Дочь профессора

"Сыграем в революцию?"

Напряженный, калейдоскопический рисунок ритма пролога, содержащий, как детектив, загадку, сразу погружает в раздираемую контрастами и противоречиями американскую действительность второй половины 60-х годов.

Из маленькой квартирки под крышей, где отдельно от родителей живет юная Луиза Ратлидж, действие переносится в дышащую спокойной элегантностью и традиционным благополучием атмосферу дома профессора Ратлиджа. В нем прошло счастливое и безмятежное детство Луизы. Но почему ушла она из дому? И почему один из этапов ее еще такого короткого жизненного пути завершился площадкой пожарной лестницы?

Книга Пирса Пола Рида с обнаженной правдивостью ответит на эти вопросы. Но судьба Луизы во всей ее трагической типичности для многих молодых людей Запада все-таки не главная тема книги.

Роман «Дочь профессора» — это прежде всего рассказ о попытке начать революцию в США. Да-да, о том, как трое студентов отделения политической теории Гарвардского университета «па полном серьезе» задумали поднять революцию, и о том, к какому нелепому и плачевному результату привела эта попытка.

Справедливости ради скажем, что среди участников студенческих волнений, прокатившихся практически по всем развитым капиталистическим странам во второй половине 60-х — начале 70-х годов, далеко не все были такими фантазерами-экстремистами. Однако резкое расширение в этот период антиимпериалистического фронта во многих странах привело к тому, что наряду с коммунистическими партиями и рабочим классом, долгие годы отстаивающим свои экономические и политические права, в движение протеста против капиталистической системы включились новые, непролетарские слои и социальные группы, не имевшие ни необходимой теоретической подготовки, ни опыта практической борьбы. «Одним из показателей сдвига влево является движение так называемых новых левых. Оно опирается главным образом па радикальные слои интеллигенции, молодежи, в основном студенческой. Движение это не отличается ни однородностью, ни идейной или организационной целостностью… Участники движения легко поддаются влиянию революционной фразы, им жe хватает необходимой выдержки, способности трезво оценивать обстановку, часть их явно заражена антикоммунистическими предрассудками. Однако их общая антиимпериалистическая направленность очевидна. Упустить эту часть массового движения значило бы ослабить накал антиимпериалистической борьбы, затруднить создание единого фронта против монополистического капитала»[1].

Книга Пирса Пола Рида трезва и беспощадна. Несмотря на чувство симпатии, все время освещающее отношение писателя к героям, он сам ни на мгновение не верит в то, что их затея имеет пусть хоть случайный шанс на успех.

«Дочь профессора», естественно, вызывает в памяти еще одну нашумевшую книгу о бунтующих студентах, уже известную советскому читателю, — роман Робера Мерля «За стеклом»[2].

Произведения эти очень близки но материалу. Правда, Мерль — писатель совсем другого поколения, к тому же еще и профессор, преподававший как раз взбунтовавшимся гуманитариям Пантера. Быть может, именно поэтому Мерль создает роман-хронику, обширное полотно, призванное запечатлеть всего лить один мартовский день в жизни беспокойного гигантского муравейника — Нантерского университета.

В этой предштормовой стихии возмущенной толпы молодых люден как-то тонут корпи, глубинные причины их протеста, да и конечная цель — захват административного здания университета — кажется по-детски наивной.

Иным путем идет Рид. Выбирая в качестве своих героев группу экстремистов с оружием в руках, писатель, думается, совершенно сознательно локализует конфликт молодых бунтарей и государственной системы США. Его основной замысел — показать ступени протеста подобного толка: зарождение, истоки, степень накала и, что не менее существенно, неотвратимость поражения.

Зарождение первых ростков протеста после неожиданных столкновений с социальной несправедливостью у «блудных детей» буржуазного общества происходит, как правило, на бытовом уровне. Дело тут вовсе не в пресловутом «конфликте поколений». Радикальная молодежь из обеспеченных слоев подвергает сомнению и отрицанию основную аксиому американского, а если взять шире, и вообще капиталистического образа жизни: «Обогащайтесь, делайте деньги».

Быть богатым, ни в чем себе пе отказывать, в то время как множество людей па земле в буквальном смысле погибают от голода, с точки зрения Луизы Ратлидж, безнравственно. Ей лично было бы психологически проще, если бы она пе происходила из семьи потомственных миллионеров, один из предков которых подписал Декларацию независимости. А вот смогла ли бы она сама себя содержать? Ведь, даже обличая родителей в том, что они богаты, она продолжает брать у них деньги. Так что в данном случае от деклараций Луизы и ей подобных до начала сознательной борьбы за социальную несправедливость дистанция немалая.

Столь же незрелым, бытовым, несмотря па «теоретическую» обоснованность, оказывается и намеченный студентами заговор. Понимания порочности капиталистической системы и необходимости коренных общественных перемен, а также крайне поверхностного знакомства с произведениями Маркса и Ленина, поклонения высокоромантической и трагической фигуре Че Гевары отнюдь не достаточно для того, чтобы встать па истинно революционный путь, тем более что все это в большой мере сдобрено увлечением ультрареволюционными идеями троцкистско-маоистского толка. Мешанина в головах у этих «революпионеров» поистине невообразимая. Теоретическая беспомощность, помноженная на юношеский максимализм Дэнни и мрачный фанатизм Эллана, как раз и ведет к утопической, но вовсе не безопасной игре в революцию, поскольку револьвер Эллана Грея заряжен настоящими пулями. И несмотря на все сказанные героями высокие слова и трагический финал, все же хочется их бунт тоже назвать бытовым, потому что произошло все до обидного обыденно и буднично. Словом: «Пошли на семинар или, может, сегодня лучше сыграем в революцию?»

Бунтари в «Дочери профессора» предстают абсолютно изолированными от других аналогичных студенческих групп, хотя и сообщается, что Дэнни и Джулиус были членами в то время многочисленной и влиятельной организации «Студенты за демократическое общество» (СДО). Подобная изоляция, очевидно, входила в намерения автора. Политический и духовный климат Америки художественно исследуется в микрокосме «малой группы» как в социологическом, так и в самом прямом смысле слова. Рассматривая эту группу как явление достаточно распространенное не только в США, но и в других странах капиталистического общества, Рид подвергает ее испытанию на прочность, которого она не выдерживает. Весь строй книги убеждает в том, что поражение бунтарей закономерно.

В долгих спорах участники семинара профессора Ратлиджа ни разу не называют имена таких признанных теоретиков «новых левых», как Г. Маркузе, Дж. Рубин, Р. Дучке, братья Кон-Бендиты, но, в частности, именно Р. Дучке принадлежит лозунг: «Партизанская война в джунглях больших городов!»[3] Правда, студенты Рида не противопоставляют себя пролетариату, что свойственно вождям «новых левых», однако установка на насилие и индивидуальный террор, на то, чтобы «подать пример» массам и вдохновить их, — все эти идеи, проповедуемые Элланом Греем, характерны для большинства левоэкстремистских организаций типа «Уэзермены» или «Революционная сила» (США), «Роте армее фракцией» (ФРГ) или же «Рэнго сэкигун» (Япония). Левые экстремисты делают ставку на спонтанность революционного взрыва бесконтрольной анархистской стихии, в то время как революция созревает и идет по особым законам экономики, истории и политики, со строгим научным учетом годами складывавшихся конкретно-исторических условий.

Сама жизнь постоянно опровергает теорию и практику левых экстремистов. Расстрел национальными гвардейцами безоружных студентов в Кенте (США) в мае 1970 года вызвал волну демонстраций протеста и столкновений с полицией практически во всех университетах страны. Однако… революции не последовало.

Большинство «новых левых» абсолютизируют роль насилия. Но, как неумолимо свидетельствует опыт истории, насилие никогда не может быть первопричиной революции, а тем более ее целью. Подобная переоценка роли насилия объясняется тем, что марксизм понят теоретиками «новых левых» не как целостная система философской, экономической и политической мысли, а исключительно лишь как отрицание. Нетрудно заметить, что ни один теоретик «новых левых» не предложил еще никакой позитивной программы и все они проявляют поразительное равнодушие к конечным целям возможной революции.

«Дочь профессора» при всей ее политической злободневности вовсе не научное исследование, а художественное произведение, в котором действуют не абстрактные бунтари, а конкретные люди, с разными и непростыми жизненными судьбами. Их индивидуальные социально-психологические портреты точны и типичны. Всех их объединяет потребность в самоутверждении. Им, лично им, нужна революция сегодня, сейчас. Их субъективно честное и искреннее желание уничтожить капитализм объективно становится еще одним доказательством бессилия мелкобуржуазных революционеров перед лицом истории. Обреченность и бессилие героев великолепно чувствует сам писатель. Именно поэтому и ФБР заранее оповещено о готовящемся покушении. Именно поэтому и Эллану Грею, иезуиту, потерявшему бога, но так и не ставшему настоящим коммунистом, не остается ничего другого, как умереть.

Многозначительным предупреждением Эллану Грею и всем разделяющим его взгляды звучат следующие строки эпиграфа: «…человек растратит свои силы в одиноком, бесплодном мельтешении». Слова эти написаны в XIX веке. Но сколь легко применимы они к тем, кто, по сути, не предложив никаких идеалов и целей, призывает к насилию и террору, сам, конечно, не сознавая, что может только отпугнуть широкие массы народа, без которых немыслима настоящая революция. Деятельность ультралевых террористических группок, разгром которых неминуем, есть не что иное, как своевременное выпускание пара из распираемого реальными противоречиями социального механизма капиталистического государства. Заросший космами террорист в рубище, вооруженный бомбами и револьвером, — что можно придумать лучше для запугивания обывателя «коммунистической угрозой»?

Но бессилен — так же как и его ученики — предложить конструктивное решение общественных проблем и профессор Генри Ратлидж, мировоззрение которого претерпевает знаменательную эволюцию. По происхождению и по унаследованному состоянию он принадлежит к элите американского общества. В начале романа Ратлидж предстает перед нами как один из идеологов этого общества, он последовательный антикоммунист, искренне убежденный в преимуществах американского образа жизни, не только сулящего «процветание», но и основанного, как он считает, на «нравственности, энергии и справедливости». В том, что Ратлидж человек незаурядный и честный, убеждает его способность признать ложность тех идей, которые он на протяжении многих лет защищал и пропагандировал. Но и в случае Ратлиджа протест продолжает оставаться бытовым: к пониманию необходимости радикальных перемен в американском обществе профессор приходит лишь после трагедии Луизы, то есть только тогда, когда нечто начинает касаться непосредственно его самого. Судьба Луизы служит мощным толчком к давно назревшей переоценке ценностей. Ратлидж готов отказаться от своего богатства и жить па профессорское жалованье. И все же до самого конца он не способен победить в себе либерального буржуазного интеллигента. В теории признав закономерность революционной борьбы, оп на практике ищет альтернативу плана своих учеников в категориях, характерных для традиционной буржуазной демократии.

Образ профессора Ратлиджа при всей его кажущейся нетипичности отражает важнейший процесс, происходящий ныне в США, тот сдвиг в сознании многих американцев, без учета которого нельзя верно определить политический пульс страны. Водораздел в американском обществе сегодня проходит не только между антагонистическими классами, по даже внутри правящего класса. Трезво мыслящие представители американской буржуазии выступают против той позорной роли мирового жандарма, которую на протяжении многих последних лет играла Америка. По-разному понимают проблемы, стоящие в последние десятилетия перед США, многие миллионы американцев. Нет единодушия в оценке как внутриполитической ситуации в стране, так и внешнеполитического курса даже среди видных политических деятелей. В романе Рида бесповоротно расходятся жизненные пути двух американских миллионеров, бывших приятелей и соратников, сенатора Билла Дафлина и профессора Генри Ратлиджа.

В плане идейном к образу Ратлиджа примыкает образ отца Дэнии доктора Глинкмана, одного из тех, кого в 30-е годы называли удивительно точным словом «попутчики». Став инвалидом во время гражданской войны в Испании, Глинкман разочаровался в борьбе, как таковой. В его лице запечатлена еще одна ипостась бытового протеста. Судьба этого человека трагична не только потому, что он ослеп, но прежде всего потому, что в силу свойственного большинству буржуазных либералов индивидуализма и склонности к компромиссам Глинкман не сумел стать выше своей личной беды, как это делают настоящие революционеры.

Еще одну достаточно распространенную в западном мире 60-х годов разновидность «революционера» являет собой Джесон Джонс, который, по ироническому замечанию автора, «разглагольствует (о революции. — Г. Л.) так много, что у него уже не остается времени для действий». В отношении писателя к Джонсу есть немалая доля плохо скрытой антипатии и даже презрения, поскольку этот парень олицетворяет все скверное, что есть в движении хиппи.

Джесон Джонс — человек без идей и убеждений, играющий в революцию, потому что ему так удобно. На самом же деле его антибуржуазная «революционность» — лишь поза, всего-навсего модный маскарад, скрывающий мелкую и ничтожную душонку. Декларирующий независимость от собственности и полное пренебрежение к ней, Джесон сам побочный продукт «общества потребления». На словах отвергая стиль жизни родителей Луизы, он отнюдь по брезгует их деньгами, принимая как должное то, что Лупза содержит его.

Но более всего отвратителен в нем гипертрофированный индивидуализм, переходящий в откровенную бесчеловечность. Сознание каком бы то ни было ответственности для Джесона невыносимо: в ней он видит проявление «буржуазности» и покушение на свою «свободу». Но абсолютная свобода одного человека чаще всего зиждется на попрании свободы другого; и для Луизы, ставшей женой Джесона, практика так называемой «сексуальной революции» оборачивается самым обыкновенным — и еще более отвратительным, потому что это «теоретически» обосновано, — насилием над личностью и унижением женского достоинства. Не так-то легко судить, какого типа «революционеры» представляют большую опасность действительному революционному движению широких народных масс, такие, как Эллан Грей, или же как Джесон Джонс.

В романе «Дочь профессора» подводятся своего рода итоги идейным исканиям радикальной интеллигенции Запада 60-х годов. С одной стороны, в нем убедительно развенчивается, тактика левоэкстремистского террора как совершенно бесперспективная, с другой — отражается глубочайший кризис буржуазного либерализма.

Кому же но плечу произвести в капиталистическом обществе кардинальные перемены, о необходимости которых так много говорится в книге Рида? В «Дочери профессора» нет образов тех, кто ведет настоящую и последовательную борьбу за демократию и справедливость, и это придает роману оттенок пессимизма. Однако сказать, что молодой английским писатель вовсе не представляет себе, на каком социальном полюсе расположены эти силы, будет неверным и несправедливым.

В предыдущем романе Пирса Пола Рида «Монах Доусон» (1969) главный герой в качестве журналиста встречается с руководителем бастующих рабочих, коммунистом Маккеоном, аргументы которого ясны, четки и глубоко обоснованы. Пожалуй, в британской прозе последних лет немного найдется произведений, в которых проведен столь классово определенный анализ общественной ситуации в государстве «всеобщего благоденствия». Маккеон выступает за радикальные перемены, «которые бы отняли власть у денежного мешка и отдали бы. ее в руки людей». «Нам не нравится сама система, — говорит он, — капиталистическая система свободного предпринимательства, потому что для нас в этой системе нет никакой свободы». Безусловно, прав Маккеон, говоря о порочности самой структуры отношений в капиталистической промышленности. «Наше рабство, — заключает Маккеон, — это реальность. Если бы вы когда-нибудь работали на фабрике, вы бы об этом знали. Но цепи этого рабства нелегко разглядеть, потому что они в умах — в умах людей; ведь контролируется все то, что сообщается, говорится, внушается по телевидению, в школах, университетах, по всей стране».

В том, что интерес Рида к коммунизму не случаен, убеждает и тот факт, что в другом романе «Юнкеры» (1968) писатель с глубоким уважением нарисовал выходца из старинной немецкой юнкерской семьи, который во время второй мировой войны, находясь в рядах вермахта, сближается с коммунистами, помогает им, а в конце книги становится одним из видных деятелей ГДР, посвящая свою жизнь построению новой Германии.

Правда, образы коммунистов не являются и в том, и в другом романе центральными, но объясняется это, думается, тем, что писателю лучше знакомы люди иного социального опыта и склада, преимущественно левые интеллигенты, что, кстати, прекрасно подтверждает содержание «Дочери профессора».

Роман Рида вышел в свет в 1971 году, он имеет четкую временную границу— 1968 год. В современном динамичном мире шесть лет — немалый срок. «В Соединенных Штатах Америки произошел распад молодежной «новой левой»; в этом отношении сыграла свою роль и деятельность левацких группировок, наводненных к тому же агентами ФБР, и уступки, сделанные правительством, и экономический кризис 1969–1971 гг. На молодежном, как и на всем демократическом, движении не могло не сказаться — создав новую ситуацию и выдвинув новые задачи — свертывание войны во Вьетнаме.

Однако политическая активность молодых продолжает проявляться в участии в избирательных кампаниях, в стремлении выявить свою политическую независимость как от республиканской, так и от демократической партии, в деятельности в рамках новых политических группировок. «Новое американское движение», средний возраст участников которого составил 26–27 лет и в создании которого участвовали некоторые лидеры бывшей «новой левой оппозиции», наметило линию — связать интересы предприятий с интересами территориальных сообществ. Эта организация определила также как одно из направлений своей деятельности выработку мероприятий, противодействующих интенсификации труда и ухудшению положения рабочего. Цель «нового американского движения», как это объявлено им, — независимая классовая и социалистическая перспектива.

Заметным новым явлением в США является значительное повышение активности молодого рабочего…»[4]

Хотя перу Пирса Пола Рида (он родился в 1941 г.) уже принадлежат шесть романов и он не без оснований считается одним из самых одаренных и многообещающих молодых английских прозаиков, его творческая деятельность, по существу, еще только начинается. Придирчивый глаз литературоведа легко заметит в «Дочери профессора» и некоторую композиционную рыхлость, и эскизность отдельных образов, а иногда и беглость, незавершенность мысли. Но судить эту книгу, созданную по горячим следам событий, строгим академическим каноном, право же, не хочется. Она — честный и правдивый сколок живой, пульсирующей жизни, на наших глазах становящийся Историей. И конечно, было бы ошибкой приписать П. П. Риду намерение дать цельную и исчерпывающую картину молодежного движения в США в конце 60-х годов — ясно, что он задался целью рассказать лишь об одном хотя и довольно распространенном, но далеко не единственном проявлении этого движения. Но все же хочется упрекнуть молодого прозаика в недостаточной широте его писательского видения, известной склонности к манере репортажа, иногда подменяющего необходимый анализ. В этом смысле роман «Дочь профессора» воспринимается как талантливая книга-заготовка, многообещающая заявка на будущее…

Ни на мгновение не замедляющая свой ход История уже приготовила Пирсу Полу Риду материал для новых, более глубоких и зрелых книг.

Г. Анджапаридзе

Дочь професора

Существует мнение, что современное общество будет постоянно видоизменяться; я же со своем стороны боюсь, что в конечном счете оно неизбежно начнет окостеневать все в тех же своих установлениях, все в тех же предрассудках, все в тех же обычаях, вследствие чего человечество будет вынуждено топтаться в замкнутом кругу и дух его станет метаться от прошлого к будущему, не порождая новых идеалов; человек растратит свои силы в одиноком, бесплодном мельтешении, и род людской в неустанном своем движении перестанет продвигаться вперед.

Алексис де Токвиль «Демократия в Америке»

Вступление

1

Осенью 1967 года на одной из улиц Бостона прохожие могли заметить молодую девушку, неотступно следовавшую за мужчиной средних лет. День клонился к вечеру. Воздух был холоден и сыр. Небо казалось свинцово серым, трава — темно-зеленой, а стволы деревьев — черными. На девушке было коричневое пальто, из ворота, туго облегая шею, выглядывал желтый свитер, на длинных ногах — толстые шерстяные чулки того же цвета, что опавшие листья, по которым она ступала.

Напряженное, застывшее лицо. Взгляд широко открытых глаз прикован к плечам мужчины, шагавшего впереди нее. Тонкий с горбинкой нос девушки покраснел от холода. Плавная линия скул, туго обтянутых кожей, законченность и четкость во всех чертах лица, и только рисунок губ вступал с ними в противоречие своей расплывчатостью.

Внешность мужчины, за которым она шла, почти во всем являла собой полную противоположность внешности девушки. Его черты лица тоже были довольно правильны и гармоничны, но если у девушки все формировала кость, то у него все было слеплено из мяса. С некоторого отдаления его лицо могло показаться привлекательным, но вблизи производило отталкивающее впечатление: нос у него был толстый, губы толстые, и кожа па щеках в буграх и вмятинах. Это был грузный мужчина, а его одежда — куртка с подкладными плечами — делала его еще тяжеловесней. Брюки на нем были узкие, в обтяжку, плохо отглаженные. Когда он поворачивал голову и воротничок рубашки отделялся от толстой шеи, становилось видно, что и шея и ворот грязные, а узел его яркого галстука сохранял следы жирных пальцев.

Мужчина был примерно вдвое старше девушки. Его сальные черные волосы заметно начали редеть над невысоким лбом. Девушка — тоненькая, хрупкая, с широко раскрытыми серьезными глазами — приблизилась к нему на расстояние десяти шагов и так упорно следовала за ним, что он почувствовал ее неотвязное присутствие и остановился. Она тоже остановилась позади него. Он обернулся и поглядел на нее. Их взгляды встретились. Его взгляд был холоден и насторожен, но он стал другим, когда мужчина увидел выражение ее глаз. Он стоял, ожидая. Она подошла ближе, приостановилась в нерешительности, а затем присоединилась к нему, и они зашагали рядом через площадь по направлению к Чарлз-стрит.

Девушка глубоко втянула в себя воздух и, задержав дыхание, посмотрела на мужчину.

— Ладно, — сказал мужчина, — но прохлаждаться мне некогда.

Девушка перестала задерживать дыхание.

— Да, конечно, — сказала она. Облачко пара от ее дыхания растаяло в вечернем воздухе.

— У тебя есть куда пойти? — спросил мужчина. — Или пойдем в отель?

— Нет, — сказала девушка, — не надо. Можно пойти ко мне.

Голос у нее был мягкий, произношение почти классически правильное английское. Мужчина говорил невнятно, в нос, как говорят бостонские докеры.

— Эй, — сказал мужчина. — Ты, может, несовершеннолетняя или еще что, а?

— Нет, — сказала она. — Я… Мне девятнадцать лет.

— Кто вас знает, — сказал мужчина.

Они свернули на Арлингтон-стрит и направились в сторону набережной. В северной части Бикон-стрит девушка вошла в подъезд дома, который, по-видимому, принадлежал когда-то состоятельной бостонской семье, а теперь был поделен на доходные квартиры. Квартира девушки помещалась на самом верху, в мансарде. Грузный мужчина совсем запыхался, взбираясь по лестнице. Он остановился в маленькой прихожей, стараясь отдышаться, прежде чем приступить к тому, зачем пришел.

Все это заняло немногим более десяти минут. Мужчина не церемонился, только приспустил брюки, словно в туалете, и скинул башмаки. Девушка едва успела снять то, что требовалось, как он уже повалился на нее, закинув оставшуюся на ней одежду ей на лицо.

Когда все было кончено, девушка заплакала. Ее прерывистое дыхание перешло во всхлипывание.

— Пожалуйста… Может быть, вы теперь… Я бы хотела встать, — сказала она.

— Ясное дело, — сказал он, поднимаясь. — Да и мне пора. — Он спустил ноги на пол, подтянул брюки и принялся развязывать шнурки на скинутых ботинках. Девушка, продолжая негромко плакать, соскочила с постели и подошла к туалетному столику в углу. Она стояла там, не двигаясь.

— Слушай-ка, может, ты перестанешь реветь? — сказал мужчина. — Ты же сама этого хотела, ну и получила, я так понимаю. Чего ж ты ревешь?

Девушка ничего не ответила. Ее всхлипывания как будто прекратились.

— Мне жарко, — сказала она и подошла к окну.

— Немудрено, — сказал мужчина, затягивая молнию на брюках. — Чем, по-твоему, ты занималась эти четверть часа?..

Девушка отворила окно: потянула за шнур, рама поднялась.

— Скакала по постели, ровно мячик, и визжала так, что ушам больно, — продолжал мужчина. — Мне такие, как ты, образованные, просто на нервы действуют.

Девушка села на подоконник, перекинула ноги и соскользнула вниз.

Мужчина завязывал галстук.

— О господи… — проговорил он. — О господи, спаси нас и помилуй, да что же это! — Он шагнул к окну. Там, внизу, текла река, уходил вдаль Мемориал-проспект. Мужчина поглядел в узкий проезд возле дома: тела нигде не было видно. Потом его взгляд скользнул вдоль стены, и он увидел, что девушка лежит па площадке пожарной лестницы двумя этажами ниже.

— Боже милостивый! — пробормотал он.

Он отошел от окна, осмотрелся вокруг, увидел свою куртку, поднял ее и надел. Потом спустился вниз по лестнице и вышел па улицу. Только на Коммонуэлс-авеню он направился к телефонной будке и позвонил оттуда в полицию.

— Вот какое дело, — сказал он в телефонную трубку, — меня это в общем-то не касается, но тут на пожарной лестнице лежит какая-то девушка, — Он сообщил адрес и повесил трубку.

2

Полицейские проникли в квартиру па втором этаже, и через окно им удалось снять бесчувственное тело девушки с пожарной лестницы. А еще через несколько минут приехал санитарный автомобиль и забрал ее в больницу.

Полицейские — сержант и постовой — поднялись этажом выше.

— Нет, она упала не отсюда, — сказал сержант. Они поднялись на самый верх. — Вот отсюда — это уж больше похоже, — сказал сержант. Из-за двери не доносилось ни звука, и сержант достал связку отмычек и вошел в квартиру. Постовой последовал за ним.

Маленькая прихожая; на вешалке серое пальто. Они прошли в гостиную — аккуратно прибранную, обставленную просто, без претензий; стены, обивка, шторы — неярких тонов. Стеллажи с книгами, на стенах картины.

— Эти окна не туда выходят, — сказал постовой.

— Знаю, знаю, — сказал сержант.

Они вернулись в прихожую и оттуда прошли в спальню.

— Ну-ка, глянь сюда, — сказал сержант.

Рама была поднята. Покрывало на постели смято и наполовину съехало на пол.

— Тут, похоже, была борьба, — сказал постовой.

— На постели? — спросил сержант.

Он шагнул к окну, по увидел на полу толстые шерстяные чулки, наклонился и поднял их.

— Да, тут, похоже, дело нечисто, — сказал постовой. Сержант промолчал. Он поглядел на чулки, на постель, на открытое окно.

— А вы как думаете, сержант?

— Пожалуй, надо позвонить в участок.

Агент сыскной полиции, прибывший на место, был молод и пунктуален. Его внимание привлекли те же самые предметы — смятое покрывало, брошенные на пол чулки, — после чего он подошел к окну. Поглядел вниз, на пожарную лестницу, потом обвел глазами комнату и остановил свой взгляд на двух полицейских.

— Кто она такая? — спросил он. Сержант пожал плечами.

— На двери нет таблички,

Агент кивнул. Он прошел через прихожую в гостиную, присел к секретеру и принялся перебирать бумаги, словно кассир в банке, пересчитывающий ассигнации. Вскоре он наткнулся на письмо, подписанное «Отец». On причмокнул губами и покачал головой, прочтя фамилию, напечатанную в углу почтового листка.

3

Агент сыскной полиции Петерсон по мосту через Чарлз-ривер направился из Бостона в Кембридж. Было уже около семи часов вечера и почти темно. Он выехал на Массачусетс-авеню и пересек Гарвардскую площадь; лицо его было бесстрастно, и лишь по временам он тихонько причмокивал губами. Радио в автомобиле передало несколько сообщений, но они его не касались.

Примерно на середине Брэтлл-стрит он остановил машину, вышел и расправил плечи. Пройдя шагов двадцать по улице, он остановился на перекрестке перед большим домом в глубине сада. Окна первого этажа были освещены. Агент подошел к подъезду и после некоторого колебания позвонил.

Дверь отворил мужчина лет сорока пяти — пятидесяти. Он посмотрел на агента сквозь раздвижную решетку, оставшуюся с лета.

— Петерсон, — сказал агент. — Из Бостонского полицейского управления.

Хозяин дома раздвинул решетчатую дверь.