- Все старо как мир, - нехотя отвечает "Мефистофель". - Мужчина влюблен и не сможет отказаться от неожиданной возможности свидания после нескольких месяцев разрыва отношений. Объект сам освободится на некоторое время от опеки милиции. На приеме в особняке среди многочисленных гостей это будет нетрудно.

- А она его настолько разлюбила, что согласна подставить под нож?

- Может быть и нет, - "Мефистофель" несколько мгновений колеблется. Но ещё больше она любит свою несовершеннолетнюю дочь и не хочет для неё неприятностей. И еще: мне не нравятся твои распросы.

"Он, конечно, прав: не мое это дело. Девчонка наверняка у него в руках и мать приведет возлюбленного на плаху".

"Мефистофель" поднимается, давая понять об окончании разговора. Но все равно последнее слово все-таки за мной: "Надеюсь, никто из твоих ребят не будет дышать мне в затылок во время акции. На охоте я становлюсь нервным и могу нечаянно взмахнуть рукой не в ту сторону".

И вновь "Мефистофель" не возражает: "Я правила знаю. Моих людей сегодня не должно быть вблизи от места гибели свидетеля. Риск слишком велик".

Больше говорить, действительно, не о чем, и я иду в отведенную мне для отдыха комнату. Перед тем как лечь на кровать я достаю из спортивной сумки свои специально изготовленные ножи. Их ровно семь - на счастье. Каждый из них вставлен в отдельную кожаную ячейку круглого легкого металлического цилиндра, словно патроны в барабане нагана. Их вид всегда действует на меня успокаивающе и вселяет уверенность в успехе. А он мне сегодня необходим: никогда ещё я так не был близок к гибели, как сегодня. Причитающуюся мне огромную сумму "Мефистофель" явно не собирается отдавать, и к поезду я не пойду. Мне и задатка за глаза хватит. Сделаю дело и смоюсь. Пусть "Мефистофель" своей долей подавится. Так спокойнее, - и с этой мыслью засыпаю.

Сидеть на шершавой с множеством наростов толстой ветке неудобно, и я жалею, что не додумался взять с собой подушку.

Парочка появляется чуть раньше времени, но я наготове. Женщина решительно идет к краю площадки и мужчина послушно следует за ней. Они останавливаются прямо подо мной. Тонкие шерстяные перчатки, не мешают мне извлечь из обоймы два ножа. С такого близкого расстояния промахнуться невозможно: испуганно отпрянув от сраженного тела когда-то любимого человека, женщина почти тут же глухо вскрикивает и падает на него сверху, словно запоздало стремясь прикрыть от внезапной опасности. Нож инородным телом торчит в её светловолосом затылке. Для контроля ещё два раза взмахиваю рукой, как на тренировке, выдвигая локоть вперед до уровня плеча, к которому до отказа отвожу кисть с зажатым в ней ножом.

Теперь медлить нельзя! Быстро перебирая руками, сползаю по стволу вниз. Перчатки рвутся, но предохраняют ладони от шершавой, как наждак, коры дерева. Прыжком преодолеваюоставшееся до земли расстояние и сталкиваюсь лицом к лицу с двумя подростками. На вид им лет 16-17, И послала же их судьба лазать с фонарем по заросшему пустынному парку. : Чего они там искали? Свет больше ударяет по глазам. Резко ; отпрыгнув в сторону, почти наугад я резким броском впиваю нож в переносицу парня, держащего фонарь. Второй, испуганно взвизгнув, стремглав бросается дальше от страшного места. Удобнее переместив за спиной спортивную сумку, я начинаю преследование. Как и "Мефистофелю", мне нельзя оставлять живых свидетелей. Эта мысль придает мне силы. Белая рубашка парня помогает не потерять его в темноте. Улучив момент, с силой мечу нож. Ну и везет же этому сосунку! Споткнувшись, он падает, и нож пролетает мимо.

Больше мне промахиваться нельзя: в руке остался последний нож. Расстояние между нами быстро сокращается. Упав, он повредил ногу, и я его постепенно настигаю. Он оборачивается и падает на колени: "Дяденька, не убивай!" Я ещё никогда не ликвидировал человека вот так, лицом к лицу. До чего же отвратительно чувствуешь себя, когда видишь рядом полные мольбы глаза человека, знающего, что его ждет, а ты не можешь ему ничем помочь: живых свидетелей оставлять нельзя. Мне даже не приходится демонстрировать свое искусство. Перехватив нож поудобнее, как обычный мясник, вонзаю нож прямо в сердце. Хорошее знание анатомии выручает, и парень не издает даже малейшего стона. Все кончено, и я бегу подальше от этого места, нагибаясь на ходу и вытирая ладони о густую траву запущенных газонов. До чего же противно убивать вот так - контактным способом.

Через боковую аллею я спешу выбраться из парка, и пробираясь узкими наклонными улочками, стараюсь убраться подальше. Снизу слышу натужный шум мотора и вижу огни медленно вползающего вверх с широкой магистрали грузовика. Это очень кстати. Выбираю затемненное место у забора с правой стороны по ходу автомашины. В нужный момент бросаюсь вперед, цепляясь за борт, подтягиваюсь и заглядываю в кузов. Мне везет: там никого, лишь одни большие деревянные ящики. Влезаю и ложусь между ними.

Но я рано радуюсь. Попетляв по улицам всего полчаса, грузовик останавливается возле одноэтажного небольшого домика, из которого вышла женщина. Обрадованная сообщением водителя о предстоящей ночевке, она помогает ему перенести в дом свертки из кабины. В кузов они не заглядывают. Так что ночлег в грузовике мне обеспечен, а утром я покину город и пусть Касым встречает меня у поезда.

Я кладу под голову сумку _и приятно ощущаю щекой толстый сверток с деньгами, хотя, конечно, здорово продешевил: за четыре трупа этого мало. Ну да ладно, главное самому в живых остаться.

В доме у гостеприимной хозяйки гаснет свет, и можно только позавидовать удачливому водителю грузовика, приютившего меня. Наверху, прямо надо мной, на южном небе светят яркие звезды, и кажется, что они совсем рядом.

Я не могу сразу уснуть. С открытыми глазами этого не сделаешь, а стоит их прикрыть, как передо мной возникает тот самый четвертый убитый мною парень. Усилием воли я все-таки заставляю себя смотреть в его полные мольбы глаза. Внезапно он начинает меняться в размерах, растет, растет и становится огромным, гораздо выше меня, хотя и продолжает стоять на коленях. И уже не просит тихо, а угрожающе кричит: "Дяденька, не убивай!"

Я просыпаюсь. Уже светает. Значит, все-таки удалось поспать. Лежа, сладко потягиваюсь и замираю с вытянутыми за голову руками. Светлеющее небо заслоняет высокая фигура Касыма. Я неотрывно смотрю на дуло пистолета, наставленного мне прямо в лицо. Почему он медлит? И словно читая мои мысли, Касым тоненьким голосом с сильным акцентом поясняет: "Хозяин просил передать, что его провести невозможно. В одну из пачек денег мы вмонтировали "радиомаячок", и ты был у нас постоянно на пеленге".

"Ну и дурак же я, - запоздало мелькает в голове. И сопротивляться нет возможности: нож далеко в кармане, а руки вытянуты.

Заметив мою попытку чуть двинуть кистью, Касым миролюбиво говорит: "Не дури! Хозяин ещё велел сказать, что ты хороший специалист и убивать тебя жаль. Но он сам в трудном положении, И никак нельзя оставлять в живых хоть одного свидетеля".

Меня охватывает страстное желание жить. Еще мгновение, и я как тот четвертый парень, встану на колени и жалко попрошу: "Дяденька, не убивай!" На миг передо мной вновь возникают страдальческие, полные мольбы глаза, и я, сдержав себя, покорно отказываюсь от пусть призрачной, но ведь последней, попытки выпросить жизнь.

Я вижу, как медленно начинает напрягаться палец Касыма на спусковом крючке, отворачиваюсь и зажмуриваюсь, моля Всевышнего не дать мне услышать звук выстрела.

ЗА ХЛЕБОМ

Работала всего одна печь, и знавшая об этом очередь терпеливо мерзла на холоде, надеясь украсить праздничный стол свежевыпеченным по австралийской технологии ароматным хлебом. В вожделенное тепло булочной впускали сразу по тридцать человек и по моим 'подсчетам я попадал после долгого ожидания в следующую партию.

И тут впереди у самой двери едва уловимый ропот мгновенно перерос в гневный скандал. Их было пятеро глухонемых подростков, и они стремились незаконно втиснуть в очередь девчонку лет двенадцати. Крепкий мужчина и его толстая спутница в высокой меховой шапке решительно оттеснили нахалку, а её соратники, навалившись худосочными телами на свою подругу, упорно сопротивлялись. При этом они отчаянно жестикулировали и угрожающе обиженно мычали. Со всех сторон понеслись возмущенные крики: "Гоните этих наглецов! Ни в коем случае не пускать! Мы тут стоим мерзнем, а они молодые лезут без очереди!"

Стоявшая рядом со мной женщина в высоких сапогах глубокомысленно сказала: "И вообще я стала замечать, что в Москве развелось слишком много глухонемых". Несмотря на яростное противодействие, ограждаемые от обидных замечаний окружающих своей глухотой подростки продолжали агрессивно втискивать свою подружку в глубину очереди. Напряжение все нарастало, и я невольно почувствовал, как волна раздражения, перекатываясь по толпе, докатилась до меня и появилось злобное желание вмешаться и отбросить юных подлецов в сторону.

В этот момент мужчине надоело пассивное сопротивление и он, схватив девчонку за шиворот, рывком отбросил худенькое тельце в сторону. Тут же девчонка с перекошенным от отвратительной гримасы лицом резко выбросила вперед два вытянутых пальца, недвусмысленно демонстрируя угрозу выколоть обидчику глаза.

От неожиданности мужчина отшатнулся и, устыдившись своей мимолетной слабости, замахнулся на съежившуюся от страха девчонку. К её чести она не отступила, а упрямо заняла удобную позицию близко к дверям, оставлявшую ей возможность незаконно протиснуться в глубину булочной.

Такая настырность ещё больше взъярила людей, терпеливо ожидавших своей очереди. И я, тоже выведенный из себя дерзким жестом девчонки, шагнул вперед к месту возможной схватки, намереваясь пресечь попытку других подростков помочь своей отчаянной подруге.

Но тут неожиданно вмешалась молодая женщина в розовой куртке: "Да подождите, товарищи! Может быть у них документ льготный есть, и они имеют право взять хлеб вне очереди. Ведь это же дети!"

Тут гнев окружающих перекинулся на непрошеную защитницу: "Да хватит вам ерунду молоть! Тут у половины очереди такой документ имеется! Не защищать таких гадов надо, а давить беспощадно!" Мне тоже захотелось осадить эту до глупости наивную женщину: "Вы уже не молоденькая восторженная девочка, а все продолжаете жить в выдуманном мире, где все видится в благополучных розовых тонах. Да оглянитесь вокруг и ужаснитесь тому, что вас действительно окружает!" Но не успел я этого ей высказать. Женщина, не обращая ни на кого внимания, повернула девчонку к себе лицом и, медленно растягивая губы, спросила: "У тебя есть документ на право покупки вне очереди?" И довчонка, читая по губам, все поняла. Настороженно глядя на вопрошающую, она отрицательно покачала головой.

Тогда женщина сказала: "Если ты спешишь или голодна, то надо просто попросить, а не лезть без очереди". По глазам девчонки было ясно, что она опять все поняла, но, выжидая, никак не среагировала. Женщина, стараясь говорить четко и медленно, спросила: "Сколько хлеба тебе надо?" И девочка подняла вверх два пальца. И тут женщина предложила: "Вставай вместе со мной и пусть твои ребята отойдут в сторону. А в следующий раз лучше попроси, а не толкайся". - И, взяв девчонку за плечи, поставила её впереди себя.

И тут лицо ребенка внезапно преобразила благодарная улыбка, и не только я, но и многие в очереди увидели, что перед нами обыкновенная девчонка, к тому же несчастная в своей глухоте и немоте, И виноватое молчание повисло над толпой.

Очень кстати в этот момент раскрылись двери булочной, и дюжий парень в белом халате со снисходительной ленцой пропустил нас в теплое, вкусно пахнущее тестом помещение. С некоторым превосходством оглядываясь на отсеченных дверью и оставшихся на легком морозе очередников, один за другим мы протискивались к широкому прилавку.

Стоявшая впереди меня глухонемая девчонка, тщательно пересчитав мелочь, купила две буханки и поспешила на улицу к своим товарищам. Когда вслед за ними вышел и я, держа обжигающие ладони кирпичики хлеба, глухонемые дети прямо у выхода раздирали руками сдобное лакомство и с блаженными улыбками направляли в рот дымящиеся на холоде ноздреватые ломти.

Пристыженный, я поспешил прочь и сама собой сложилась молитва: "Спаси нас, Всевышний, не от врагов наших, чужой злобы и ненависти, а от самих себя неразумных!"

ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ

Не могу я пройти мимо женщин. В метро, в автобусе, на улице я желаю каждую из них: и невольно прижимающуюся в переполненном вагоне, и идущую впереди, мерно покачивая бедрами, и двигающуюся навстречу с волнительно подрагивающими грудями, и толстых, и тонких. Стройных все-таки больше, чем толстых. "Сухие дрова жарче горят". Впрочем, Для меня здорового тридцатилетнего мужика и толстые тоже годятся. Но это так, для общего списка, если добыча сама в руки плывет.

У жены ко мне тоже обид не должно быть: после каждой новой победы меня тянет к ней ещё больше. И в хозяйстве начинаю немного помогать. Интересно, жена догадывается о моих похождениях или её просто устраивают такие отношения? А наплевать, главное, на пятилетней Дашеньке ничего не отражается. В прошлое воскресенье даже в зоопарк вместе ходили. А в отношениях с женщинами меня сам процесс охоты увлекает. Главное суметь разговор завязать и будто ненароком за руку взяться. Если не отнимет, то считай я уже у неё в постели! Все проверено: осечек в таких случаях не бывает.

Клавдия Петровна, наш бухгалтер, видя, как в столовой я всех женщин до сорока лет глазами обшариваю, всегда качает головой: "Доведут тебя, Николай, бабы до несчастья. Все угомониться не можешь, словно там у тебя между ног пламя полыхает и залить нечем". И вот накаркала, ведьма старая.

В этот день все сошлось, как назло. Шел дождь, и я решил ехать на метро. Двери вагона закрылись перед носом. Пришлось ждать следующей электрички. Вошел. Мне бы сесть на первое попавшееся свободное место, а меня невольно понесло в дальний конец вагона, где на трехместном сиденьи расположилась блондинка со своим огромным старомодным коричневым чемоданом, обвязанным сверху толстой бечевкой. И чего туда меня понесло? Да видно, черная гладкая юбка и белая кофта привлекли. Так одевалась моя первая любовь в десятом классе, и с тех пор я к этому сочетанию неравнодушен. К тому же удлиненная лисья мордочка с белесыми кудряшками у висков и серые глаза почти стального цвета мне чрезвычайно понравились. Меня всегда неудержимо тянет к таким спокойным и уверенным в себе женщинам.

Присел я и начал молоть разную чепуху о погоде, тяготах жизни, новом кинофильме. Девица отвечает односложно, не всегда впопад, занятая своими мыслями, но не молчит же. Уже не помню, как разговор на медицину и экстрасенсов перешел. Пользуюсь случаем, беру за кисть, общая по пульсу диагноз поставить и силу биополя определить.

У тут же поверил в свою удачу - руку не отняла, впервые с интересом на меня посмотрела. Говорит: "Вы не так пульс слушаете. Я операционная сестра и знаю, как это делается". И сама мою руку перехватила. У меня от её нежного прикосновения дрожь по телу пробежала: "Электрическая женщина! Дурак последний буду, если упущу. Ведь явно клюнула и сама меня поощряет".

Начал лихорадочно придумывать, как в попутчики набиться, а она сама пригласила: "Вы не могли бы, если есть свободное время, меня проводить, а то с тяжелым чемоданом от метро ещё метров триста до дома тащиться". И я, идиот, согласился, сам голову в петлю засунул.

Как доехали до её остановки, схватился я за чемодан и чуть не ахнул: камней туда она что ли понапихала. Но делать нечего - тащу. Пока до дома её добрались, я весь взмок. Возле её подъезда три старые бабки сидели. Хотел я мимо проскочить, да Нина сама остановилась, поздоровалась и разговор никчемный завела, словно, нарочно, чтобы меня эти сплетницы повнимательнее рассмотрели и запомнили. "Это, - говорит, - мой дальний родственник проездом из Сибири. В гостинице мест нет и он у меня сегодня переночует, а завтра уедет". Бабки понимающе усмехаются, дескать, все ясно, сами молодыми были. Похоже, не первого родственника Нинка к себе ведет, да мне что за дело? Не жениться же собираюсь. На лифте поднимаемся, а у меня уже легенда для жены придумалась: скажу, что "шефа" на дачу перевозил, задержался, остался переночевать, а из-за города позвонить возможности не было. Это сработает - ведь самое начало лета.

Зашли в квартиру, а там всего одна маленькая комната, да и мебели немного - диван с вишневым покрывалом, торшер, столик журнальный, полки с книгами, сервант. Все как у людей. А вот картина над диваном приковала внимание: обнаженная женщина с длинными распущенными по плечам волосами, изогнувшись в поясе, откинулась назад и, запрокинув вверх лицо, жадно вдыхает аромат розы, протягиваемой ей мужчиной, изображенным в правом верхнем углу.

Художник был явным оригиналом: тело женщины он изобразил со знанием натуры, выписав мельчайшие детали, а в верхнем углу картины виднелись лишь голова мужчины и две руки, молитвенно сложенные. Но самое удивительное это колорит картины: девушка была выписана розовым цветом, а мужские голова и руки, протягивающую черную розу, - зеленого. Может быть, именно благодаря этим странностям все изображенное на картине словно излучало сексуальность. И хотя черты лица изображенной жещины не были четко прочерчены, я был уверен, что позировала моя новая знакомая.

Заметив мой интерес, хозяйка пояснила: "Рисовал один мой знакомый. Нравится?" Я кивнул. Она усмехнулась: "Раньше мне тоже нравилось". Ох, и насторожил меня тон этой фразы - озлобленный и жесткий. Но я сумел отогнать тревогу: нет мне дела до её прошлых страстей, поставлю ещё одну галочку в своем победном списке и завтра навсегда исчезну отсюда. По дороге успел наврать, что работаю на секретном предприятии, не женат и зовут меня Михаилом. Я так всем девкам называюсь - пусть потом разыскивают.

А хозяйка времени не теряла: быстро изжарила яичницу, поставила на стол огурцы и редиску, а из холодильника достал бутылку сухого вина. Не очень изысканно, да ведь и гость нежданный. На всякий случай, соблюдая приличия, пообещал женщине в следующий раз организовать ужин за свой счет. Хозяйка мои слова выслушала равнодушно, словно понимая, что следующего раза не будет.

Отправив меня на кухню порезать хлеб и откупорить бутылку с вином, Нина успела переодеться в легкий, просвечивающийся халатик, а черная юбка с белой кофтой, ещё более возбуждая меня, были аккуратно сложены на табуретке.

Во время ужина с дамой главное не молчать, а болтать не умолкая, избавляя женщину от излишней скованности и напряжения и ни в коем случае не давая ей заскучать. Самое сложное - приступить к вопросу о переходе в постель. Но в этот вечер все получалось помимо моей воли, и женщина сама проявляла активность, подталкивая меня в мутный омут греховной близости. Лишь на мгновение в её глазах я заметил колебание, когда предложил потанцевать. Но тут же, отбросив сомнения, она подошла к углу и включила магнитофон. Подогретый вином и предчувствием любовной близости, я крутился вьюном, а дама танцевала легко и непринужденно, но без страсти, двигаясь, как заведенный автомат. Танцуя, я при каждом удобном случае старался прижаться к партнерше, но эти жаркие прикосновения, все более распаляя меня, не вызывали ответной реакции! Обидно, ну прямо кукла бесчувственная! И зачем, тогда домой затащила?

Музыка замолкла, и она склонилась перед магнитофоном, меняя кассету. Упускать такой момент было глупо. Я обхватил её сзади, захватив ладонями груди, прижал к себе и начал целовать в шею. В первое мгновение женщина инстинктивно дернулась, словно намереваясь вырваться, но тут же, заставив себя смириться, покорно расслабилась, позволив моим рукам жадно обшаривать её тело. Распаленный, я подхватил её под колени, поднял и поднес к дивану.

"Подожди, мне надо обязательно принять душ!" - голос был неприятно властным и не допускал возражений. Я невольно подчинился, поставив её на ноги. Стремясь смягчить свою резкость, Нина ласково провела холодной ладонью по моей щеке: "Потерпи немного, дорогой, я теперь никуда от тебя не денусь! Раздевайся пока и ложись!"

"Ну что же, подождать немного можно. Не нравится мне только эта деловитость и холодность. Не похоже, что женщина пылает ко мне страстью, но зачем-то она меня сюда все-таки затащила? Не из-за денег же, которых у меня сроду лишних не было. Ну да теперь все равно: в бой я уже ввязался, а завтра меня уже здесь не будет".

Свет погас, и обнаженное тело женщины, тускло освещаемое в темноте бледными лучами уличного фонаря, бесшумно скользнуло ко мне под одеяло. Ну что же, если даже у этой женщины и не было ко мне страсти, то все компенсировалось опытностью горячего молодого тела, легко угадывающего и охотно откликающегося на мои непроизвольно пылкие желания.

Когда первая буря наших жарких схваток утихла, я, с удовлетворением откинувшись на подушки, подумал, что не зря все это затеял. Но никто не волен предугадать, какие испытания его ожидают!

Разгоряченный только что отзвучавшей симфонией близости, я даже сразу не понял, о чем она меня просит. "Какое мне дело до её тяжеленного чемодана? И почему от него надо скорее избавиться?" Но постепенно тревожная мысль о том, что я вляпался в какую-то грязную историю, заползла мне в сознание: "А что там у тебя в этом чемодане?" "Тебе что за дело? Женщина просит помочь, и ты не должен отказать". Она гибко поднялась, подошла к столу, налила остатки вина в бокалы и вернулась к дивану. Темнота скрывала черты её лица, но грудь, живот и стройные ноги довольно четко просматривались в полутьме и, вновь почувствовав острое желание, я отбросил в сторону тревожные мысли. Мы чокнулись, и кисловатая влага вина окропила и смягчила сухость во рту. Я вновь был готов к любовным играм.

На этот раз наше сближение было более длительным. В какой-то момент примерно равной битвы она оказалась сверху в позе наездницы и я уверенно опознал в силуэте изображенной на картине женщины свою напарницу. Пугающий мрачный символ на мгновение притупил радостное возбуждение близости, но молодая гладкая кожа столь сильно желанной женщины вновь отвлекла от подозрений и я почувствовал приближение окончания и этой схватки.

Теперь мне понадобилось больше времени, чтобы придти в себя, успокоиться и вернуть ровный ритм дыхания. Изгоняя телесную усталость, я растянулся на спине, закинув за голову руки, стараясь расслабить чуть онемевшие от предшествующего напряжения мышцы. И вот тут-то, когда позади остались экстаз и восторг чувственных наслаждений, тревога по-настоящему заполонила все мое существо: этот проклятый коричневый чемодан, весь обвязанный веревками, явно таил опасность. Иначе зачем она так желала от него поскорее избавиться, да ещё с моей помощью? Ну да и я не простак, пока не выясню, в чем тут дело, в чужую историю влезать не буду. Хотя чего там крутить - уже влез и теперь надо попытаться выбраться без потерь. Мой план был прост: подожду, когда дама уснет, и загляну в чемодан, а пока сделаю вид, что я утомленный любовными утехами, отключился.

Прошло не менее часа, пока я решил, что она уснула. Стараясь не шуметь, я сел на диване, откинув в сторону одеяло. Обнажились соблазнительные и привлекательные ягодицы моей партнерши. Совсем некстати мелькнула мысль о новом сближении. Выругав себя, заставил подняться и, осторожно ступая босыми ступнями по холодному паркету, прокрался на кухню. Тугой узел веревки поддавался с трудом. Наконец, мне удалось освободить чемодан от веревочных пут. На какое-то мгновение замер, не решаясь отомкнуть блестящие металлические планки замков. Сидя на корточках, пытался унять сильное биение сердца. И чего я так боюсь?

Разозлившись на свою нерешительность, резко кляцнул запорами замков и приподнял крышку. Сладковатый запах начинающегося гниения ударил в ноздри. Даже в свете уличного фонаря легко можно было разглядеть сквозь прозрачное полиэтиленовое покрытие мужское туловище без головы и ног. Этот обрубок человеческого тела с туго привязанными к туловищу руками был особенно страшен в мирной обстановке жилого дома среди аккуратно развешенной кухонной утвари. Натекшая, кровь скопилась в складках прозрачной пленки и напомнила разбредшийся пакет фасованной печени, длительное время хранившейся в тепле. Меня замутило.

Словно взводимый курок угрожающе сухо ударил по нервам щелчок выключателя, и яркий свет резанул по глазам. В дверях стояла хозяйка. Ее тонкое длинное лицо ещё более вытянулось вперед по направлению ко мне и оскаленные мелкие зубки придали ей сходство со злобным мелким грызуном, приготовившемся к атаке. Она успела накинуть на себя халатик, и я, стоящий перед ней во весь рост, внезапно застыдился своей наготы перед женщиной, с которой недавно был близок.

Она, казалось, наслаждалась моим смятением. "Ну что, удовлетворил свое любопытство? Теперь доволен? Вед предупреждала, незачем тебе знать, что там под крышкой чемодана. Давай закрой, это - неприятное зрелище!"

Мои дрожащие пальцы никак не могли защелкнуть замок. Грубо отстранив меня в сторону, женщина с силой надавив на крышку, ловко защелкнула замки. Затем я помог ей крест на крест обвязать чемодан веревкой. Наклоняясь, приподнимая и переворачивая чемодан, я действовал чисто механически, преодолевая тошноту и головокружительную дурноту. Женщина ловкими сильными движениями протаскивала и вязала страшный груз. Не застегнутый халат то и дело приоткрывал передо мной все прелести молодого гибкого тела с гладкой привлекательной кожей. Но вместо прежнего радостно возбуждающего волнения в крови я ощущал отвращение к этой привлекательной плоти, казалось, лишенный всех нормальных человеческих чувств.

"Надо же было так вляпаться! Если выберусь благополучно, то дам зарок на всю жизнь: ни разу не взглянуть ни на одну женщину, кроме жены. Бот только как выкрутиться? А что? Вот уйду сейчас и все. Пусть ищут молодого мужика без особых примет по имени Михаил".

Словно пресекая мои мысли, женщина предупредила: "Ты особенно не суетись и глупостей не делай. Соседки мои тебя видели. Чемодан нес ты, а не я. Скажу: ты убил, а мне подсунул. А я тебя и знать не знаю. Подъехал к работе, представился, что из наших краев, со стороны тетки родня. Утром встала, тебя нет, а в чемодане труп. Если уйдешь, мне даже легче оправдаться будет. Так что, как ни крути, а лучше всего тебе завтра от чемодана избавиться, а я тебе помогу. У меня уже все продумано".

"Ишь ты, теперь она мне, оказывается, поможет, а не я ей. Ведь эта сука права: меня видели с чемоданом в руке её соседки. Если теперь найдут, то она все на меня свалит. И буду в тюрьме гнить за чужие грехи, а может и расстреляют. Придется избавиться от этого проклятого чемодана. Интересно, как она думает это сделать?"

Подумав о той, чье тело доставило мне столь острое удовольствие всего несколько часов назад, я ощутил омерзение и страх: женщина, сумевшая танцевать под веселую музыку, пить вино и, не давясь, есть яичницу, а затем кувыркаться в постели с первым встречным мужчиной после убийства близкого человека, - способна на все. Надо быть начеку!

"Пойдем, тебе надо выпить, и не кислятину какую-нибудь, а настоящее мужское питье. У меня есть немного спирта. Да прикройся же, наконец, нечего передо мной в таком виде стоять".

Я послушно позволил себя увести. Из серванта хозяйка достала графин и две стопки. Одну из них она налила доверху, а во вторую лишь немного плеснула. Полную протянула мне. Заметив подозрение в моем взгляде, она усмехнулась: "Не бойся, с двумя трупами мне не справиться". Я выпил залпом и не стал закусывать. Женщина одобрительно усмехнулась: "Ну вот и молодец, сейчас полегчает". Без закуски спирт подействовал сразу. Все поплыло перед глазами. Я сидел, упершись обоими локтями в край стола, и подпирал ладонями невольно клонящуюся вниз от бессонной ночи голову: "Да будь оно все проклято! Только я со своей неуемной страстью к легким победам мог вляпаться в подобную историю. И выход теперь один - избавиться от этого кошмарного чемодана и скрыться, забыв все, как страшный сон".

Сквозь затуманенное тревогой и спиртом сознание пробивались отрывки её рассказа, хотя зачем мне её исповедь, когда и так все в целом понятно. Они встретились два года тому назад. Он был на пять лет моложе её, только вернулся из армии. Влюбившись, он и её увлек своей страстью, хотя она отлично понимала, что ничего серьезного быть не может. А он ничего слышать не хотел. Своей настойчивостью и её переубедил, хотя планов особых она и не строила, довольствовалась тем, что имела. А три месяца тому назад стала замечать, что он избегает её. Никогда всерьез его не принимавшая, она к своему удивлению почувствовала, дикую ревность. Проследила, увидела с молодой девушкой и все поняла. Устроила против своей воли скандал, чем ещё более озлобила и оттолкнула любовника.

В принципе, он ей и не был нужен, да глупая женская гордость взыграла. Из-за уязвленного самолюбия решила наперекор всему вернуть себе мужика, а потом сама дать ему отставку. Сумела уговорить его на последнее свидание. К ней домой идти не захотел. Согласился на выяснение отношений в своей художественной мастерской. Пришла к нему уже ближе к вечеру, когда в студни никого не было. Женщина помолчала, а затем продолжила: "На мои слова о любви он начал твердить о будущей семье, детях. Словно, я в свои тридцать лет родить не могу". А он в ответ: "Родить, конечно, можно, а вот люблю теперь другую, а тебе благодарен за все эти годы". Я ему, дураку, сказала: "Ко мне любовь прошла и к ней пройдет, а привязанность - это навсегда: тебе лучше остаться со мной". Но не поверил он мне - романтичный был мужчина.

Нина иронически усмехнулась, вновь разлила по стопкам спирт: мне опять полную, а себе - до половины. Молча выпили, словно помянули. А ведь я, грешным делом, как и этот парень в подобных ситуациях бывал и объяснялся с бывшими подругами не один раз. Так что же и меня вот также убить могли? Не выдержал, спросил: "Неужели из-за этого жизни лишать надо было. Ну полюбил другую, ну ушел, все равно через полгода, если чувства остались, к тебе бы опять бегать начал".

"И без тебя сама знаю, - внезапно озлобилась женщина. - Только он лишнее сказать решился. Такие слова женщинам не говорят!" Она замолчала, лишь сведенные судорогой скулы выдавали напряжение и еле сдерживаемую ненависть к бывшему любовнику. "Сравнил он меня с тою, что моложе меня. Посмел сказать, что она - живой человек с теплой кровью, чувствующая его каждой своей жилкой, а я всего-навсего заводная кукла, способная лишь технически грамотно выполнять заранее заученные упражнения, больше напоминающие ему соревнования по акробатике, чем акт высших человеческих отношений". Голос у рассказчицы начал прерываться от ярости и обиды.

"Да, - подумал я, - досадил ей мужик крепко, прямо в душу плюнул. Хотя, если честно, то он прав. Эти кульбиты мне в новизну и по вкусу пришлись, а от еженощных таких схваток вряд ли получишь много удовольствия. Но говорить этого, безусловно, не стоило, и тот парень ляпнул лишнее. Интересно, как же она его убила?"

И, словно угадав мой немой вопрос, женщина пояснила: "Когда шла к нему в мастерскую, ещё не знала, убью или нет, но с собой захватила кое-что из операционного инструмента с работы. Когда прозвучало оскорбление, отбросила все сомнения и исполнила задуманное. Предложила в последний раз лечь в постель. Отказался: "Не хочу предавать чувство к невесте!" Тогда попросила: "Ну хоть поцелуй меня на прощание, не такая уж я бесчувственная, как ты считаешь". На это он решился, подошел, положил руки на плечи, а целовался он всегда неумело, робко, даже глаза от стеснения прикрывал, как девушка. К моему изумлению Нина, не выдержав, внезапно всхлипнула, но, взяв себя в руки, продолжила: "Тут я его и резанула по сонной артерии. Шума боялась, а он только пискнул как мышонок и побежал в ванную, открыл кран и холодной водой стал поливать рану, быстро слабея. Я его наклонила над ванной, и кровь туда стекала, пока он не забился в агонии. Я привыкла к такому в операционной, но тут не выдержала, перевалила его через край ванны и вышла, оставив тело истекать кровью. Затем минут через десять заставила себя зайти в ванную. Все было кончено. Раздела и приступила к работе. Хлопот с ним было мало - тщедушный был мужик. Оставлять его в мастерской было нельзя: мог ведь заранее кому-нибудь проговориться о свидании со мной. А так, пропал человек - и все. Пока хватятся, пока искать начнут-следов не останется".

Нина опять замолчала, вылила остатки спирта в свою стопку, но после некоторого раздумья придвинула её ко мне: "Выпей лучше ты, я и так справлюсь с моими трудностями: с двадцати лет живу одна в большом городе. Всего добилась сама. Я сильная. Даже вот за эту квартиру, где мы сейчас сидим с тобой, я заплатила такой ценой, которую платить никому не посоветую. Старые, толстые, потливые мужики за малейшее продвижение к простому человеческому жилью меня затаскивали к себе в постель либо пользовались моим телом прямо на столах своих служебных кабинетов. А Вадим упрекнул, что я механическая кукла. Да, я и действительно стала такой, привыкнув ложиться под мужиков лишь когда мне от них что-нибудь нужно. Но не должен, не должен был Вадик мне об этом говорить. Я, может быть, о себе ещё хуже думаю, так пусть бы сказал кто-нибудь другой, но не он. Именно с ним я хоть что-то чувствовала, не любовь, конечно, а привязанность была, жалость была. Он - единственный, кто давал мне испытать что-то, отдаленно похожее на нормальные человеческие отношения, и он - единственный, кто не должен был мне сказать такое", В её голосе опять зазвучала ненависть. "Да она просто опасна в своей слепой ярости! Мне надо следить за каждым своим словом".

Торопливо схватив придвинутую мне стопку, я залпом осушил её, стараясь не выдыхать воздух, чтобы не обжечь горло. Эта последняя доза окончательно доконала меня. Все поплыло перед глазами. Я уже совсем смутно воспринимал её само истязающий рассказ о том, как, избавляясь от улик, привычная к занятиям в "анатомичке", она отделила голову и ноги. Найдя в студии много пленки и дерматиновую сумку, завернула отдельные части тела и, отъехав на автобусе три остановки, незаметно выбросила их в мусорный контейнер. Вернувшись в студию, упаковала туловище в большой чемодан, неизвестно для чего хранимый в мастерской, и, замыв следы крови, стерев, где возможно, отпечатки своих пальцев, с трудом вынесла свой страшный груз из дома. Добравшись до метро, сначала хотела оставить чемодан и незаметно выйти из вагона. Но это было опасно: могли заметить. И тут подсел я, и она придумала новый план, в котором главная роль отводилась мне. Так я и оказался у неё в доме.

Мне было уже все равно: от бессонной ночи и спиртного я здорово опьянел. Хотелось скорее лечь в постель и уснуть.

"Э да ты совсем размяк, пойдем, ты мне нужен утром крепким и сильным". Я послушно полез под одеяло и с равнодушием воспринимал то, как женщина поудобнее прикладывается ко мне сбоку. Ее руки осторожно провели по моим волосам: "Да не волнуйся ты так, дурачок. Вот увидишь, все будет хорошо. А пока мы с тобою сегодня вдвоем - надо этим воспользоваться. Не так ли?" И её руки начали умело ласкать мое тело.

Первым побуждением было возмутиться и оттолкнуть эту страшную в своей эгоистической гордыни женщину, но нервное перенапряжение, опасение вызвать гнев моей непредсказуемой партнерши окончательно сломили мою волю. Да и умело возбуждающие плоть нежные прикосновения принудили покориться. Когда очередное сближение бурно завершилось, я в изнеможении откинулся на подушку и, погружаясь в спасительное, отгораживающее меня от страшной действительности забытье, успел с горечью осознать: "Я такой же, как эта дрянь, сумевшая после преступления заставить себя хладнокровно пить, есть, танцевать и заниматься плотскими утехами". Эта мысль странным образом успокоила меня, заставив понять, что я утром сделаю все необходимое для спасения себя и этой женщины. Она разбудила меня в 6 часов утра и, несмотря на столь раннее время, уже была одета. С удивлением я почувствовал голод и с аппетитом проглотил вареные яйца, хлеб с маслом и выпил два стакана сладкого чая. Затем Нина посоветовала мне сбрить щетину, которая могла вызвать подозрение у бдительных постовых милиционеров, и предложила воспользоваться её бритвой. Скобля намыленные щеки, я с омерзением думал о предназначении этой бритвы в её ванной комнате. Скорее бы избавиться от хозяйки этого дома и никогда здесь больше не появляться, забыв это нереальное в своей страшной нелепости происшествие. Нестерпимо захотелось чудесным образом перенестись отсюда и оказаться дома с женой и Дашу т ко й.

Но реальность требовала избавиться от чемодана. Женщина в белоснежной кофте и черной юбке, накануне напоминавшая мне одноклассницу, была суеверна и перед выходом заставила меня посидеть на диване под картиной с черной розой, неосторожно протянутой зелеными руками мужчины своей обнаженной партнерше. Помолчав, мы словно по команде поднялись и я, преодолев отвращение и страх, поднял тяжеленную ношу и пошел к выходу. На улице каждый встречный прохожий заставлял учащенно биться мое сердце и сжимать челюсти от страха, словно стенки огромного чемодана были прозрачными.

Но нам повезло. Доехав до вокзала, мы сели в пригородную электричку. Ранним будним утром потоки людей устремились в город, а в противоположном направлении шли почти пустые вагоны, с редкими дремлющими пассажирами. Пока все. шло по плану. Переходя из вагона в вагон, мы нашли то, что нам было нужно: полностью разбитое стекло в тамбуре, сквозь которое вполне мог пролезть даже этот громоздкий чемодан. Но Нина мудро предложила не спешить: "Подожди, надо отъехать подальше. Скоро пойдут безлюдные места. Там найдут не сразу. А лучше дождаться моста и сбросить его в реку". Она была права, но напряженные нервы сигнализировали об опасности: в любую минуту в тамбур могли войти люди, и к тому же кто-нибудь мог обратить внимание на нас, везущих обвязанный веревками старомодный чемодан.

И как только за окном замелькали сосново-березовые перелески, а электропоезд, замедлив ход, начал преодолевать подъем, я, поднатужившись, приподнял чемодан, просунул его в разбитое окно и, превозмогая противодействие холодного воздушного потока, с силой вытолкнул страшный груз вниз под откос. Испуганно схватившись за руки, мы поспешили пройти в вагон. Я хотел выйти на следующей остановке, но хладнокровная спутница остановила меня: "Когда найдут чемодан и начнут всех опрашивать, то наверняка могут вспомнить нас, вышедших рано утром на пустынной платформе. Через четыре остановки будет крупная станция, и в толпе на нас не обратят внимания". Все было правильно, но до чего же хотелось побыстрее покинуть этот проклятый, словно отмеченный невидимой печатью электропоезд.

Но моя спутница опять оказалась права: на крупной узловой станции, протиснувшись сквозь толпу пассажиров, мы пересели во встречный поезд и незамеченные вернулись в город. По дороге оба молчали. Говорить, в сущности, было не о чем. Нина даже сумела задремать. Я же не мог успокоиться: "Вот уж погулял, так погулял! Идиот несчастный. Если сейчас удастся из этой истории благополучно выбраться - ни к одной девке на улице больше не подойду. Буду вечерами дома сидеть' и Дашку воспитывать. Да и ни одна баба не стоит покоя моих домашних". От ужаса потерять все и оказаться в тюрьме замирало сердце. Скорее бы вокзал, а там, расставшись с этой женщиной, быстро исчезнуть, раствориться в многомиллионном городе. Вот только, как от неё поскорее избавиться? Но я зря волновался: моя спутница, как и раньше, все проделала легко и просто. На привокзальной площади она решительно повернулась ко мне: "Ну вот и все. Спасибо, что помог. Мне теперь в эту сторону, а тебе - в другую. Может когда-нибудь и встретимся еще, Мишенька". И пошла прочь, не оглядываясь, Все хорошо, вот только издевательски ироничный тон, каким она произнесла мое вымышленное имя, ой, как мне не понравился! Ну да ладно, пусть теперь попробует разыскать. И я, не испытывая больше судьбу, поспешил в подземный переход, ведущий к метро.

Прошло десять дней. Жена, давно отвыкшая от моих ранних возвращений домой, видя наши вечерние игры с дочкой и пресекая мои настойчивые попытки помыть посуду и сходить в магазин, чувствовала неладное. Но не мог же я на её робкие расспросы отвечать откровенностью. И каждую ночь, словно испрашивая искупления, я стремился к близости с ней. Чувствовала, ох, чувствовала беду жена, но крепилась, молчала. И за это я ей тоже был благодарен!

С каждым днем страх становился все глуше и притуплялось чувство стыда за уступки этой омерзительной бабе. Ну да ладно, вроде бы все кончилось благополучно.

Но в тот вечер казалось бы обычный телефонный звонок заставил сердце забиться рывками и перехватило дыхание. "Это тебя", - жена передала трубку и вопросительно посмотрела на меня.

- Здравствуй, Николай! Или предпочитаешь, чтобы тебя называли Мишкой? Ну что молчишь? Трубка в руке повлажнела от пота: этот голос нельзя было спутать ни с каким другим.

- Николай, слушает, - попытался отозваться я твердо и уверенно, но не удалось, и голос сорвался на писклявый фальцет.

- Да не волнуйся ты так! Найти тебя было легко. Называешься Мишкой, а служебный пропуск в пиджаке держишь. Пока ты чемодан развязывал, я твои карманы проверила. А сослуживцы на работе домашний телефон подсказали. Ну что молчишь?

- Что тебе нужно? - сам не узнаю свой писклявый голос.

- Да не волнуйся, говорю, ты так. Просто я решила, что ты мне подходишь. Ни с кем я теперь после смерти Вадима счастья не найду. А с тобою одним делом повязаны. Да и тебе в семье житья не будет. Не отстану я от тебя.

- Ты что, с ума сошла?

- Да нет, наоборот. Поняла, что жить смогу только с тобой: недалеко от меня ушел мужик. Да и на крючке ты у меня: соседки по дому свидетели, да и на чемодане, у железнодорожного пути брошенном, только твои отпечатки пальцев остались, Пока ты брился, свои я все стерла. Так что выхода у тебя нет!

Решайся!

Все мое тело немеет, и я содрогаюсь от реальности ощущения, что моя рука, судорожно держащая трубку, словно наручником приковывается к висящему на стене телефонному аппарату. "Алло, - доносится из трубки неестественно близкий с другого конца города ненавистный мне голос. - Чего молчишь? Ты что там в обморок грохнулся?"

В коридор мимо меня из комнаты с грохотом выкатила коляску с куклой Дашутка. Она громко и протяжно укачивает "дочку". И эти её завывания напоминают мне горькие причитания женщин на похоронах близких и дорогих им людей.

КРИМИНАЛ С ПАРАПСИХОЛОГИЕЙ

Отмечающийся в последнее время интерес к необычным явлениям заставил меня вспомнить давнюю историю.

В начале 60-х годов вместе со мной в уголовном розыске 123 отделения милиции города Москвы работал капитан милиции Павлов Александр Павлович, ныне, к сожалению, покойный. Это был сыщик высокого класса. Предметом его особой гордости была надпись на стене пересыльной тюрьмы, сделанная обозленными осужденными: "Смерть Павлову из Болшево"1.