Котдог

Леди Мьяуриссия фыркнула. Задумчиво постучала длинным когтем по острому клыку. Произнесла негромко, ни к кому не обращаясь. Скорее просто рассуждая вслух:

– Что ж, все к лучшему. Эти суки слишком зазнались. Лоранты же ясно сказали, так нет, сами виноваты. Впрочем, Лоранты тоже хороши… Опомнились! Столько времени жили без них прекрасно – и дальше проживем. Мы вам не собачки, чтобы по первому зову… – Тут ее бесцельно блуждающий взгляд снова остановился на Ксанте. Стал осмысленным. И его выражение очень не понравилось объекту разглядывания.

– Что же касается тебя… Леди Вивьерра была права. Ты слишком высоко прыгаешь. Так и разбиться недолго. А ты слишком важен. И раньше был, а сейчас так и вообще…. Что ты о себе вообразил, мальчик? Думал, если хорошо научился трахаться – так эти глупые старые сучки тебе все простят? Сучки, может, и простили бы. На то они и сучки. А мы – Леди, мальчик. Ты напрасно забыл об этом.

– И теперь меня накажут за забывчивость? – Ксант растянул саднящие губы в усмешке так широко, что стало больно. Но Старшая Леди-мать шутки не приняла.

– Нет. Наказывают щенков. А ты… Ты послужишь примером. Роскошным примером того, как не надо себя вести молодым котятам, если они хотят сохранить при себе свои яйца.

Когда такое решение принимает Комитет Защиты нравов, еще есть какая-то надежда. Да что там – вполне реальная надежда! Подумаешь, Комитет! Да кто вообще будет слушать этих старых шлюх?

Если решение принимает Совет Матерей…

Ну, тогда тоже остается надежда на то, что его все же не утвердит Старшая Мать, а без ее слова…

Если такое решение принимает сама Старшая Мать, надежды нет.

Никакой.

Впрочем, нет. Кое-какие надежды остаются даже и в этом случае.

Ксант, например, очень надеялся, что его улыбка осталась по-прежнему наглой и высокомерно-непрошибаемой. Он очень на это надеялся.

* * *

Она знала, что виновата. Страшно виновата. И будет наказана.

Пусть. Это даже хорошо. Еще одно доказательство, что она старалась не зря. А уж как она старалась!!! Ее визг, наверное, был хорошо слышен не только на обоих берегах, но и далеко в степи и лесу. В поселке наверняка слышали. Она умела очень громко визжать, если требовалось. Даже Вит ошалел немного и всё старался втянуть голову в плечи.

Она никогда не думала, что форма ритуального отказа ей когда-нибудь пригодится, это ведь только для элиты, для Вожаков, не для нее, она не думала даже, что помнит эту форму, ведь прошло уже не менее четырех сезонов с тех занятий, никому не нужных, скучных и, казалось, забытых на следующий же день. А вот поди ж ты – даже не сбилась ни разу. Даже ритм не нарушила. Добавила, правда, кое-что от себя – но это так, для пущего эффекта и чтобы не думали, что есть хотя бы малейшая возможность хоть что-то исправить.

Она визжала им прямо в лица, а они только прижимали уши и шипели в ответ с полуразобранного моста. Не будь мост разобран, она, наверное, вцепилась бы в них – руками, ногами, зубами, всем, чем смогла бы. Потому что это уж наверняка отвлекло бы их внимание. Но между целой секцией моста и островом оставалась широкая полоса воды, и ей оставалось только визжать и надеяться, что этого достаточно. И что никто из них, ошарашенных ее визгом, не обращает внимание на такую необычную вещь, как плывущий кот. И не бежит по берегу наперерез…

Это было единственное, чем она могла искупить свою настоящую вину – ту, за которую ее никогда не смогут наказать ни Вожаки, ни даже Вит. Просто потому, что не догадаются они никогда именно про эту ее вину, не сумеют и не поймут.

Вину в том, что оказалась она такой ничего не понимающей дурой…

Он был готов, она видела это. И слышала – он даже петь уже начал. Все, как у них положено. Он ведь согласился уже, а он честный, и, значит, все бы сделал, как надо. Если бы только она сама всё не испортила, не настояла, как последняя дура… Ну да, конечно, какая же свадьба без красавчика-Вита…

И кто за язык тянул, идиотку?!!

Он же все объяснял, столько раз объяснял… Ему же и в голову прийти не могло, что она так ничего и не поняла.

О, Лоранты, как же это, наверное, страшно – вдруг понять, что та, кому ты доверял, считая всёпонимающим умным и хорошим человеком и даже уже почти что своим другом, на самом деле просто полная и совершенно ничего не понимающая дура. Или же наоборот – умная дрянь, которая как раз таки все очень хорошо понимает.

И не понятно даже, что хуже.

А еще этот взгляд…

Взглядом можно куда больше сказать иногда, чем любыми словами. Всего один взгляд – и ты все понимаешь. И цепенеешь от ужаса, потому что исправить хоть что-то уже невозможно. Поздно. О, Лоранты, как же многое можно понять по случайно перехваченному взгляду!

Особенно когда предназначен он не тебе.

Она глубоко вздохнула. Вскинула голову. И вышла из глубокой тени между конурами на ярко освещенный пламенем Дюз центральный выгул. При ее появлении возбужденный гул стих, словно кипящий котел накрыли крышкой. Слышно только, как потрескивают поленья высоко над головой. Сегодня были задействованы четыре дюзовые площадки, и четыре световых конуса сходились на центре выгула. Земля тут утрамбована ногами до звона, ярко освещенный круг похож на бубен, в который беззвучно бьют сверху четыре светопада. И лишь шаги разносятся гулко – ее шаги. Сегодня круг маленький, – и она по-прежнему одна под безжалостным светом пламени Дюз. Свет бил со всех сторон, от него невозможно отвернуться, и нету тени, в которой можно было бы спрятать лицо. Она зажмурилась и выдавила:

– Я виновата.

Разводить Дюзы нелегко, гораздо сложнее, чем любые другие ритуальные костры, те же Сигнальные, например. Это вам любой смотритель скажет. Мало того, что нужно затащить все, для костров необходимое, на специальные высокие площадки, так еще и экраны следует выстроить так, чтобы свет падал на выгул конусом. Или двумя-тремя конусами, как того обстановка требует. Во время самой длинной ночи конусов зажигали десятка полтора, чтобы под Дюзами могли уместиться все, и никто не остался бы в темноте.

Сейчас свет Дюз не казался спасением – он ослеплял, отделяя ее ото всех остальных сородичей. Тех, что молча смотрели из темноты, сами оставаясь невидимыми.

Что ж, так даже проще.

– Я виновата. Не сдержалась. Подвела всех. Не исполнила приказ Лорантов-Следователей. Я признаю свою вину и готова понести заслуженное наказание.

– Ты – молодец!

Голос Вожака утонул в восторженном реве. Со всех сторон под Дюзу рванулись люди – знакомые и незнакомые, они хватали ее за плечи, жали руку, радостно хлопали по спине. Они вообще, наверное, разорвали бы ее в своем восторге, если бы не вожак.

Он первым оказался рядом, его сильная рука крепко держала ее за плечи, а голос гремел, перекрывая радостные вопли остальных:

– Посмотрите на нее! Перед вами – настоящая сука, достойная своей сворки! Да что там – это сворка должна гордиться такой дочерью! Она своими клыками вырвала победу из пасти поражения! Она могла бы возгордиться, но нет – она смиренно вручает свой поводок в руки наставников, доверяя более опытным решение своей судьбы и оценку действий! Она не гордится своим подвигом, пока ей этого не разрешили! Славу нашей героине! – и тише, уже совсем другим тоном, ей одной: – А как, кстати, тебя зовут?..

* * *

– Что такое «дракон», как ты думаешь?

– Крупная ящерица семейства варановых. Земной эндемик, вымерла еще до Второго взрыва. Некрупная хлородышащая амфибия, автохтон Земли Янсена. Мифический персонаж, упоминаемый в разного рода эпосах и легендах. Какое именно значение тебя интересует?

– Меня интересует Милтонс! Почему он не мог просто написать всё как есть? Зачем было прибегать к символике?! Да и что означают его символы? Что такое дракон в его понимании? Крылатая огнедышащая тварь, ворующая девственниц и собирающая в пещере драгоценности?

– Дракон свободен лететь, куда хочет. Дракон. Крылья. Свобода. Символ полета. По-моему, очень даже прозрачная символика. Чего же тут непонятного?

– Ха!.. Куда он улетит от своего награбленного богатства?! Хотя… Возможно. Когда имеешь дело с Милтонсом – возможно все. Но я другого не пойму – зачем эти ветви понадобились? Знаешь, был бы он жив… Не долго был бы таковым, ей-богу! По поводу дракона этого же… «велика вероятность. Вернусь лет через двадцать – проверю». За такие коментсы на полях топить надо! Как котят этих его недоделанных… И кой хрен его понес в ту мясорубку, идиота? Да и тут… кто его за руку тянул?!

– Они – геномодификанты, Эри.

– Ну и что?

– Как и сам Милтонс.

– И что с того? В те времена полимодиков было – как собак!

– В те времена их и резали. Как собак.

– Ха! Все равно – неубедительно. Где Милтонс – и где эти? Милтонс мог становиться чем угодно! И кем угодно. А у этих недоумков – лишь их жалкие сквоты.

– Они – дети. Тупые ущербные дети. Возможности в них заложены те же, просто они не умеют. Да им пока и не нужно. Они и сквотами-то не пользовались, пока он не подтолкнул веками проверенными мотиваторами – болью и страхом. Слишком благополучная планета для первопоселенцев – беда куда более страшная, чем самая агрессивная среда.

– Допустим, всё так: тупые детишки – и добрый дяденька-доктор в погонах. Он работал на военных, не забывай! А все, до чего дотягиваются их жадные лапки, слишком быстро превращается в оружие. Вот и с нашими погононосителями не все так просто. Уверяю тебя, разведчиками они не ограничатся!

– Точка зрения параноика.

– Точка зрения реалиста.

– Все параноики считают себя реалистами.

– Ха! Я все равно останусь при своем мнении, что бы ты там… Но вернемся к нашим баранам… собако-кошкам, то есть. Вот ты ответь – чем твоего гениального придурка классические вервольфы не устраивали? Если, конечно, твое позавчерашнее предположение было правильным, и этот извращенец действительно межвидовуху планировал. Волки и собаки – почти что родственники, у них и в реальной жизни нормальное потомство выходит, а уж с помощью геномодифицирующий дряни, которой он их напичкал… Чем плохо?

– Мало данных для анализа. Возможно, плохо как раз то, что они слишком похожи. Нет конфликта.

– Чушь! Еще какой конфликт! Ты хотя бы их взаимоотношения в природе вспомни! У них разное социальное поведение. Мораль разная. Одни – одомашненные служаки, помешанные на желании угодить хозяину, другие – вольные дети природы. Практически то, что мы и сейчас имеем с котами, то же самое противостояние. Зато – никаких непоняток и случайностей! Потому что вся знаковая система – одинаковая! Никакой неразберихи из-за неправильно понятого жеста. А кошки с собаками… Их природная вражда, она ведь из-за чего? Из-за того, что у них все значения невербальной системы общения диаметрально противоположны! Все! Абсолютно! Собака, виляя хвостом, выражает дружелюбие и мирные намерения. У кошачьих же горизонтальные движения хвоста из стороны в сторону – признак крайней ярости, готовности к нападению. Опущенный хвост у кошки, наоборот, означает спокойствие, а у собаки сдерживаемую агрессию или даже болезнь. Собака падает на спину, демонстрируя покорность и беззащитность, кошка делает это, готовясь ударить противника лапами. В знак покорности кошка пригибает голову к земле и прижимает уши, собаки так поступают, когда готовятся напасть. Рычание у собаки похоже на мурлыканье кошки, но выражают они опять-таки противоположные эмоции. И так во всем! Кошкам с собаками невозможно договориться – они говорят на диаметрально противоположных языках!

– Есть немало примеров того, как представители этих видов прекрасно уживаются друг с другом. И даже дружат.

– Ха! Такие, которые дружат, они же с детства вместе воспитываются. Понимаешь? И усваивают чуждую невербальную систему. Кто-то из них просто говорит не на своем языке. Помнишь историю про котенка, выращенного в питомнике фокстерьеров? Его еще слепым к кормящей сучке подложили, ну, он и вырос. Так он вообще не воспринимал себя котом! Научился бегать со стаей, охранять территорию, даже тявкать! Делал стойку на дичь, гонял случайно забредающих кошек. Язык формирует личность, пусть даже язык этот невербальный! Тот кот был собакой!

– Какое это имеет отношение к нашей проблеме?

– Да никакого! Интересно просто. Тебе не понять.

– Куда уж мне. Кстати, об интересном… датчик девять-бис, запись за последнюю пару часов. Можешь также просмотреть и датчики четыре и восемь – для всестороннего анализа.

– Знаю. Думаешь, почему я так бешусь? По тому самому и бешусь… Идиоты! Чего им не хватило?!? Они ведь все уже утрясли, все было прекрасно – и вдруг, ни с того ни с сего… Шестой раз запись по кругу гоняю, все пытаюсь понять. Хотя чего там понимать?! Типичный пример, кошка с собакой. Даже самая сильная побудительная причина не способна этот барьер сломать. Обломался Милтонс. И мы обломались вместе с ним, за компанию. И ты, кстати, в первую очередь. Завтра поутру охолостят твоего любимчика – и все. Не будет тебе никаких детишек, интересненьких да перспективненьких.

– Не думаю.

– Знаю, что не думаешь! Ты вообще не думаешь, ты – считаешь! Но считай не считай – а одну из самых перспективных милтоновских линий завтра обрежут под корень. Ха! Забавный каламбур получился, правда?

– Может, и забавный. Но неверный. В корне.

– Почему это?

– Кастрации не будет.

– Ну-ка, ну-ка, а с этого момента поподробней, пожалуйста! Как это не будет? Внизу шутить не настроены, ты на лица их посмотри! Меня и то дрожь пробрала… шесть раз. Нет, без вмешательства свыше они ничего не отменят! Значит, ты хочешь вмешаться, так, что ли?

– В этом нет необходимости.

– Полагаешь?.. Хм… Да нет, чушь все это! Не сумеет он удрать без посторонней помощи, его же в сквоте связали! И веревки этой дрянью пропитаны, ну, знаешь, с мятой да местным аналогом валерьянки. Ему не выбраться самому. Даже из сквота не выйти. Ты блефуешь!

– Я никогда не искажаю информацию. И все учитываю, ни о чем не забывая. А ты – забываешь.

– Ха! Про что такое жутко важное мне посчастливилось забыть на этот раз?

– Про девочку.

* * *

Славу провыли три раза.

Подряд.

Она не верила. До самого третьего раза – не верила. Потом – пришлось.

Три раза подряд Славу выли только самому Держателю Поводка. Ну, и Вожакам – редко. По особо торжественным случаям.

Вожаков не наказывают. Во всяком случае, она про такое не слышала. Но даже если и случается такое, то вряд ли они будут слишком серьезно наказывать ту, которую только что три раза подряд СЛАВИЛИ. Можно расслабиться.

И вот тут-то она сама чуть было все не испортила. Когда поняла. Задрожали ноги, словно вареные, стало вдруг очень-очень жарко, зашумело в ушах. У Туза, который выполнял роль Держателя в их сворке, рука тяжелая. Пару раз ей довелось испытать наказание по полной программе – потом долго пришлось отлеживаться. Туз – он старательный. Она хорошо об этом помнила, когда выходила под Дюзы. К самой страшной трепке была готова. А вот к тому, что наказания не будет, готова она не была…

Справилась.

Отдышалась. Проморгалась. Сделала несколько судорожных глотательных движений. Облизала губы пересохшим языком. А что рожа при этом была, наверное, глупая донельзя, так это неважно. Кто будет требовать умного лица от героини?! Главное, что не упала посреди третьей СЛАВЫ, опозорив вконец и себя саму, и всю свою сворку заодно…

Она сидела на почетном месте – на верхней ступеньке высокого крыльца у конуры местного вожака. На одной с ним ступеньке. Выше любой женщины племени. Выше даже самой старшей суки коренной сворки. Рядом был только он, вожак, который не помнил ее имени. Да и зачем ему помнить имя какой-то глупой молоденькой сучки, пусть даже и произведенной им в героини? Смешно, но ей почему-то было обидно. Хотя, чего тут, казалось бы, обижаться? В самом деле – кто она, и кто ОН? Но почему-то мысль о том, что она тоже не помнит его имени, доставляла ей тайное и ни с чем не сравнимое удовольствие. Маленькая и никому не видимая месть.

А вот сидеть на верхней ступеньке удовольствия не доставляло.

Совсем.

Подходили мужчины и женщины, улыбались, кланялись, подносили еду и напитки. Сегодня каждый старался оделить ее самым лучшим, и каждый ожидал, что она это лучшее обязательно попробует и похвалит. Она уже давно перестала различать вкус того, что пробовала, и только надеялась, что ее похвалы звучат не слишком фальшиво. Несколько раз она ловила на себе взгляд то одной, то другой из жен вожака. Они смотрели одинаково настороженно, но откровенно ненавидеть боялись – все шло к тому, что после праздника вожак пригласит новенькую героиню присоединиться к его сворке. И тут уж не надо гадать, кто именно станет ее первым мужем.

Но и это ее почему-то тоже совсем не радовало.

* * *

Он сидел, они стояли напротив, эта глупая юная сучка со своим братишкой-красавчиком. На ней снова была желтая маечка и черные шорты. На них обоих. Одинаковые майки, одинаковые светлые волосы, одинаковые лица и даже одна на двоих манера склонять головы к левому плечу. Они были настолько похожи, что приходилось страшно напрягаться, чтобы понять – кто из них кто. И потом удержать понятое в памяти. Вит – он слева стоит, а она – та из двоих, которая справа. От напряжения кружилась голова.

Их снова разделяла река.

Голова кружилась все сильнее, два одинаковых лица то сливались в одно, то снова расходились в стороны, словно отражения. У одного из них шевелились губы. У того, что справа. Тот, что слева, – Вит. Надо помнить. Вит молчал, улыбался только. А она что-то говорила, но слов не было слышно – все заглушал гул водопада.

Просто мечта. Красивые губы на красивом лице. Когда губы шевелятся – это тоже красиво. И – тишина. Слов не слышно, и это прекрасно. Потому что она опять извиняется. Наверняка. Она всегда извиняется. Почему? Не понятно. Лучше уж тишина. И только шум на реке. Шум водопада. А что такое водопад? Почему он так шумит? Или это шумит в голове? В ушах?

А что такое уши?

Это так прекрасно, когда нет лишних слов.

Просто нет слов…

* * *

– Ты мне поможешь.

С большим трудом удалось сказать это так, чтобы не прозвучало просительно-вопросительно. И чтобы не дрогнул голос.

Понятно же, что не поможет.

Хорошо еще, если не развопится на весь поселок. Хотя сейчас – вряд ли. Сейчас он слишком неуверен. Система иерархии рухнула – она ведь сидела на одной ступеньке с вожаком коренной, это сделало ее выше не только Вита, но, пожалуй, любого из их родной сворки. Кроме, разве что, Тарса. Но кто такой Тарс – и кто такой Вит по сравнению с ним?! Нет, не будет он сейчас на нее кричать.

Но и поможет – вряд ли.

Старое распределение ролей, где он был выше, сломано, но новое пока еще не стало привычным. Он будет обдумывать, тянуть время, пока не станет слишком поздно. Значит, придется самой.

У нее заныло под ребрами – она слишком хорошо помнила черный провал обрушивающейся вниз реки и нависшее над ним дерево. До веток было так далеко. Так безнадежно далеко. Она неплохо прыгала, но понимала – шансов нет.

Об этом нельзя думать!

Прыгать все равно придется. И она допрыгнет. Обязательно! Надо только как следует разбежаться. Вит сколько раз прыгал – и ничего! Значит, и она сможет. Все равно ведь нет другого способа, раз уж плавать не научилась, как последняя дура… Все левобережники умеют, а она нет, ну не дура ли? Дура. Значит, сама виновата – самой и прыгать…

Она сбежала с высокого крыльца при первой же возможности, как только начались танцы. На первый танец вожак хотел пригласить ее, но она покачала головой со смущенной улыбкой. И сказала, что слишком много съела, и ей от танцев наверняка станет плохо. Вожак был не слишком доволен, но лишь морду скривил и ушел на центр выгула, под свет догорающих Дюз – по традиции первые три танца открывал он, а потом уже народ начинал веселиться кто во что горазд.

Она выждала один танец и ушла в пересменке.

Чувство собственной вины было настолько острым, что она боялась разрыдаться прямо там, на верхней ступеньке. Хотелось забиться в самый темный угол и как следует выплакаться. Хотелось убежать куда-то далеко-далеко, чтобы никогда не нашли. Хотелось разгрызть камень или сделать еще какую-нибудь глупость.