Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, мистер Хогг.
Лоример быстро проглотил два бокала вина в баре, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и направился обратно к Димфне и другим коллегам. Он заметил, как Хогг в другом конце комнаты указывает на него какому-то полному мужчине в розовом галстуке и костюме в тонкую полоску. Тот начал пробираться в его сторону, и Лоример сразу почувствовал спазм в горле. Это еще что такое? Полиция? Ну нет, не в таком же наряде? И он опустил голову, чтобы пригубить еще вина, а мужчина приближался, улыбаясь жидковатой неискренней улыбкой. У него было одутловатое, какое-то потасканное лицо с розоватой, будто выжженной сеткой лопнувших сосудов на щеках и вокруг ноздрей. Маленькие, блестящие, недружелюбные глаза. Вблизи Лоример разглядел, что этот тип вовсе не так стар — наверное, ненамного старше его самого, просто выглядит неважно. Еще он отметил орнамент на его розовом галстуке: крошечные желтые плюшевые мишки.
— Лоример Блэк? — осведомился мужчина, повысив голос, чтобы перекрыть царящий вокруг гул. Голос был низкий и звучал с ленивой патрицианской протяжностью. Лоример заметил, что губы у него едва шевелились — он разговаривал сквозь зубы, как неумелый чревовещатель.
— Да.
— Сток хилых дюжин. — Такие звуки раздались из щели чуть приоткрывшегося рта — по крайней мере, именно эти слова послышались Лоримеру. Мужчина протягивал руку. Лоример, жонглируя рюмками и расплескивая вино, ухитрился совершить краткое и влажное рукопожатие.
— Что-что?
Собеседник пристально на него поглядел, растянув губы в неискренней улыбке, и вновь заговорил:
— Сто хваленых жен.
Лоример на миг задумался.
— Простите. Что вы хотите этим сказать?
— Торт из левых жил.
— Нет, я совсем не понимаю…
—
— Господи, да какая еще Джейн?
Тип в розовом галстуке сердито и недоверчиво огляделся по сторонам. Лоример расслышал (на сей раз — вполне отчетливо): «Господи, Иисусе, мать твою». Затем мужчина полез в карман и, выудив оттуда визитную карточку, вручил ее Лоримеру. Она гласила: «Торквил Хеллвуар-Джейн, исполнительный директор, „Форт Надежный“ Пи-Эл-Си».
— «Торквил-хелл-вуар-джейн», — прочел Лоример вслух, словно малограмотный, и только тут все понял. — Извините, здесь так шумно, я никак не мог…
— Это произносится «хивер», — презрительно проговорил его собеседник. — Не «хеллвуар», а «хивер».
— А, теперь ясно. Торквил Хивер-Джейн. Очень приятно…
— Я ваш новый директор.
Лоример протянул Димфне ее рюмку, думая только о том, как бы поскорее выбраться из этого места. Димфна не выглядела пьяной, но он знал — каким-то чутьем знал, — что она мертвецки пьяна.
— Где ты пропадал, mein Liebchen?[2] — спросила она.
Шейн Эшгейбл покосился на него:
— Тебя тут уже Хогг разыскивал.
Раздался энергичный стук молотка о деревянную доску, и чей-то запыхавшийся голос прокричал:
— Э-э-леди и э-э-джентльмены, прошу тишины, будет выступать сэр Саймон Шерифмур.
Люди, столпившиеся вокруг помоста, зааплодировали с искренним энтузиазмом. Лоример видел краешком глаза, как сэр Саймон поднимается на подиум, надевает тяжелые черепаховые очки и смотрит поверх них. Подняв одну руку жестом, требующим тишины, другой он извлек из нагрудного кармана маленькую шпаргалку.
— Итак… — произнес он, затем выдержал паузу — театральную паузу, — без Торквила это место уже не будет таким, как прежде. — В ответ на его скромную шутливую реплику раздался энергичный смех. Под раскаты этого смеха Лоример начал проталкиваться к двойной двери «Порткаллис-Суит», и вдруг — уже во второй раз за сегодняшний вечер — кто-то ухватил его за локоть.
— Лоример?
— А, Димфна. Я ухожу. Нужно бежать.
— Хочешь, поужинаем вместе? Вдвоем — я и ты.
— Я обещал быть у своих родных, — быстро солгал он, продолжая пробираться к выходу. — Давай в другой раз.
— А я завтра улетаю в Каир. — Она улыбнулась и вскинула брови, как будто только что нашла ответ на смехотворно легкий вопрос.
Сэр Саймон принялся говорить о заслугах Торквила Хивер-Джейна перед «Фортом Надежным», о годах его неустанной службы. Лоример, почувствовав отчаяние, улыбнулся Димфне грустной, понимающей («Что ж, такова жизнь») улыбкой и пожал плечами:
— Извини.
— Ничего, в другой раз, — вяло бросила Димфна и отвернулась.
Попросив таксиста сделать еще громче и без того надрывавшееся радио, передававшее репортаж с футбольного матча, под этот громовой, рокочущий шум Лоример помчался по ледяному и пустынному Сити, над беспокойно метавшейся в своем русле черной Темзой, а потом к югу от реки. В его голове отдавался эхом и резонировал хриплый тенор комментатора, кричавшего про вбрасывание из-за боковой, мастерство иностранцев, преграждающие путь мячу маневры, ослабевающий накал игры и про то, что все равно наши — молодцы и выкладываются на сто десять процентов. Лоример чувствовал себя встревоженным, обеспокоенным, глупым, смущенным, ошеломленным и до тошноты голодным. Еще он понял, что выпил слишком мало. В подобном состоянии, он знал это по опыту, погруженный в унылое молчание салон черного такси — отнюдь не лучшее место пребывания. А затем в его сознание воровато просочилось какое-то новое и благоприятное ощущение — будто пески времен уже смыкались и манил финальный свисток: дремота, утомление, вялость. Может быть, сегодня подействует, может быть, и в самом деле. Может быть, ему удастся поспать.
114. Сон. Как его звали, того португальского поэта, который страдал расстройством сна? Если я правильно помню, он называл свою бессонницу «несварением души». Может, это и есть моя беда — несварение души, пусть у меня и не настоящая бессонница? Жерар де Нерваль[3] говорил: «Сон отнимает у нас треть жизни. Он умеряет скорбь наших дней и горечь наших наслаждений; но я никогда не отдыхал во сне. На несколько мгновений я впадаю в оцепенение, а затем начинается новая жизнь, свободная от условностей времени и пространства и, несомненно, сходная с тем состоянием, что ожидает нас после смерти. Как знать, нет ли связи между этими двумя существованиями и не способна ли душа уже сейчас объединить их?» Мне кажется, я понимаю, что он имеет в виду.
— Мне нужно к доктору Кенбарри, — сказал Лоример недоверчивому вахтеру. Он всегда очень тщательно произносил эту фамилию, хотя сам не привык так обращаться к Алану. — К доктору Алану Кенбарри, он должен сейчас быть в институте. Я мистер Блэк, он ждет меня.
Вахтер педантично сверился с какими-то затрепанными списками и дважды куда-то позвонил, прежде чем наконец пропустил Лоримера внутрь Отделения общественных исследований Гринвичского университета. Лоример поднялся на изношенном и грязном лифте в Аланову «вотчину» на пятом этаже. Алан уже поджидал его в холле, и они вместе направились по сумрачным коридорам к двустворчатой двери, на которой красовалась надпись (строчными литерами, шрифтом а-ля Баухауз): «Институт прозрачных сновидений», — и дальше, через затемненную лабораторию, к занавешенным кабинкам.
— Мы сегодня в одиночестве, доктор? — спросил Лоример.
— Нет, не в одиночестве. Пациент Д. уже явился. — Алан распахнул дверь в кабину Лоримера. — После вас, пациент Б.
Всего кабинок было шесть, они располагались в два ряда, по три в каждом, в конце лаборатории. Провода, тянувшиеся из каждой кабинки, были собраны посредине на металлической балке, откуда свободно заплетенной косицей бежали по потолку к контрольной зоне с ее комплектами магнитофонов, рядами мигающих мониторов и ЭЭГ. Лоример всегда пользовался одной и той же кабиной и ни разу не сталкивался ни с кем из остальных «лабораторных крыс». Алану такое положение вещей нравилось: никаких разговоров о симптомах, никакого обмена всякими плацебо или особыми приемами. И никаких сплетен о милом докторе Кенбарри.
— Ну, как мы? — осведомился Алан. Полоска света от горевшей где-то одинокой лампы на миг превратила линзы его очков в две белые монеты, когда он повернул голову.
— По правде сказать, мы очень устали. Целый день в аду.
— Бедный ребенок. Твоя пижама готова. Нам надо в уборную?
Лоример разделся, аккуратно развесил одежду и натянул чистые полотняные пижамные штаны. Немного погодя вновь появился Алан, держа в руках тюбик с мазью и рулон прозрачной клейкой ленты. Лоример терпеливо стоял, пока Алан управлялся с электродами: по одному к каждому виску, один пониже сердца, еще один на правое запястье, возле пульса.
Алан прикрепил электрод к его груди.
— Думаю, перед следующим разом тут еще нужно будет подбрить. Немного колется, — сказал он. — Ну, вот и все. Сладких снов.
— Будем надеяться.
Алан сделал шаг назад.
— Я часто подумываю о том, что надо бы прикреплять электрод и к члену пациента.
— Ха-ха. Леди Хейг говорила, что ты разбудил ее сегодня утром.
— Да я только мусор выносил.
— Она сердилась. Обзывала тебя шалопаем.
— Вот Иезавель! Это потому, что она тебя любит. Ну, все в порядке?
— Все прекрасно. — Лоример улегся на узкую кровать, а Алан, сложив руки, стоял у ее изножья и улыбался, как любящий родитель. Портил картину только его белый халат — полное жеманство, подумал Лоример, совершенно излишнее.
— Какие-нибудь пожелания?
— Морские волны, пожалуйста, — ответил Лоример. — Будильник мне не понадобится. Уйду часов около восьми.
— Спокойной ночи, малыш. Спи спокойно. Я пробуду здесь еще час.
Алан погасил свет и ушел, оставив Лоримера в кромешной темноте и почти полной тишине. Каждая кабинка была обособлена, а те шумы, что как-то просачивались, были глухими и неразборчивыми. Лоример лежал в этом слепящем мраке и ждал, пока пропадут фотоматические вспышки, еще мерцавшие у него перед глазами. Он услышал, как начала звучать запись океанического прибоя: убаюкивающий шелест пены, бьющейся о скалы и песок, плеск воды и шум гальки, утаскиваемой отливом. Он поглубже утопил голову в подушке. Как же он устал, что за злосчастный день… Он попытался отогнать назойливые картинки с телом мистера Дьюпри, но на их место тут же явилось неулыбчивое лицо Торквила Хивер-Джейна.
Вот это уже что-то новенькое. Директор, сказал он, большие надежды, важная пора, волнующие достижения впереди, и так далее. Ушел из «Форта», чтобы перейти к нам. А он-то всегда полагал, что единственный директор — это Хогг, что он — самая крупная рыба, по крайней мере единственная заметная. Почему же Хогг на это пошел? Получилось Хоггово шоу: зачем ему терпеть кого-то вроде Хелвуар — виноват, «хивер» — Джейна? Все в нем не так. Это и смущает. Разговаривает с ленцой, требуется исправить дикцию — да еще с таким-то имечком. Торквилхиверджейн. Говнюк самодовольный. Сопля. Надутый эгоист. Странно будет видеть в офисе человека вроде него. Совсем не наш тип. Черт знает кто. Торквил. Кто-то навязал его Хоггу? Как такое могло произойти?.. Надо это прекращать, понял он, иначе не засну. Нужно сменить тему. Вот зачем он здесь. О чем же думать. О сексе? Или о Жераре де Нервале? О сексе. Значит, секс. Димфна — крепкая, широкоплечая Димфна с ее маленькой грудью и откровенным приглашением. Вот уж не думал не гадал. Даже в мыслях не было. Попытался вообразить ее обнаженной, их вдвоем в постели. Эти нелепые туфельки. Сильные коротковатые ноги. Он уже начал потихоньку ускользать, забываться, — как вдруг Димфну вытеснил другой образ: скользящая диорама на глянцевой дверце такси, а над ней — девичье лицо. Бледное, совершенно овальное лицо девушки — полное нетерпения и надежды, длинная шея и широко распахнутые глаза…
Грубый стук в дверь — два резких, будто лязг железа, удара — разбудил его, заставив подскочить. Он остался сидеть в непроницаемой тьме с колотящимся сердцем, под звук воображаемых волн, разбивающихся о воображаемый берег.
Через минуту зажегся свет и вошел Алан, со смиренной улыбкой на лице и распечаткой в руке.
— Тпру, — произнес он, показывая Лоримеру зубчатый горный хребет. — Чуть ребро там не сломал.
— Надолго я выключился?
— На сорок минут. Что это было — стук в дверь?
— Угу. Чей-то кулак ударил вон в ту дверь.
Лоример снова откинулся на подушку, задумавшись о том, что все чаще и чаще — непонятно почему — его будил посреди ночи громкий стук, или звонок в дверь, или нечто подобное. Опыт подсказывал, что такого рода пробуждение было бесцеремонным намеком на то, что и сну конец; кажется, после этого ему никогда не удавалось снова забыться, как будто шок от такой побудки настолько сотрясал и будоражил организм, что для восстановления ему требовались целые сутки.
— Совершенно очаровательно, — заметил Алан. — Потрясающие гипнопомпические мечтания. Обожаю. Два удара, ты сказал?
— Да. Рад, что тебе понравилось.
— Сны были? — Алан махнул в сторону дневника сновидений, лежавшего возле кровати. Все сны, пусть даже обрывочные, следовало записывать.
— Не было.
— Ладно, продолжим наблюдение. Постарайся снова уснуть.
— Как скажете, доктор Кенбарри.
Накатили волны. Снова наступил мрак. Лоример лежал в своей тесной каморке и старался думать на сей раз о Жераре де Нервале. Это не помогало.
Глава вторая
Свернув за угол и оказавшись на Люпус-Крезнт, Лоример увидел Денниса Раппапорта: тот проворно выскочил из машины и принял нарочито непринужденную позу — прислонился к фонарю, как будто хотел уверить его, что это всего лишь случайная встреча, ничего официального. День был особенно серый и холодный, небо низко нависало, и при таком мертвенно-бледном свете инспектор полиции сержант Раппапорт, при всей его неправдоподобно нордической внешности, выглядел бледным и нездоровым. Он с радостью принял приглашение войти в дом.
— Итак, сегодня вы не ночевали дома, — весело заметил Раппапорт, принимая от Лоримера кружку с дымящимся и очень сладким растворимым кофе. Лоримеру удалось удержаться от колкости по поводу непостижимых дедуктивных способностей инспектора.
— Верно, — ответил он. — Я участвовал в одном исследовательском проекте — это связано с нарушениями сна. Я очень плохо сплю, — добавил он, предвосхищая следующий вопрос инспектора. Как оказалось, напрасно.
— А, так вы страдаете бессонницей, — подхватил Раппапорт. Лоример отметил, что тот наконец перестал употреблять слово «сэр», и задумался — плохой это или хороший знак.
Раппапорт сочувственно ему улыбнулся:
— А вот я сплю как сурок. Как настоящий сурок. Никаких проблем. Стоит только свет погасить. Головой в подушку — и моментально выключаюсь. Засыпаю, как бревно.
— Завидую вам.
Лоример говорил искренне — Раппапорт даже представить себе не мог, насколько искренне. Раппапорт принялся перечислять случаи из своей жизни, когда ему удавалось подолгу проспать богатырским сном: например, однажды, в каком-то байдарочном походе — в течение триумфальных шестнадцати часов. Не без некоторого самодовольства он заявлял, что обычно спит положенные восемь часов в сутки. Лоример и раньше замечал, что, сознаваясь в дисфункции сна, провоцирует собеседника на подобную добродушную похвальбу. Мало какое еще заболевание вызывало у людей сходную реакцию. Например, пожаловавшись на запоры, едва ли можно было ожидать хвастливых откровений об исправной работе кишечника. Жалобы на мигрень, угри, геморрой или боли в спине обычно вызывали у собеседников сочувствие, но отнюдь не хвастливые доклады об отличном состоянии собственного здоровья. А вот упоминание о нарушениях сна действовало почему-то именно так. Это простодушное бахвальство походило на какой-то талисман, на заклинание, защищавшее от глубоко затаенного страха перед бессонницей, угрожавшего любому — даже абсолютным здоровякам, даже всем раппапортам в мире. Инспектор уже рассказывал о своей способности задремывать в любое время суток, если случалось так, что служебный долг лишал его возможности спокойно и безмятежно проспать всю ночь напролет.
— Могу я чем-нибудь быть вам полезен, инспектор? — деликатно прервал его Лоример.
Раппапорт достал из кармана куртки блокнот и быстро пролистал его.
— Какая у вас тут уютная квартирка, сэр.
— Благодарю вас. — Снова за работу, подумал Лоример. Раппапорт нахмурился, увидев какую-то запись.
— Сколько раз вы наносили визиты мистеру Дьюпри?
— Всего один раз.
— Он отвел на встречу с вами два часа.
— Это вполне нормально.
— Неужели вам нужно было беседовать так долго?
— Это связано с существом нашей работы. Она поглощает много времени.
— Теперь уточним некоторые детали, сэр. Вы ведь работаете в страховой компании, так?
— Нет. Да. Можно и так сказать. Я работаю на фирму, которая оценивает размер убытков и возмещает их.
— То есть вы — оценщик убытков.
«А ты — гордость полиции», — подумал Лоример, но вслух сказал лишь:
Поделиться книгой: