащих как какое-нибудь электронное устройство, запрограммированное на имитацию человеческой речи. Лайм закрыл глаза и откинулся на кресле.

— Я бы хотел провести опознание личности на ваших машинах.

— Могу ли я поинтересоваться сутью вопроса? — Это было сказано механически. Ни одно агентство не оказывает услуги другим агентствам, если на то не представлены серьезные причины.

— Дело связано с государственной преступностью. Есть кое-какие данные, указывающие на попытку террористического акта. Одна из наших агентов работала над этим, и, похоже, ее убрали.

— Значит, она что-то раскопала. — Это наблюдение было сделано с большей лаконичностью, чем можно было ожидать в такой ситуации: департамент Лайма ежегодно расследовал тысячи террористических угроз, но большинство из них оказывались пустыми. — Никаких данных на этого парня в ФБР?

— Никаких, во внутренних картотеках. Мы просмотрели все.

— Что у вас есть? Отпечатки пальцев?

— Отпечатки пальцев и фотография лица. — Барбара Норрис сняла отпечатки со стакана, которым пользовался Страттен: она посыпала его тальком и обработала специальной лентой, — а потом вымыла стакан.

— Отлично, тогда это будет достаточно просто. Присылайте их.

— Я пошлю с курьером. Благодарю.