Возмездие. Никогда не поздно

– Здесь потише, потише, гаси огни… – сказал Виктор, бросая взгляд в боковое зеркало заднего обзора, настроенное «под инструктора». Следующая по пятам «четверка» с Шевкетом Абдуловым за рулем также погасила огни, читая сигналы и повторяя все маневры головной машины. – Прижимайся. Включай правый поворот и сворачивай. Смелее, смелее – здесь съезд. Все, выключай сигнал.

Биленков облегченно вздохнул, когда фактически вслепую сначала одна машина, а за ней и другая вписались в поворот под горку.

– Глуши двигатель. Посидим немного. В тишине.

Он сам почувствовал напряжение, как будто машины припарковались у основания ЛЭП. Нервы были натянуты, как струны. Пройдет минута или две, и остальные члены опергруппы узнают о цели задания.

Виктор первым вышел из машины и огляделся. Небо очистилось от облаков, заметно похолодало, лунный рассеянный свет проникал за каждый куст, скрывавший машины от постороннего взгляда. Настоящая линия обороны, подумал он об этом временном убежище.

Оперативники по его команде экипировались. Сейчас группу Биленкова отличало, пожалуй, главное качество: автономность. При себе только то, что им могло потребоваться в ходе операции, ну и, конечно, то, что они использовали особенности местности.

Виктор назвал расстояние до объекта – триста метров, и группа стала подходить к нему по типовой схеме: перемещение, остановка, прослушивание местности, наблюдение, возобновление движения. Ни одна сухая ветка не треснула под ногой, ни один камень не был сбит.

Наконец они подошли к южной стороне двухметрового кирпичного забора. Строения за ним были низкими, и эта спецдача, потерявшая статус правительственной и затерявшаяся в лесопарке, здорово походила на дипломатическую миссию в какой-нибудь африканской стране: низкий дом, низкий флигель, отведенный под караульное помещение, двустворчатые ворота. Приглушенный свет фонарей напоминал отсветы костров, как будто обитатели спецдачи находились в осаде и ожидали выброски продуктов с самолета, подпалив собранный в кучи хворост.

Биленков подозвал товарищей и «вскрыл пакет с заданием»:

– Наша цель – генерал Болдырев.

Кравец, на котором он заострил внимание (тот оказался точно напротив, опустившись на одно колено, а на другом держа «кипарис»), как показалось Биленкову, едва заметно покачал головой, выражая неудовольствие. Но пути назад ни у него, ни у кого-либо из группы не было. Впрочем, Виктор мог и ошибиться, в призрачном свете неверно истолковав этот жест.

– Вы знаете правило: свидетелей не оставлять. В доме, кроме Лесника и его жены, находится его охрана и двое детей . – Сделав акцент на детях, он дал понять, что его оперативной группе поручено не банальное физическое устранение, а натуральная акция устрашения. – Численность охраны – от шести до восьми человек. В темное время суток они совершают обход территории, проверяют жилые помещения, в общем, работают по типу караульного подразделения. Лесник подбирал охрану из числа военных, так что противник у нас серьезный, и относиться к нему призываю каждого с максимальной ответственностью. Охрана объекта ведется с удвоенным рвением еще и потому, что в доме хранится крупная сумма наличных. Это деньги фонда генерала Болдырева. Нам рекомендовано или забрать деньги, или уничтожить их, потому что они являются мощным инструментом для подкупа и подготовки к военному перевороту в стране. Теперь детали. Объект большой, но разбиваться на группы не станем, иначе парами или по одному растворимся в нем. Вот план объекта. – Биленков развернул лист бумаги и включил фонарик. – Проникаем здесь. «Растворяемся» в тени забора и живой изгороди. Она проходит в семи-восьми метрах от забора. Здесь – в двенадцати метрах от караульного помещения – открытый участок. Его проходим в предельно низкой стойке, парами. Караульное помещение прочесываем открыто – заходим внутрь.

В отличие от закрытого при скрытном прочесывании бойцы могут не входить, а только заглядывать в помещения, осматривать их беглым взглядом и быть готовым к тому, чтобы немедленно открыть огонь по противнику.

Внутри здания им предстояло проявить еще большую осторожность и помнить, что в освещенном коридоре противник, находящийся в темной комнате, может увидеть тень от ног. И еще много деталей, из которых складывалась спецоперация.

План действий опергруппы был прост, поскольку основан он на минимуме информации об объекте, держась, по сути, на трех китах: внезапность, скорость, агрессия.

– Попрыгали.

Биленков уверенно показал место для преодоления двухметрового забора, и первым оказался на его широком гребне, используя в качестве ступеньки сцепленные руки товарищей. Оглядевшись и прислушавшись, жестом отдал команду и уже через пять-шесть секунд встречал наверху Кравца. Еще одна команда, и Кравец спрыгнул вниз. Сместившись в сторону, он прижался к забору и взял оружие на изготовку, сейчас все его внимание было приковано к флигелю.

Эта вспомогательная постройка представляла собой приземистое отштукатуренное здание. Из широких и словно сплюснутых окон, с жалюзи изнутри, лился едва различимый свет. Для Кравца это означало одно: двери комнат открыты, а дежурный свет в них проникал из коридора. Еще один источник света находился над входом во флигель – с торца и ближе к центральному зданию, но дальше от въезда на объект, и, с точки зрения охраны, это был не лучший вариант. Кравец, анализируя ситуацию, уложился в несколько секунд.

Рядом с ним бесшумно опустился Шевкет Абдулов и, давая место очередному оперативнику, сместился в противоположную от Кравца сторону, сосредоточив все свое внимание на караульном помещении, где скопились основные силы противника.

Третьим на территорию генеральской дачи ступил Сергей Хатунцев, как и остальные оперативники, одетый в темную одежду и мягкую обувь. Четвертый – Тимофей Лебедев, пятый – Николай Андреасов. Последний, шестой, – командир группы Виктор Биленков.

Несколько метров они преодолели широким коридором, образованным кирпичным забором и живой изгородью, словно специально созданным для скрытного передвижения. Наконец остался позади самый опасный – просматриваемый и простреливаемый участок пути, и оперативники выстроились вдоль южной, правой от ворот, стены флигеля. Справа же от них на бетонной парковке стояли несколько автомобилей: семейный минивэн «Фольксваген», два пятисотых «Мерседеса» черного цвета и микроавтобус той же немецкой марки.

В помещение они входили тройками. Первые двое шагнули в помещение слева, сразу же давая дорогу третьему. Вторая тройка вошла в помещение справа. Каждый взял на себя отведенный ему сектор помещения, равный шестидесяти градусам, и такая тактика была оправданной: оперативникам не пришлось рыскать глазами по углам, а лишь непрерывно просматривать свой участок и быть готовым отреагировать на любую угрозу.

Первая угроза исходила от человека лет сорока, одетого только в брюки и рубашку. Он рванул пистолет из наплечной кобуры, сопровождая глазами сначала Шевкета, вошедшего первым, потом Билла. Ему удалось справиться с волнением и предохранителем, но тут проход заградила внушительная фигура Старого Хэнка, который, не задумываясь, отстрелял в него форсированной очередью. И это были первые выстрелы в доме генерала Болдырева.

Не выдавая себя голосом, тройка покинула помещение и, не меняя тактики, «зачистила» второе.

Во флигеле находился только один человек. «Он тут неплохо устроился», – прокомментировал Биленков, разрешая товарищам короткую передышку. В этом здании он насчитал три жилых помещения, столовую, совмещенную с кухней, и два санузла.

Обыскав охранника, Виктор, к своему удивлению, обнаружил еще один пистолет – компактный Коровина, крепящийся к икре при помощи самодельной упряжи и скрытый штаниной. Он был разработан в 1926 году и состоял на вооружении сотрудников НКВД и Госбанка СССР. Отличный пистолет для скрытого ношения. Биленков сунул его себе в карман и продолжил обыск, надеясь найти ключи от дома, что намного облегчило бы задачу опергруппы, но нашел только ключи с брелоком от автомобиля. Из удостоверения личности, обнаруженного в пиджаке, перекинутом через спинку стула, он выяснил имя убитого и произнес его вслух:

– Сергей Васильевич Никифоров. Звали бы его Сезамом… – потом бросил взгляд на тело, простершееся у его ног, и тут же обратил внимание на залитый кровью карман рубашки. В нем оказалась пластиковая карта. – Новинка, – пробормотал он себе под нос. – Сантиметр вправо, и Хэнк лишил бы нас ключа.

– Я здесь, – напомнил о себе Хатунцев. – Можешь обращаться ко мне напрямую.

– Угу, – кивнул Биленков и бросил взгляд на часы.

Зачистив тыл, опергруппа поспешила к главному объекту.

Вот она, новинка: панель сканерного замка. Билл вставил карту в щель считывающего устройства и впился глазами в экран панели: сработает или нет? Секунда, и на экране высветилось «открыто», а мгновением позже щелкнул язычок замка. Только бы они не заперлись изнутри… С этой мыслью Билл потянул дверь на себя.

Массивная, бронированная и довольно узкая, оснащенная еще одной новинкой – амортизатором, она подалась легко, и Виктор вбежал в дом. Вслед за ним, не издавая ни звука, проникли внутрь остальные оперативники и выстроились вдоль коридорной стены, прижавшись к ней. В этом узком «тоннеле смерти», где огонь вооруженных охранников мог нанести группе тяжелый урон, они задержались лишь на пару секунд.

Генералу Болдыреву в эту ночь не спалось. Включив настенный светильник, он встал и вышел из спальни. Первым делом заглянул в одну детскую, в которой спала его старшая дочь, потом в другую – к младшей. Она тихо сопела, обняв плюшевого медведя. За последние полгода генерал не помнил ни одной ночи, когда бы вот так, как сегодня, не сделал бы обход. На ноги его поднимала тревога, он всем нутром чувствовал опасность, притаившуюся за порогом его дома. Отослать детей к родственникам не было возможности – они тоже опасались за свою жизнь и натурально открестились от него, назвав «гэкачепистом», к тому же детей, когда они рядом, защитить намного проще. А тут еще огромная сумма денег, которая могла привлечь сюда бандитов всех мастей. Генерал едва выдерживал этот груз, но отказываться от намеченной цели не собирался. За ним – будущее, под таким лозунгом за него пойдут голосовать те, у кого осталась совесть, а таких в стране пока еще было большинство.

Он насторожился, потянув носом, и уловил аромат свежего воздуха – видимо, где-то было открыто окно. Он решил посмотреть, может, кто-нибудь из охранников открыл его или же кто-нибудь вышел из дома.

Затянув потуже пояс на халате, спустился по лестнице, всматриваясь в тускло освещенный холл и думая при этом, что количество светильников можно было бы увеличить.

В этот момент дверь в столовую открылась, и генерал увидел старшего офицера охраны. Он окликнул его по имени, но тот даже не повел головой в его сторону, стоял, как вкопанный. Куда он смотрит?

Генерал проследил за его взглядом, и волосы у него на голове встали дыбом при виде смерти, прижавшейся к стене. Прежде чем прозвучал первый выстрел, он успел развернуться и кинулся вверх по лестнице. Пули простучали по перилам и по стене, отбивая от нее куски штукатурки, а генерал казался завороженным. Путь наверх был коротким, но Болдыреву казалось, что он будет подниматься по лестнице вечно. В такт его шагам внизу отработало какое-то оружие, и даже он, военный, не смог определить его тип, хотя в спокойной обстановке, на том же полигоне, с большей долей вероятности назвал бы 40-миллиметровый гранатомет. Гранаты отскакивали от стены и падали на пол. Зашипела одна, выпуская облако слезоточивого газа, другая. Генерал не мог остановиться и, задержав дыхание, влетел в это ядовитое облако, мгновенно потеряв ориентацию, как будто его закружили с закрытыми глазами. Руками нащупал стену и пошел вдоль нее. Один шаг, второй, и нога его провалилась, а сам он скатился вниз по лестнице. Через пару минут открыв глаза, которые показались ему протезами, он ничего не увидел, зато слышал все. Сверху раздался громкий крик жены, потом ее раздирающий кашель, стук упавшего тела. Генерал что-то выкрикнул, но крик его потонул в автоматной очереди. Внизу завязалась перестрелка. Громкие выстрелы против едва различимых…

Лебедев в упор смотрел на охранника, на сигарету у него во рту, а когда она упала на пол, придавил спусковой крючок «кипариса». Он выступил своеобразным стартером и буквально завел команду. По генералу отстрелялись Хатунцев и Андреасов, к ним примкнул сам командир со своим грозным оружием. Еще не успела «выпустить пар» последняя граната, а он уже начал ставить дымовую завесу на первом этаже. Из столовой поперли, как тараканы, охранники. Двоим удалось вырваться и открыть огонь. Лебедев припал на колено и ответил длинной очередью, загоняя охранников обратно. Стоны, мат, крики. Приказ приглушенным, сквозь противогаз, голосом:

– Кравец, со мной наверх! Остальные работаем внизу!

Лебедев добил короткой очередью корчившегося на полу охранника и сменил магазин. Старый Хэнк рванул в столовую, расчищая себе путь форсированными очередями. Его прикрывал Шевкет, со стороны казалось, что он прятался за его спину, но это только казалось: в столовую они входили по той же схеме растекания вдоль стен. Хэнк ушел влево, Шевкет – вправо, поливая помещение плотным огнем. Лебедев подчищал за ними прицельными выстрелами: добил второго и третьего. Еще один выдал себя стоном, и Лебедев прекратил его мучения короткой очередью из «кипариса». Другого прикончил Андреасов.

– Слушаем! Считаем! – взял на себя функции командира Хатунцев.

Они прислушивались, готовые снова открыть огонь по затаившемуся противнику, и считали убитых.

– Четверо!

– Есть четверо!

– Двое в холле!

– Шестеро!

Один остался лежать в караульном помещении. Всего семь человек. Согласно оперативным данным, охрана генерала составляла от шести до восьми человек.

– Семь! – снова громко, чтобы слышали все члены команды, выкрикнул Лебедев.

Андреасов и Хатунцев прошли на кухню, страхуя друг друга, и вернулись, никого там не обнаружив. Хэнк отослал Лебедя в подвал, сам остался наверху, и первое, что сделал, это настежь распахнул окно, проветривая помещение.

Генерал лежал на площадке, вывернув руку, и тщетно пытался подняться на ноги. Другой рукой он то ли закрывал лицо, то ли робко показывал вверх. Биленков пустил очередь ему в голову, и пули как будто прошли через растопыренные пальцы Лесника. Его челюсть двигалась, как будто он хотел что-то сказать, но то были предсмертные судороги.

В коридоре на втором этаже лежала женщина. Она была без сознания. Биленков перешагнул через нее, отдавая ее Кравцу, и услышал за спиной прошипевшую автоматную очередь. Знаком дал ему команду – идем направо, и открыл одну дверь. Спальня. Постель разобрана. В комнате никого. Скорее всего, на этой кровати спала та женщина, которую они с Кравцом оставили в коридоре. Биленков задержался в этой комнате – один, поскольку «зачистка» теперь, когда охрана была обезврежена, носила сугубо формальный характер. На скрипнувшую дверь платяного шкафа он отреагировал моментально: вскинув «кипарис», отстрелялся по нему длинной очередью, опустошая магазин. Сместившись в сторону и припадая на одно колено, выхватил пистолет, но тотчас опустил его. Дверца платяного шкафа распахнулась, и Виктор увидел девушку лет семнадцати. Ее ночная сорочка была в крови. Она держала руки на груди и тряслась, как от холода. Девушка была уже мертва, только не знала этого. Билл не мог оторвать от нее взгляд; длилось это считаные мгновения, а ему казалось, прошли минуты. Он вышел из спальни, когда ноги ее подогнулись, и она завалилась на бок.

Опустившись на одно колено и опираясь локтем о пол, Кравец смотрел на девочку лет восьми, спрятавшуюся под кроватью. Поза у него была крайне неудобная, и он сменил ее – лег на бок. Направив на девочку пистолет с глушителем, выстрелить в нее он все же не решался. И вздрогнул, когда за спиной у него раздался голос:

– Что у тебя?

Игорь сглотнул. Громко, как показалось ему. Боясь быть непонятым, он положил пистолет на пол так, чтобы закрепленный на нем фонарь не бил девочке в лицо, и приложил палец к губам: «Молчи!» Биленков не мог увидеть его манипуляции – для этого ему самому нужно было прилечь рядом. Но поняла ли его девочка? Она не отреагировала на его жесты: все так же лежала на животе, прижав к себе плюшевого мишку.

– Чисто! – наконец ответил Кравец, снова обхватывая рукоятку пистолета. Встал и, избегая взгляда командира, вышел из комнаты.

Биленков пошел следом, но на пороге остановился и, развернувшись, впился глазами в пространство между кроватью и полом. «Чисто?..» Нет, ему так не показалось.

Он медленно подошел к кровати и повторил недавнюю позу своего подчиненного: опустился на колено и оперся локтем о пол. Свет фонаря вырвал из темного пространства девочку, и она показалась ему забившейся в норку лаской.

«Значит, у него все чисто…»

Виктор поднялся на ноги, выглянув в коридор, жестом руки подозвал Кравца и, понизив голос до шепота, направил луч света на кровать:

– Почему ты не убрал девчонку? Только не говори, что ее не видел!

– Ей нет и восьми.

– Значит, я должен подбирать за тобой мусор? – Перед глазами Биленкова во весь рост встала убитая им девушка, и он тряхнул головой, прогоняя видение. – Ну, долго будешь тянуть резину?

– Я не понимаю тебя: мне действительно убить ее ?

– Нет, бля, погладить по голове!

Биленков смотрел на Кравца, как на идиота, и его все больше настораживал растерянный вид Игоря. Он бы постарался понять его, если бы тот в оправдание сказал: «Моей младшей сестре восемь. Она же еще ребенок». Но и в этом случае Биленков легко парировал бы этот «детский выпад»: «Другими словами, если бы у тебя не было сестры, или у тебя был бы брат, ты бы не трепался сейчас?» Он бы понял твердый отказ, пусть даже завернутый в красивый фантик: «Я не возьму грех на душу». Тогда в чем же дело? В чем причина растерянности младшего товарища? Уговаривать его долго, приказывать – бесполезно, только время потеряешь.

Виктор снова подошел к кровати, распластался на полу и направил луч света на девочку. Он смотрел на нее секунды, а ему показалось – целую вечность. Боковым зрением увидел пыль на полу, паутину в углу, бумажные шарики, которые, скорее всего, под кровать загнала кошка, взвел курок пистолета и выстрелил. Девочка вскрикнула. Он выстрелил еще раз. Встал и, убрав пистолет в кобуру, вытолкал Кравца из комнаты.

Как из-под земли перед ним вырос Тимофей Лебедев.

– Видел фильм «Кажется, мы нашли бабки»?

– Так вам кажется, или вы их нашли?

– Несколько мешков. Обалдеть можно!

– Несколько – это сколько, пять, десять, сорок пять? Что с вами такое сегодня!

– А с тобой что такое? Ты чего шепчешь-то?

– А ты чего орешь?

Биленков закрыл дверь в детскую и только после этого заговорил в полный голос:

– Так вы нашли или не нашли бабки?

– Нашли, нашли. Пять… да, точно пять мешков.

– То есть не пять миллионов или там пять миллиардов, а пять мешков с деньгами?

– Точно, с деньгами. Четыре – набиты рублями, в пятом – баксы. Я даже в кино столько не видел.

– Задолбал ты своим кино! Пойдем посмотрим на твое чудо.

Оперативники спустились в подвал, две стены которого были заняты под стеллажи. Биленков сразу обратил внимание на запасной выход из подземного этажа – в виде новомодных в России подъемных ворот с торсионными пружинами. В центре помещения, точно под спаренной лампой дневного освещения, лежал труп мужчины. «Телохранитель генерала или хрен его знает кто», – подумал он и решительно перешагнул через «восьмого» прямо к брезентовым мешкам. В первую очередь его заинтересовал баул с долларами. Виктор походил на наркодилера, который вспарывает пакет с кокаином и пробует его с кончика ножа. Острым лезвием он надрезал низ мешка и вынул пачку. Перелистал, не вскрывая банковской бумажной ленты. Верхняя пачка не вызвала у него сомнений. Значит, никаких там «кукол» или фальшивок. И все эти деньги, как предупреждал Жердев, были предназначены для организации беспорядков, подкупа чиновников и милиции: «Грязная кампания за честные выборы» .

Виктор подал пример, взявшись за «рублевый» мешок и вываливая его содержимое на бетонный пол. Абдулов, Лебедев и Кравец опорожнили остальные. На стеллаже оказалось немного горючего: бензин в прямоугольной жестяной банке («для понта», подумал Биленков), растворитель для масляной краски, олифа, – но этого хватало для того, чтобы куча денег превратилась в кучку пепла. Проткнув жестянку сверху и снизу, он облил деньги бензином и усмехнулся:

– Коктейль Молотова, рецептура Биленкова.

– Рецептура? – переспросил Хатунцев и, нечаянно плеснув на одежду олифу, чертыхнулся.

– Ну, – подтвердил Биленков. – Рецептов – выше крыши. Есть даже рецептура Че Гевары: три четверти бензина и одна треть машинного масла. А вот финны к смеси спирта или бензина добавляли деготь или гудрон.

– Ты прямо ходячая энциклопедия. Интересуешься всем, что горит и шевелится?

– Пока горит и шевелится, – сострил Виктор, представляя себе корчившуюся на огне жертву. – Ну все, парни, пора закругляться, а то будем болтаться здесь до самого Нового года.

– Лето только начинается, – обронил Старый Хэнк.

Шевкет забрал баул с долларами и, пятясь, покинул помещение. Последним вышел Биленков, держа перед собой пробитую банку, из которой продолжал вытекать бензин. Прежде чем закрыть дверь подвального помещения, он щелкнул зажигалкой и поджег высокооктановую дорожку.

«Смесь Биленкова» загорелась быстро, но без характерного хлопка, как это бывает с чистым бензином. Командиру группы была поставлена задача – уничтожить только деньги, и он с ней, похоже, справлялся: огонь в этом каменном мешке погаснет в тот момент, когда сгорит последняя купюра, поглотив последний глоток кислорода… Дом устоит. Чего ему сделается? В нем поселится другой генерал или кто-нибудь покруче.

Они выходили из дома, как будто под дулами автоматов сдавались в плен, только что руки не поднимали. Первым на площадку бросил оружие Сергей Хатунцев: вначале на бетон полетел «кипарис», потом пистолет, сверху «накрыл» противогазом. Вторым с оружием расстался Кравец. Биленков следил за каждым движением оперативников – не утаит ли кто-нибудь из них пистолет…

Настала его очередь, и количество огнестрельного оружия выросло до тринадцати, горку оружия венчал гранатомет. Четырнадцатый ствол – личное оружие самообороны – находился в самодельной кобуре Билла.

Сброс оружия – это его личная инициатива. Он опасался, что кто-нибудь из команды получил от Жердева дополнительные инструкции, и по этой причине следил за каждым жестом товарищей и уловил бы сомнение или нерешительность даже в случайно брошенном взгляде. Плеснув на вооружение последние капли бензина, Виктор снова щелкнул зажигалкой. Первыми загорелись, выбрасывая в небо черный дым, противогазы…

Когда все закончилось, он занял место на заднем сиденье «шестерки», уступив переднее Кравцу. Глядя на его заросший затылок, отдал распоряжение Хатунцеву:

– Поехали, поехали, Хэнк. Шевели поршнями. – И только сейчас назвал пункт назначения: – Машины оставим на Яузе.

– Яуза большая, – перебил было его Хатунцев.

– Езжай к Богатырскому мосту. Между мостом и железнодорожным переездом на Рижском проезде есть съезд, я покажу. Мне нужно кое-что обдумать. Поедем молча.

– Как скажешь.

Не обиделся ли Хэнк? Эта старая сволочь только маскировалась под ужа, безобидная раскраска скрывала под собой кожу смертоносной гадюки. Он может затаить злобу и натурально выплеснуть ее в удобный для него момент. Надо бы с ним помягче… в эти последние минуты.

– Не торопись. Езжай спокойно – как ты умеешь.

– Вот так? – Старый Хэнк, включив поворотник, как курсант автошколы, аккуратно объехал возвращавшийся обратно грейдер.

– Да, так, – машинально поддакнул Биленков. Он вдруг вспомнил свою первую беседу с Хатунцевым. Тот дал согласие влиться в коллектив Ситуационного центра, перебив Виктора на полуслове: «Это много лучше, чем торчать в этой дыре без работы». Он жил в районе 54-го километра МКАДа в доме напротив железнодорожного переезда и от постоянного шума днем и ночью потихоньку сходил с ума.

От дома Лесника до места, названного Биленковым, было рукой подать. По Богатырскому мосту проходила одноименная улица, соединяющая два шоссе – Богородское и Белокаменное. Это был старый кирпичный мост с пешеходным, автомобильным и трамвайным движением. Низкий, с лестничными спусками на набережные, он стал первой преградой для судоходства на Яузе. Чтобы не нарваться на патрульную машину, Хатунцев подъехал к железнодорожному переезду через безымянные аллеи национального парка и уже с Яузской аллеи свернул к реке. Впереди обозначилась дорога на Богатырский мост, и Биленков со своего места подсказал:

– Езжай прямо.

Асфальтовая дорога закончилась, машины затрясло на грунтовке, слегка раскисшей от недавнего дождя. Подавшись вперед, Билл зорко всматривался в дорогу в ожидании съезда к реке.

– Поворот!

– Слева, справа?

– Слева!

– А, теперь вижу.

– Сворачивай. Притормаживай. Стоп! Гаси огни. Посидим немного, прислушаемся.

Биленков открыл дверцу со своей стороны, Хатунцев – со своей, и салон «Жигулей» превратился в раковину, можно было различить даже поток воды, катящийся к другому мосту – Оленьему.

Прошло три или четыре минуты. Сказав себе «пора» и переложив пистолет Коровина в карман куртки, Виктор вышел из машины. Задержал Хатунцева:

– Включи-ка ближний свет, – и сел на капот «шестерки».

Оперативники были вынуждены встать в свете фар, как артисты перед рампой. А единственным зрителем был Биленков, и ему откровенно понравилась декорация: подсвеченные кусты, в его представлении походившие на австралийский буш, резкие тени, отблески на быстрой, казалось, реке. Впрочем, он недолго оставался на капоте. Со словами: «Всему когда-нибудь приходит конец», – покинул свое место и, открыв багажник, вернулся уже с тяжелым баулом. Доставая из него по одной пачке долларов, разложил на капоте содержимое на шесть кучек, и каждая получилась в форме пирамиды.

– Как на рыбалке, – нарушил молчание Хатунцев, приковав свой взгляд к деньгам. – Мы с соседями объединялись в артель, рыбачили, раскладывали улов на кучи. Потом все отворачивались, кроме одного. Он-то и показывал на горку рыбы и спрашивал: «Кому?» Кто отвечал «мне» или поднимал руку, получал эту свою часть. И так до конца, пока каждый не получил свое.

– Пока каждый не получит свое, – повторил Биленков и поднял на Хатунцева глаза. – Справедливо. Только непонятно. На кой хрен вы отворачивались? Что, кучки были неравные?

– В том-то и дело.

– Вы собирались в артель, так?

– Так.

– А в артели, как в бане, все равны. Почему же кучки были разные? – начал заводиться Билл. – Ради спортивного интереса, что ли? Или этажи в расчет принимали? Этот живет на первом, этот на пятом. Этому больше, этому меньше…

– Потому что рыба разная была: бель, щука, линь.

– Ну и?..

– Допустим, попалось в сети шесть щук – на шесть, пять, четыре, три, два и один килограмм. Каждому хочется щуку, правильно? Та кучка, что поменьше, восполнялась белью или линем.

– Значит, в одной куче могла быть всего одна щука, но большая, а в другой – одна бель и маленький щурок. Но вес у всех кучек одинаковый.

– Ну да.

– Вот здесь, – простер руку над равными кучками Виктор, – одни только доллары. Никаких марок, франков и рублей. А мы не на рыбалке.

– Мне встать в строй?

Биленков помедлил с ответом, хорошо понимая причину, по которой отчасти дурачился ветеран: никогда еще доли не были такими внушительными. Капот советской машины мог прогнуться и от одной доли, чего уж говорить о целых шести?

– Подойди, – позвал он Хатунцева. – То, что я скажу тебе, относится ко всем нам. С этого момента нашей опергруппы больше не существует. Спокойно! – Он погасил волнение жестом руки. – Не все так просто, как может показаться с первого взгляда.

«Спокойно». Виктор усмехнулся. Он сам ждал этого дня, но не думал, что он наступит так скоро и неожиданно. Можно было, пожалуй, подождать еще пару лет. Но если в качестве компенсации такие деньги, то это многое оправдывает.

– Бери любую «пирамидку», – предложил он Старому Хэнку. И когда тот сгреб в охапку кучу долларов, подтянув полу куртки, чтобы не уронить их, продолжил: – Есть четыре примечания. Первое: друг друга не искать, а при случайной встрече отворачиваться. Вернись на место, Хэнк, а ты, – Биленков указал на Лебедя, – подойди и возьми свою долю. Второе: держать рот на замке. Впрочем… можете писать мемуары. Первый том – на свободе, второй – на зоне. За убийство срока давности у нас никто не снимал. Лично я понимаю это так: или жизнь в страхе на свободе, или без страха в местах заключения. Я выбираю второе. Почему? Потому что знаю, что страх со временем притупится, а потом и вовсе исчезнет. Я забуду и этот эпизод, и десяток других.

Место Лебедя занял Шевкет Абдулов. Глядя, как тот складывает деньги в снятую куртку, Виктор снова заговорил:

– Третье. Преодолеть что угодно нам помогали правила, обязательные для каждого члена опергруппы. С трудностями, с которыми нам предстоит столкнуться в дальнейшем, каждому в отдельности поможет справиться самодисциплина. Четвертое: считайте, что вы переезжаете к новому месту работы, и вам положены подъемные.

Настала очередь Андреасова. Пока Биленков обращался к нему, его рука в кармане уже обхватила рукоятку «коровина»… Несмотря на малые габариты и калибр, он не был «условно-боевым». Пробивная способность его впечатляла: с расстояния двадцать пять метров пуля пробивала пакет сосновых досок общей толщиной восемь сантиметров. В снаряженном состоянии вес его не превышал полкилограмма.

– Игорь, твоя очередь. – Когда к машине подошел Кравец, Биленков встретил его цитатой из Джорджа Мартина «Пир для воронов»: – Знаешь, что хорошего в героях? Они все умирают молодыми. А нам, грешным, больше женщин из-за этого достается. – Он обежал каждого острым взглядом, но ни у кого в глазах не увидел поддержки. – Если бы у тебя было пятнадцать секунд, что бы ты мне сказал? – Выхватив пистолет, мгновенно пресек попытку Кравца броситься на него: – К воде! Пошел к берегу, ну! У тебя осталось двенадцать секунд! Тебе что, нечего сказать нам? Семь… шесть… пять… две… одна секунда! У тебя нет ничего!

И Биленков выстрелил Игорю в голову с расстояния в один метр, считай, в упор, и кровь из раны брызнула ему в лицо

– Вот и все. Прощай, – столкнул он тело Кравца в воду. Через пару мгновений его закружило в водовороте и вынесло за излучину.

– Кто следующий? – нарушил молчание Хэнк.

– Ты – если не заткнешься. Он, – стволом пистолета указал на воду Виктор, – был агентом ГРУ и сдал бы нас уже сегодня. Давайте поторопимся.

Он вытащил из багажника надувную лодку и бросил под ноги Шевкету. Вместе с Андреасовым они расправили ее и подсоединили к клапану баллончик с углекислым газом. Лодка быстро, в считаные секунды, приобрела форму. Спустив ее на воду, стали ждать команды Биленкова. Открутив крышки с бензобаков, он и Старый Хэнк готовили машины к взрыву. Когда он прогремел, боевики успели сесть в лодку и отгрести от берега.

– Пятеро в лодке, не считая собаки, – сказал Биленков, сплюнув в воду.

Течение несло их к Оленьему мосту, а дальше их поджидал Глебовский мост. Автомобильные дороги сейчас кишели милицейскими нарядами, в городе объявлен план «Перехват», и Яуза была самой безопасной «магистралью»…

Полтора месяца спустя

В 10 часов 30 минут ровно генерал-полковник Лысенков снял трубку телефона правительственной связи.

– Здравствуйте! – приветствовал его бархатистый баритон, даже по телефону звучавший красиво. – Вас беспокоит руководитель аппарата президента Дмитрий Жердев.

– Здравствуйте, Дмитрий Михайлович! Слушаю вас.

– Вы не могли бы подъехать в Горки-9?

Администрация располагалась на Старой площади, дом 4, то есть на территории Кремля. Какого черта он вызвал меня в Горки? – недоумевал Лысенков. Таким образом, хочет подчеркнуть свое высокое положение? Но это абсолютная бессмыслица! Уже ни для кого не является секретом, что после подписанного президентом указа «Об утверждении положения об администрации президента Российской Федерации» ее реальные функции теперь напрямую зависели от ее руководителя. И нетрудно догадаться, кто был соавтором указа, раздувающего полномочия этой «управленческой компании». Лысенкову предстояла встреча с руководителем государственного органа. Он сравнил Жердева с кардиналом Ришелье – не Людовик Тринадцатый управлял Францией, а «красный кардинал». Сравнил его с Михаилом Андреевичем Сусловым, «негласно ведавшим вопросами идеологической работы в ЦК КПСС» (Жердев мелок, конечно, но и глава государства невелик). В США в свое время «серым кардиналом» называли госсекретаря Генри Киссинджера. Но этот…

– Конечно, я подъеду, – ответил он.

– Отлично! Я выпишу вам пропуск. И пожалуйста – захватите все материалы по делу Джиганшина.

«Твою мать!» – выругался начальник разведки, вешая трубку. И тотчас вызвал к себе Янова.

– Здравия…

– Проходи, проходи, – поторопил его шеф. – Меня вызывают в Горки.

– Жердев? – с первого раза угадал Янов.

– Он.

Жердев провел решительную атаку. В течение месяца он штурмом взял служебную лестницу: руководитель аппарата главы государства, замглавы администрации, глава администрации. Он опирался на особые заслуги , признанные его шефом.

– Принеси мне все бумаги, которые касаются убийства Джиганшина. Боюсь, продолжить расследование нам не дадут. У меня просто не останется времени.

Янов с сожалением посмотрел на Лысенкова, которому грозила скорая отставка. Так устроена жизнь: кто-то поднимается по лестнице, кто-то спускается, те и другие норовят столкнуть друг друга.

Резиденция президента нашла себе роскошное место в пятнадцати километрах от Москвы, в Одинцовском районе области, на восьмидесяти гектарах. Когда-то она была госдачей, в которой жил Молотов.

Лысенков опустил стекло со стороны пассажира. Сотрудник ФСО склонился над дверцей и, узнав начальника военной разведки в лицо, отдал честь:

– Можете ехать, Сергей Николаевич.

Ворота открылись, и черная «Волга» въехала на территорию загородной резиденции, огороженной высоким металлическим забором.

Другой офицер охраны указал направление:

– Вам нужен Дом приемов.

Дом приемов общей площадью два гектара был разбит на несколько помещений, включая кабинет президента, комнату его супруги, обеденный зал и зал для пресс-конференций, комнату отдыха и прочее. Лысенкова проводили в каминный зал, где его поджидал Дмитрий Жердев. Координатор шагнул навстречу гостю и, казалось бы, искренне ему улыбнулся.

– Сегодня жарко, поэтому к огню я вас не приглашаю. Присаживайтесь, – Он указал место за массивным столом и сам сел напротив.

– Вот бумаги, которые вы просили. – Лысенков открыл портфель и положил на стол папку. – Хочу заметить, что на ней стоит гриф секретности.

– Отлично, отлично, – быстро проговорил Жердев, открывая картонные корки и, казалось, не замечая слов собеседника. – Отлично… Дело вот в чем. До меня дошли слухи, что вы самостоятельно ведете расследование убийства вашего сослуживца – можно я его буду так называть?

– Конечно. Вы даже можете назвать его по фамилии и упомянуть его звание: полковник Джиганшин.

Жердев не ответил на шпильку, а Лысенков немного пожалел о своей несдержанности. Но он не мог проглотить очередной комок брезгливости, разговаривая с «выкрестом», выползшим из грязи в князи.

– Расследованиями такого рода преступлений в нашей стране занимаются правоохранительные органы, – напомнил Жердев. – Могу я считать вашу инициативу частной?

– Насколько я понял, вы можете многое.

– Сергей Николаевич, обойдемся без колкостей, – отреагировал на этот раз Жердев. – Мы оба – серьезные, занятые и информированные люди. У вас своя агентура, у меня своя. Милиция на железнодорожном транспорте обладает своей агентурной сетью, на водном – своей, и список этот нескончаемый. Кстати, вот документ, который меня интересует больше всего. – И он прочел его вслух: – «На базе так называемого Ситуационного центра, расположенного по адресу: г. Москва, Большая Дмитровка… функционирует специальное военизированное подразделение. Предположительно убийство полковника ГРУ В.Д. Джиганшина совершено членами этого подразделения». С этой докладной записки все и началось, да? До недавнего времени Ситуационным центром руководил я. Военизированным подразделением – Виктор Биленков, он тоже человек военный и у него есть звание. Нашу с ним беседу двояко истолковал ваш агент Релизер. А вы сделали неверные выводы. Заподозрив моего человека в убийстве, вы и мою персону подставили под сомнение. Вы что, действительно считаете меня причастным к убийству российского офицера, разведчика? Если хотите услышать ответ, он короткий и категорический: нет. Нет и еще раз нет.

– Хорошо, я принимаю ваш ответ. А Биленков?

– Биленков из моей команды. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

– Кто ваш осведомитель?

– Сергей Николаевич, ну, вы спрашиваете, как дилетант. Я свою агентуру не сдаю. Мне искренне жаль вашего сослуживца – Джиганшина. Со своей стороны я сделаю все, чтобы расследование причин его смерти было объективным. Возьму это дело под личный контроль. И лично для вас я кое-что сделаю. Вот это, – Жердев поднял папку и для наглядности подержал ее на весу, – это называется материалом, который может скомпрометировать вас. Хотя бы в том плане, что вы утаили его от следователя, который ведет дело об убийстве Джиганшина. Получается, что вы скрываете информацию и затягиваете следственный процесс. Вы все еще заинтересованы в объективном расследовании причин убийства? Или ваша цель – дать правовую оценку деятельности подразделения при аппарате президента? Но сила выше права.

Логика Жердева была скачкообразной. Обладая полным набором фигур, он, тем не менее, ходил только конем. В своем монологе он предоставил собеседнику множество тем, и каждая из них была равнозначной, за каждую из них можно было зацепиться, но какую из них выбрать? Такая тактика считалась до некоторой степени беспроигрышной.

Сила выше права. В этом он прав, и сегодня сила на его стороне.

Лысенков внезапно успокоился, как будто заглянул в будущее и увидел наряженную к празднику улицу, и это была его улица и его праздник. Он без сожаления смотрел, как один за другим сгорают в камине документы, вот сгорел последний…

Жердев проводил гостя до двери и вручил ему пустую папку. Что удивительно, в голосе его не было издевки:

– Возьмите. Не с пустыми же руками вам возвращаться в управление. Всего вам доброго!

«Миром правят пигмеи, – размышлял по дороге в Управление Лысенков. – Страной управляют бездарности. Но самое поразительное в том, что бездарностями управляют умнейшие люди. Прикупить бы им совести, цены бы им не было».

Он снова вызвал к себе Янова. Выбрав красный фломастер, он написал на пустой папке: «Без срока давности».

– Есть вещи, которые нельзя забыть и простить. Есть объяснимые вещи, например – политическое убийство, убийство из ревности, неприязни, случайное убийство. Но я не могу понять убийства без причины. Хоть убей, не могу. Даже у хищного зверя есть мотив… Михаил Николаевич, запомни следующее: эта скотина сожгла все документы. Понимаешь, Жердев не знает имени твоего агента. Он ошибся, ему стоило изучить дело. Так что игра продолжается.

Прошел месяц, и начальник ГРУ был уволен со службы с формулировкой: «Освободить Лысенкова Сергея Николаевича от занимаемой должности начальника Главного разведывательного управления по достижении предельного возраста пребывания на службе». Фактически без оснований. Но они были.

Глава 3 В этом миллениуме

Июнь 2012 года

…Юонг Ким, сопровождавшая свою подопечную, схватила ее за плечи, и они вместе, как пара фигуристов, «совершили падение». Ким попросту снесла Глорию Дюран с ног и закрыла своим телом. Подняв голову и выхватив пистолет, она бросила взгляд на турникет, готовая выстрелить в нападавшего. Но, видимо, Виктор отразил атаку, получив ранение. Она видела, как его противник ударил его в лицо.

Хрупкая с виду кореянка без видимых усилий подняла Глорию и, став к ней спиной, ледяным тоном приказала:

– Обними меня крепко! И не отпускай!

Оставшись без напарника, девушка-телохранитель была вынуждена действовать таким неординарным образом. И тотчас пожалела об этом: клиентка обняла ее так, что под лопатки Юонг Ким ткнулись силиконовые груди звезды, и зачем-то приподняла ноги, повиснув на телохранительнице. Кореянка протащила ее к турникету и, буквально путаясь в четырех ногах – коротких и длинных, перешагнула через напарника, схватившегося за лицо.

– Эй, ты как там, нормально?

– Да! – рявкнул Виктор, подняв на нее красные глаза.

Он почти ничего не видел, но был вынужден включиться в работу и, прикрывая подопечную сзади, вслепую дошел до машины. Кореянка открыла заднюю дверцу «Шевроле», развернулась, тряхнула плечами, сбрасывая с себя руки Глории, и втолкнула ее в салон. Убрав пистолет в кобуру, она в упор посмотрела на «ослепшего» партнера:

– Кто поведет машину, ты или я?

– Угадай с двух раз!

– Я. Угадала? – Сейчас сотни глаз смотрели на нее, и она это знала. Одетая в черный костюм с расклешенными брюками, в стильных туфлях, с кобурой на поясном ремне, с иссиня черными волосами и в солнцезащитных очках Ким здорово походила на «матричную» Тринити. Словно в замедленной съемке она обошла джип спереди и, открыв дверцу, села за руль. Секунда, и гигантский «Шевроле-субурбан», моргнув спецсигналами, рванул с места.

Гостиница, в которой остановилась их подопечная, находилась буквально за углом. Кореянка проводила ее в номер – «стандартный» люкс: две комнаты, мягкая мебель, плазменная панель, Интернет, ванная комната и два туалета (один – для гостей клиента). Упав в кресло, Глория попросила налить ей виски.

– Это не входит в мои обязанности, – ответила Юонг Ким. – Наша работа заключается…

– Я знаю, – перебила ее Глория. – Сегодня вы предотвратили покушение на меня.

– Так и есть, – без тени сомнения ответила кореянка.

– Вы можете рассчитывать на премиальные.

– Было бы неплохо. Спасибо. Мне нужно вернуться к напарнику. У него серьезная травма. Никуда не выходите из гостиницы, здесь вы в безопасности.

Юонг закрыла за собой дверь.

Глория Дюран не ошиблась в выборе, когда из десятков предложений она остановилась на одном. Ее привлекло название агентства, предоставляющего услуги по «сопровождению, защите жизни и здоровья клиента»: «Семейное охранное предприятие «Он и Она» . С легким намеком на Адама и Еву? Но если бы агентство называлось «Адам и Ева», ее палец скользнул бы ниже по списку. Какая-то загадка крылась в названии, вызов: «Остановите свое внимание на нас, и вы узнаете, кто мы». Именно так Глория интерпретировала название. Плюс еще необычное – семейное агентство. Он и она – муж и жена, а, может быть, брат и сестра. Но в любом случае – это тесная пара, партнеры в самом широком понимании этого слова. В резюме Глория также отметила оригинальную запись: «Мы строго соблюдаем не только режим труда, но и отдыха» . Конечно, отдохнувший, полный сил телохранитель предпочтительнее замотанного, и это важный показатель. Он, в частности, говорил о том, что эта пара не работала без перерыва. Что это было – рекламный трюк или голая правда, Глория узнала сегодня. А познакомились они два дня назад: Он и Она встречали «приглашенную звезду» в аэропорту Шереметьево. В первую очередь Глория, снявшаяся в нескольких молодежных сериалах, обратила внимание на женщину, совсем молоденькую, одетую в брючную пару. Тонкая, она не казалась хрупкой. Он – с короткой прической и благородной сединой на висках, похожий на голливудского актера Пола Ньюмана, – казался надежным, как жених под венцом. ОНИ тогда взяли ее под свою опеку, а вот сегодня Он принял удар, предназначавшийся, скорее всего, ей, на себя. Возможно, в лицо ему плеснули соляной кислотой.

Глория подошла к зеркалу и ужаснулась, представив на лице безобразные шрамы от ожогов.

– Я же убил его! – стонал Виктор Биленков, плеская в лицо ледяной минералкой. Он промывал глаза, как будто ему в лицо брызнули перечным газом. Но ему от этого ни капли не полегчало, наоборот, становилось все хуже и хуже. Глаза как будто закипали. Бросив взгляд на этикетку, он еле прочел незнакомое и сложное слово: сильногазированная . Сильногазированная?!

Виктор отыскал воспаленными глазами свою спутницу:

– Я просил минералку.

– Ну?

– А ты что купила?

– Минералку.

– Это сильногазированная минералка! А мне нужна просто минералка! Если бы я попросил уксуса, ты принесла бы уксусную эссенцию?!

– Ты не сказал, что тебе нужна просто минералка. Я подумала, ты захотел пить.

– Принеси нормальной воды. Прочитай, что написано на этикетке, прежде чем покупать!

– На нас смотрят. Ты привлекаешь внимание.

– Насрать!

– Ну, ты хотя бы шляпу рядом положи – вокруг столько сочувствующих…

Она ушла за водой, а он так и остался сидеть на пороге джипа, пачкая брюки. Его покрасневшие глаза смотрели в одну точку – на прозрачные двери в супермаркет, где несколько минут назад он столкнулся с Кравцом. Пришла пора анализа.

Они столкнулись лицом к лицу. Кравец отреагировал на одном инстинкте, за мгновение до того, как узнал Биленкова, и за два – как Биленков узнал Кравца. Итого, противник Биленкова отыграл два мгновения, а в его ситуации – это целая вечность, как будто к его ногам упала граната с выдернутой чекой, и пошел обратный отсчет… Кравец пальцами ударил своего бывшего командира в лицо, попадая в глаза, лоб, верхнюю скулу. Виктор почувствовал такую боль, словно в лицо ему отстреляла батарея гвоздометов. Кравец отступил, не зная сил противника – сколько их за спиной Биленкова: двое, трое, целая команда?

«Я же убил его…»

Он выстрелил ему в голову с расстояния в один метр, считай, в упор, и кровь из раны брызнула ему в лицо…

Ему показалось, пуля разворотила Кравцу часть лица – от брови до виска. Нет, не показалось – он точно видел безобразную рану, и ее не взялся бы штопать ни один лицевой хирург, и даже прозектор покачал бы головой: бесполезно и утомительно. Он сказал ему: «Вот и все. Прощай», и столкнул его в воду. Две, три секунды, и тело Кравца закружило в водовороте, вынесло за излучину.

Выходит, пуля прошла по касательной? Это ее след показался ему разрушительным?

– На.

Вот этого он не любил. Она могла бы сказать: «возьми» или «я принесла воду»…

– Не говори мне больше «на»! – сорвался Виктор.

– Ладно, – пожала плечами кореянка.

Биленков открутил крышку, налил в пригоршню воды и, широко открыв глаза, плеснул на них. Глаза зажгло. Ему снова показалось, что это газ взбивает его слизистую оболочку.

Он посидел с закрытыми глазами пять минут. Когда открыл их и моргнул несколько раз, ощущение постороннего предмета в глазу заметно притупилось. Он сам сел за руль. Повернул панорамное зеркало к себе и выругался: красные глаза на бледном лице.

– Как насосавшийся крови вампир, – прошептал он.

– Да, сегодня ты похож на вампира, – услышав его, проговорила Ким.

– Помолчи. Мне предстоит… ну, в общем, покопаться в прошлом, сделать кое-какие выводы, потом вернуться в настоящее и запланировать кое-что на будущее.

– Да, у тебя много работы.

Прежде чем запустить двигатель виртуальной машины времени, Виктор тронул с места реальный – дорогой и прожорливый, как грузовик, внедорожник.

Юонг Ким была кореянкой, хотя, настырная и упорная, больше походила на чукчанку. Так думал о ней Биленков, не заботясь о стройности мыслей. Она устраивала его почти во всем. Он – высокий, сухопарый, аристократичный и она – миниатюрная, изящная, как породистая собачка. Напарница устраивала его и в плане секса.

У него была двухкомнатная квартира в доме на Беговой, неподалеку от бывшего кинотеатра «Темп», лет шесть тому назад перепланированная в однокомнатную – что-то вроде студии. Ему нравилось это выражение два-в-одном, а когда и три-в-одном. Он не любил свойственной многим легкой замусоренности на кухне. И когда кухня, стыдливо оголившись одной стеной, стала частью большого помещения, гостиной по сути, то исчезла та самая замусоренность. То же самое стало и со спальной комнатой – с ее вечно неубранной постелью, одеждой тут и там. Теперь кровать застелена, и пропало острое порой желание растянуться на ней в верхней одежде, не дожидаясь вечерней поры. Отчасти «кроватные» функции приняло на себя кресло, и в нем, как оказалось, удобно было дремать. Этой перепланировкой он добился неожиданного результата и остался им доволен: вот что такое эксперимент. Единственно, он разрешал Юонг Ким с ногами забираться на кровать, где она читала книгу или смотрела телевизор.

Нередко его посещал образ «северной чукчанки». Это когда она становилась упрямой или отказывалась понимать очевидное. Вот как сегодня, когда принесла «ядерной» сильногазированной воды для воспаленных глаз и наивно хлопала глазами, как бы добиваясь справедливости: ведь он не уточнил, какую именно воду нужно купить.

Она не спросит: «Что случилось? Кто этот человек, который съездил тебе по роже?» Кажется, ей без разницы. Ее «нерусского» лица ни разу не коснулось крылом удивление, любопытство. Из нее получилась бы идеальная домработница. Виктора порой удивляло: где она находит время для уборки? Но в квартире всегда царил порядок: белье постирано, обед готов, кровать застелена. Казалось, она пультом дистанционного управления отправляла партнера в спящий режим и, пока он находился в отключке, наводила в доме порядок.

Интересно, какая она в эти мгновения? Может быть, похожа на северокорейскую Золушку: с веселой песней порхает по комнате, смахивает пыль с мебели, ставит в духовку пирог, отвечает на щебетание птицы, стукнувшей в окно, на птичьем же языке. В такие моменты он проникался к ней чувством, похожим на любовь.

Сейчас, если он скажет ей: «Почему ты не спросишь, кто тот человек, который царапнул меня по морде, как медведь лапой?» – она откликнется в том же стиле, используя его, а не свою память: «Кто тот человек, который царапнул тебя по морде, как медведь лапой?» Он слишком хорошо изучил ее…

– Я хочу есть. Приготовь что-нибудь.

Юонг поставила перед ним салатницу с запрашиваемым содержимым: ни рыба, ни мясо, ни салат, ни винегрет. Жратва. С легкой претензией на что-то вкусное.

– Почему ты не ешь?

– Не хочу.

– Почему не хочешь?

– Уже поела.

– Когда?

Молчание. Не хочет отвечать. И не ответит. Настырная. Чукча.

Удар, который ему нанес Кравец, назывался «лапа тигра». Очень эффективный, когда нужно ошеломить противника, отыграть время. Опоздал бы на мгновение – получил бы пулю: Билл выхватывал пистолет и нажимал на спусковой крючок за полторы секунды. Можно сказать, Кравцу повезло три раза. А Виктор даже не дернулся за оружием. Можно сказать, Кравец вывел его автоматику из строя. И вот пришло время анализа. Как будто Виктор Биленков оказался на обочине, чудом избежав лобового столкновения с другой машиной… Автоматика Кравца оказалась надежной. У Виктора она тоже была на высоком уровне, но с небольшой задержкой-страховкой – как бы чего не натворить.

Реакции Юонг Ким мог бы позавидовать сам Кравец. Она зачастую исполняла роль телохранителя… но во время столкновения Виктора с Кравцом оказалась не на высоте: переключилась на подопечную, наплевав на партнера. Что, работа прежде всего? А если бы его убили? Осталась бы одна, дурочка. Он прямо спросил ее об этом, она так же прямо ответила:

– Виноват ты.

– Я?!

– Ты. Тебе нужно было пропустить меня вперед, и тогда я получила бы по глазам, а не ты – по роже.

– Ладно, забудем об этом, детка.

Первым делом, когда он оказался дома, его рука потянулась к телефонному аппарату, но он все же не решился позвонить. Он еще не все обдумал, не пришел в себя. Пороть горячку – не в его стиле. Необходимо обрести равновесие. Когда оно наступит? Может быть, и не сегодня. Завтра?

Биленков вдруг нахмурился, а рука его потянулась к поясной кобуре. Он высоко оценил своего противника, но пропустил его очевидный шаг – слежку. Кравец мог проследить за ним и теперь знает его адрес.

Опасность. Виктор Биленков чувствовал опасность.

Опасности подвергалась и Юонг Ким. Но она исполняла не только функции телохранителя, она еще была ходячей заложницей. Если кто-нибудь потребует у него кошелек и приставит к ее виску пистолет, он только пожмет плечами: «Стреляй». Хотя ему будет не хватать ее образа северокорейской Золушки.

Кравец жил в маленькой квартирке в районе Люблино, на юго-востоке столицы. Дом представлял собой панельную «малосемейку»: один подъезд и множество квартир, расположенных по типу общежития. Сегодня он не пошел домой – риск был слишком велик, а остановился в мотеле в Ближних Прудищах, 27-й километр МКАДа. Комната в мотеле напомнила ему больничную реабилитационную палату. Он сменил их множество. В одной впал в кому, в другой к нему вернулись первые воспоминания, и как только он вспомнил свое имя, его перевели в другую палату. Медленный, мучительный процесс выздоровления…

Врачи диагностировали ему посттравматическую амнезию (плюс у него дважды останавливалось сердце) и по истечении года начали сходиться во мнении, что при таком тяжелом повреждении мозга, как у «неизвестного лица», амнезия может быть необратимой. Его нельзя было чему-то обучить, поскольку у него не было «нормальной памяти». Обычно к таким тяжелым пациентам приходят воспоминания, полученные в детстве, и специалисты объясняли это тем, что «мозг молодого человека имеет большие способности к обучению». Его решили оставить без лечения, поскольку в таких случаях амнезия у некоторых больных исчезала, и этот метод сработал.

Он вспомнил свое имя, кто его родители. Со временем провалы заполнялись подробностями о его жизни, он как будто читал увлекательную книгу: что ни день, то новая страница. И вот, наконец, настал тот день, когда он вспомнил ключевой момент, а спровоцировало это рядовое событие: вспышка фотоаппарата. К тому времени Кравец уже выписался из больницы, в которой провел три года. Он шел по улице, доставая на ходу сигарету, когда его взгляд притянула молодая пара (с тех прошло много времени, а он все никак не мог понять, почему среди десятков, сотен пар его глаза остановились именно на этой). Игорь посмотрел на парня лет семнадцати, и в груди у него зародился холодок – ему показалось, этот парень сейчас выстрелит в него, он даже бросил взгляд на его руки, но увидел только фотоаппарат. Парень поднес его к лицу, а девушка рукой показала, что и как снять на «мыльницу». В следующую секунду Кравец оторвал бы взгляд от камеры, но в дело вмешалась судьба. Он не расслышал щелчка фотокамеры – его оглушил звук выстрела, а дальше – ослепила яркая вспышка, как будто в шаге от него разорвалась шаровая молния. Он закрылся рукой, а когда отнял ее от лица, не увидел ни парня, ни девушки. На том месте стоял человек лет тридцати, и губы его шевелились: «Если бы у тебя осталось пятнадцать секунд, что бы ты мне сказал?»

«Десять».

«Пять…»

Ни одной.

И Виктор Биленков вскинул руку для выстрела.

С этого момента время для Игоря Кравца понеслось вскачь, как будто кто-то замкнул клеммы в его голове: расплата, финал спецоперации, ее середина, проникновение в дом Лесника, подготовка, экипировка в гараже, звонок Биленкова: «Есть дело». Эта обратная последовательность помогла ему воспроизвести весь день в мельчайших деталях, особенно один эпизод, когда он отказался убить девочку…

Но оставался еще один провал в памяти. Перед глазами маячил размытый образ какого-то человека, будто натянувшего на голову капроновый чулок. Он разевает рот – кажется, что-то приказывает, но слов не разобрать. Кравец надеялся восполнить и этот пробел, а пока что он завел внутренний механизм тревоги и страха перед конкретным человеком. Далее следовал приступ ярости – он мысленно рвал зубами лицо, шею, руки Виктора Биленкова…

Проклятая память!

Кравец однажды сравнил ее с сухарем, на который плеснули немного воды, нет, он не стал снова мягким ломтем хлеба, но в том-то и беда, в том-то и беда…

И только сегодня он применил так называемый метод подставления, удивившись: почему раньше ему не пришла в голову эта идея? Он привязал человека, которого забыл, к событию, которого не помнил. Это было так просто, что он долго не мог в это поверить и всеми силами старался отсрочить момент, когда получит готовый результат.

Ну же!

Один забытый эпизод и один словно преданный забвению человек. Эпизод – как бы сцена в театральном представлении, тесно связанная с развитием основного действия: он не мог вспомнить, при каких обстоятельствах был принят в опергруппу. А что, если несохранившийся в памяти человек содействовал его продвижению или был пусть незначительным, но звеном в этом деле? Две крайности (почему нет?), и они сходились, как сходятся люди разных характеров. И в этом случае два провала в памяти Кравца сливались в один. Недоставало импульса, той самой вспышки, которая позволила бы ему залатать почти все прорехи в памяти.

«Где ты?» – мысленно призывал он того парня с фотоаппаратом.

Он мысленно призывал того парня с фотокамерой. И мысленно же распахивал глаза: «Давай – ослепи меня снова!»

Игорь был готов пойти на другую «крайность»: стать часовым у той витрины с электротоварами и поджидать своего освободителя.

Тягостное, крайне тягостное чувство, когда кто-то отнял у тебя секрет, оставляя о нем только расплывчатые очертания. Он представил себе стену, на обоях которой написал что-то очень важное, чтобы не забыть, а когда вскоре вернулся в эту комнату, кусок обоев с записью куда-то исчез. Он был вырван чьей-то безжалостной рукой. И он тупо смотрел на пустое место, тщетно пытаясь вспомнить текст оставленного самому себе сообщения, даже водил рукой, как будто выводил какие-то символы. Но они походили на стекающие по стеклу капли дождя – как символы японской азбуки хирагана, а он не понимал этого языка.

Сергей Хатунцев сполоснул лицо и, опершись руками о раковину, доверху забитую грязной посудой, уставился в мутное зеркало. На него смотрел старик – с глубокими морщинами на лбу и щеках, с дряблой отвисшей кожей и крючковатым носом, испещренным фиолетовыми прожилками. «Если бы манекены умели стареть…» – как-то подумал он. Сам себе он казался затасканной, полинялой вещью. Казалось, он сумел решить задачу: как в пятьдесят шесть выглядеть на восемьдесят.

В зеркальном отражении поверх его плеча на электронных часах сменились цифры – 6:30. Пора на работу . Если он опоздает хотя бы на пять минут, его выкинут с работы. У него накопилось множество устных предостережений от начальства, а его терпение было небеспредельным.

Устное предостережение. Сергея отчего-то позабавила эта фраза, и он подумал о том, что в нынешнем мире вовсе необязательно что-то записывать. Ему показалась нелепой запись, которую он мысленно вывел на воображаемом листе бумаги: «Сергею Хатунцеву такого-то числа вынесено предупреждение за систематические нарушения режима работы». Люди стали злопамятны, а злопамятным людям пачкать бумагу вовсе необязательно. Они пачкают свою память, роняя на ее листы капли черных чернил…

– Так, еще раз опоздаешь…

Он все-таки опоздал на работу. И эта сволочь, лет двадцати семи, стриженная «под ноль», ждала этого момента.

– Я предупредил тебя, слышишь? На твое место выстроилась очередь. Если выглянешь за угол, ты увидишь ее хвост.

– Извини.

– Извини-те.

– Извините.

– Ты жалок. Ты хоть раз смотрел на себя в зеркало?

Старый Хэнк смотрелся в зеркало раз в неделю: когда умывался и чистил зубы и сплевывал пенистую жидкость на грязную посуду. Он не мог сказать, нравилось ли ему собственное отражение или нет. Ему казалось, он совсем другой, а его отражение – что-то вроде наглядного примера: он может стать таким . Может, если не перестанет пить, курить, поднимать тяжести – это с его надорванным сердцем! Нет, ему о болезни сердца сказал не врач и не фармацевт в ближайшей аптеке, он сам поставил себе диагноз. Как-то раз поднял что-то тяжелое – и едва устоял на ногах: слабость, одышка, боль под лопаткой и в затылке.

Хатунцев вернулся домой поздно вечером, по привычке отметив время: который час и сколько его ушло на смену. Полдня. Он открыл бутылку водки, налил в стакан и залпом выпил. Включил телевизор – для общего фона и чтобы не сойти с ума в одиночестве и тишине, как в отдельной палате дурдома. Через час он был пьян. Еще через полчаса спал на животе, уронив одну руку на заплеванный пол.

Утро. Хэнк сполоснул лицо более тщательно, чем обычно, промыл глаза. С вечера они стали гноиться – видно, занес какую-то заразу с кладбища. Его вдруг качнуло в сторону, и он крепко ухватился руками за раковину. Снова вперил взгляд в зеркало. Что приковало его внимание всего несколько мгновений назад? Может, тюбик зубной пасты в мутном стакане и щетка? Он еще не успел почистить зубы. Ах да – глаза. Сосуды в них полопались, и Сергей искренне удивился: по идее, он должен был видеть перед собой надтреснутую, в багровых тонах картину. И похоже, «зеркало треснуло»: поверх плеча – там, где обычно отражались перевернутые слева направо часы, сейчас кривилось чье-то знакомое лицо. Хэнк повернулся к нему так резко, что едва не вырвал из стены раковину. Последние десять лет он рыл могилы на кладбище и усвоил, по крайней мере, одну вещь: мертвые не возвращаются. Они там, где им и положено быть: в земле, в воде, в воздухе, к которому примешался дым из высоченных труб крематория.

– Ты?! – Хатунцева пробрал мороз. – Откуда?! – И вдруг выкрикнул: – Скажи хоть слово!

– Я это, я, Кравец. – Игорь усмехнулся, довольный произведенным эффектом. – Я не хотел пугать тебя, старина Хэнк.

– Блин! Я чуть не обосрался! – Хатунцев схватил со стола початую бутылку водки и буквально всосал в себя несколько глотков. Указав подрагивающей рукой вверх, он шмыгнул носом и спросил: – Как там?

– Не знаю, – пожал плечами Кравец. – Я там не был. А ты?

– Что – я?

– Слышал, роешь могилы?

– Копаю, брат, копаю. Выпьешь со мной?

– Конечно. Только из другой бутылки.

– Брезгуешь?

– А ты стал бы пить мои слюни?

– Однажды я пил спирт, разбавленный собственной мочой.

– Избавь меня от подробностей, – отгородился рукой от старого приятеля Кравец. Хэнк был отвратителен. Затем вынул из пакета бутылку «Столичной» и, поставив ее на стол, присел на краешек неубранной кровати, согнав с нее кошку.

Хатунцев открыл ящик стола-тумбы и среди вилок и ложек, крышек от банок и засохшего чеснока отыскал рюмку для текилы, даже вспомнил, откуда она у него. Прошлой весной он забрал с могилы какого-то финансиста целый набор таких вот «поминальных» рюмок. Осталась только пара – как специально для этого случая, остальные разбились, или он выбросил их вместе с грязной посудой.

Сергей разлил водку по рюмкам и поднял свою. Руки у него больше не дрожали.

– За что ты обычно пьешь? – спросил Кравец.

– Я уже давно не пью, я бухаю. Иногда говорю себе: «Вздрогнули». Ну, может быть, за жизнь. А за что еще можно пить здесь? – кивнул головой в сторону кладбища Хэнк. – Не за смерть же. Будешь пить за смерть, она скоро явится за тобой. Ну ладно. – Он опрокинул рюмку в рот и понюхал тыльную сторону ладони.

– Хорошо отбивает запах водки, да?

– Что?

«Наверное, его ладонь воняет дерьмом, – подумал Кравец, – или соплями, которые он вытирал ею каждую минуту».

– Я говорю, после первой не закусываешь?

– Я вообще не закусываю. Последние лет пять или шесть. А может, семь или восемь. Я или ем, или пью.

– Раздельное питание? Поэтому у тебя ни капли жира?

– Не знаю, не знаю. Но ем я много. Могу сожрать палку вареной колбасы и буханку хлеба.

– На спор?

– Почему на спор? Просто когда голодный. Ну, рассказывай, как ты? Погоди-ка, дай-ка я посмотрю на твой шрам. Да-а, – протянул Старый Хэнк, откидывая рукой прядь волос со лба товарища. – После таких ранений не живут. Я видел совсем крохотные раны: под ребрами, допустим. Трехгранная заточка рвет печень, кровь хлещет внутрь, а наружу выливается разве что капля – нехотя, как будто она живая и понимает, что через несколько минут свернется, а потом высохнет, как медуза на солнце. Как ты меня нашел?

– Захотел найти – и нашел. Ты сегодня работаешь?

Хэнк глянул на часы:

– Уже нет. – Он сто раз говорил этому холеному подонку, что не видит беды, если приступит к работе на четверть часа позже – ну, и закончит на полчаса позже. Бесполезно. В ответ сплошные издевательства. А Хэнк проглатывает их. Почему? Он прикипел к этому месту, теперь это его родина. Работа не пыльная, она грязная. Маленький домик, тесное помещение – он как бы привыкает к еще более тесному помещению. Уединение – он к этому стремится каждый божий день, торопится с работы к своему одиночеству. Его одиночество особенное, оно похоже на кошачью стаю, у каждой кошки свой уголок в доме. И едва он переступает порог, они опрометью бегут к нему, жмутся и ласкаются, оттесняя друг друга. В своем доме он живет прошлым, и беседы с самим собой сделали его философом.

– Когда-нибудь я убью эту мразь! Я ему глаза вилкой выколю! Я его живым закопаю! Я… компьютер его разобью!

– Ну, чего ты распалился? Лучше послушай, с кем я столкнулся на днях.

– Ну? – Сергей Хатунцев вдруг подался вперед и обдал бывшего партнера запахом нечищеных, но проспиртованных зубов. – Ты видел Билла?

– В точку попал.

– Черт… И ты не поквитался с ним?

– Только собираюсь это сделать. И рассчитываю на твою помощь. Билл будет искать меня – чтобы опередить. Я поставил себя на его место и другого ответа не нашел. На меня он попытается выйти через нашу опергруппу. И в первую очередь он придет к тебе.

– Почему ко мне?

– Я же пришел.

– Ну да, ну да.

– Устроим ему здесь ловушку.

– Ты обратился по адресу. Я знаю много мест, где можно надежно спрятать труп.

– На это я и рассчитывал. За хлопоты я тебе заплачу.

– Сколько?

– Десять тысяч.

– Десять тысяч баксов, – поставил условие Хэнк, и глаза его блеснули алчностью. – За меньшее я и мухи не прихлопну.

– Договорились.

Хэнк протянул руку, чтобы скрепить сделку рукопожатием, и Кравцу пришлось пожать ее.

– Хочешь, живи здесь, со мной, – предложил Хатунцев. – А можешь занять соседний домик. Одно время я устроил там сральник, но прибраться недолго.

– Нет, – отказался Кравец. – Я сниму угол в другом месте. А ты мне позвонишь, когда Билл придет к тебе. Не думаю, что он собирается убить тебя. Я хотел спросить вот что: ты не знаешь, где остальные парни из нашей опергруппы?

– Нет, – покачал головой Старый Хэнк. – Я не знаю даже, где сам нахожусь, зачем живу. Я часто говорю с Богом…

– Вот как? И что он тебе отвечает?

– Он говорит, что не любит запаха пота. Ненавидит трудяг и без ума от воров и мошенников. Ему по душе запахи пороховой гари, горячей крови, разложившихся трупов. Он любит хор матерей, убивающихся о своих убитых детях…

«Крыша у него поехала, – подумал Кравец. – Чокнутый киллер – что может быть хуже?», а вслух сказал:

– И вот еще что, Хэнк, пока я не забыл. Ты обязательно, обязательно, посчитай ему .

– Посчитать?.. А, вот что ты имеешь в виду…

…Кравец давно ушел, а Старый Хэнк все сидел на том же месте, где попрощался с ним. Последние несколько лет он ждал этой встречи… Во всяком случае, его преследовала острая мысль о неизбежном столкновении с прошлым, как сталкиваются на оживленном проспекте машины. Это сейчас он видел перед собой образ конкретного человека, а еще неделю назад, ворочаясь с боку на бок на жесткой кровати, не мог отделаться от безликого образа, стоявшего у его ног. Так ждут смерти, и вообще, если даже исподволь пытаешься вернуться в прошлое, ты невольно приближаешь будущее – то есть свой конец. Так считал Старый Хэнк, зная о смерти если не все, то очень много.

Он думал о том, что Кравец подставляет его под удар Виктора Биленкова, и мысли его были под стать его холодной крови: он не боялся ни того, ни другого, потому что давным-давно принял пилюлю от страха. И все же сегодня лекарство не сработало: он до смерти испугался зеркального отражения Кравца. Но окажись на его месте Биленков, Хатунцев даже не вздрогнул бы.

Интересно, какой он сейчас? Все такой же подозрительный и по-прежнему никому, кроме себя, не доверяет? Все сам, сам . Хэнк много лет тому назад бросил в спину Биленкова этот ком сарказма. Что же, он, как никто другой, имел все основания доверять только себе, а плечо товарища – лишь фраза от лукавого.

Сброд. Они никогда не были настоящей командой, объединенной какой-то идеей. Их вместе удерживала сильная рука. И стоило ей разжаться, как все они разбежались в разные стороны. Бежали без оглядки? Это вряд ли. Подтверждение тому – частые путешествия Хэнка в прошлое.

Он давно ждал этого дня, и вот он непоправимо резво убегает за горизонт.

Сергей достал из ящика стола записную книжку с потрепанной обложкой. Объемистая, на сорок восемь листов, она была исписана мелким почерком, осталось всего два пустых листа. «Не знаю, с чего начать сегодня», – подумал он. И написал эти слова на предпоследнем листке своего дневника. «Сегодня еще раз пришел к мысли, что мы сделали все ровно наоборот. Мы старались не выпускать друг друга из вида, как будто получили команду. Цепь, которой мы были скованы, никто и никогда не разрывал. Мы жили в страхе, и только теперь та задумка оставить нас в живых засияла передо мной всеми цветами радуги…»

Кравцу приснился сон. В вагончик Хэнка забрели двое подростков. «Кто ты?» – спросил один. «Я могильщик», – ответил Хэнк. «А твоя подруга – Лара Крофт? На колени!» Он безропотно повиновался. Тот парень, что был ближе к нему, расстегнул ширинку и стал мочиться на Хэнка. Могильщик схватил его за член зубами. Резко выпрямляясь, он затылком, не видя, но чувствуя второго противника, ударил того в лицо. Все было кончено за две-три секунды. Безоружный, он отработал быстрее, чем вооруженный человек. Он снял с плиты сковородку и, склонившись над вторым, несколькими ударами превратил его лицо в лепешку. Еще два удара по голове, и парень перестал дышать. Другой взмолился, пытаясь унять паховое кровотечение: «Дядя, не убивайте меня». – «Ну ты тоже скажешь. Умертвить – не значит убить». И он убил его несколькими ударами по голове… Ночь. Никого вокруг. Только звезды пялятся на домик Старого Хэнка. Погрузив в тележку труп, он покатил ее в сторону кладбища. Через полчаса вернулся за другим трупом. Прежде чем сбросить их в свежевырытую могилу, он обыскал их, взял только деньги. Когда забрасывал их землей, мобильный телефон одного из них дал знать о себе грустной мелодией…

Она повторилась, и Кравец проснулся с бешено колотящимся сердцем. И первое, что сделал, это провел по лицу рукой, нет ли на ней крови, потом опустил ее ниже… Слава богу, все было на месте. Он вдруг понял, что два привидевшихся ему парня – он сам… Но что такое, почему грустная мелодия из сна не отпускает его? Ах, вот оно что: это отрабатывала свое функция будильника. Игорь нажал на кнопку мобильника, выключая ее.

За эти пятнадцать лет Виктор Биленков не изменился: все та же короткая прическа а-ля Кашпировский и почти такой же, как у целителя, тяжелый взгляд. Но внешне они, конечно, не похожи, так, отдельные детали навевают образ другого человека. Он не постарел. Подурнел, что ли, анализировал Дмитрий Жердев, открыто разглядывая командира опергруппы. А тот, отличаясь врожденной пластичностью, давал разглядеть себя – то анфас, то в профиль, делая вид, что разглядывает кабинет. А может, он и не пластичный вовсе, а простоватый, и его настолько очаровала обстановка кабинета, что на его хозяина он бросает короткие взгляды.

– Так ты говоришь, Кравец ударил тебя пятерней?

– По лицу, – быстро кивнул Биленков. – А мог бы пожать мне руку – в знак благодарности, что я его тогда не убил.

– Ты помнишь детали того вечера?

– Как будто это было вчера.

– Ты приказал ему убить девочку. Почему он не выполнил приказ, как ты думаешь?

– Может, он сам ответит на этот вопрос? – ушел от ответа Биленков. – Прикажите, и я достану вам его из-под земли.

– Почему ты не пришел ко мне вчера или даже позавчера?

– Мне нужно было все обдумать. Плюс у меня контракт с Глорией Дюран.

– Кто она?

– Снимается в молодежных сериалах.

Вчера вечером они с Ким проводили ее в аэропорт. При этом воспоминании Виктор нервно сглотнул. Он не любил аэропорты, потому что там самолеты, а он не выносил перелетов из-за… В общем, ему трудно было это объяснить, Юонг Ким однажды помогла ему в этом: «Ты боишься замкнутого пространства на головокружительной высоте, потому что у тебя морская болезнь». – «Лучше не скажешь», – ответил он.

Жердев тоже окунулся в прошлое, в тот день, когда сгорело в камине дело полковника Джиганшина.

– Чего нет на бумаге, того не было в действительности, – ответил он на свои мысли. – Я только отчасти соглашаюсь с этим постулатом. Однако остается жив свидетель убийства Лесника, агент военной разведки, и он в этой ипостаси очень опасен. Времена сейчас скользкие, очень скользкие. Ледниковый период. Поскользнулся – и уже не остановишь.

– Хотите, чтобы я вам достал Кравца и выбил из него правду?

– Ты достанешь всех, – перебил его Жердев, недовольно сморщившись. – И не обязательно выбивать из них правду.

Биленков снова пожал плечами, подумав, что скоро они с Жердевым перейдут на язык жестов.

– Поможете мне с адресами?

– Не понимаю, о чем ты, – закрылся, как устрица в раковине, Жердев. Он знал адрес Биленкова, и этого ему было достаточно. Он не поменял породу, но поменял окрас. В этом деле решил дистанцироваться от своей опергруппы, и это был его осознанный выбор. И все же кое-какую информацию он Биленкову бросил: – Я слышал краем уха, что Сергей Хатунцев работает кротом на каком-то кладбище.

– Каким кротом?

– Кроты работают за гроши, я слышал. Старшие помощники младших могильщиков, так кажется.

– Я тоже не прочь поработать за гроши.

Выдав аванс Биленкову и назначив ему встречу на завтра, Жердев окликнул его на пороге:

– Кстати, ты слышал о Вуди Аллене?

– Да так, а что?

– Ничего.

В машине Виктора поджидала кореянка. И теперь он мог ответить на вопрос Жердева: «Ты приказал Кравцу убить девочку. Почему он не выполнил приказ?» – «По той же причине, что и я сам». Прошли годы, и отгадка далась ему в руки: глаза той девочки походили на глаза дикого зверька, загнанного в угол. В них не было ничего человеческого . А беззащитный зверек заслуживал жалости. С годами Билл привык к этим глазам. Но каким будет ее взгляд, если ее, уже взрослую, загнать в угол? Пожалеет ли он испуганную взрослую особь ? Он окликнул кореянку, как будто она находилась за углом, а не на соседнем сиденье:

– А ну-ка, посмотри на меня.

Ким повернула к нему голову.

Нет, ее не так-то просто загнать в угол. Он уже никогда не увидит испуг в ее глазах.

– Что? – спросила она.

– Ты знаешь Вуди Аллена?

– Ну да, – ответила Юонг. – Он только что вылез из машины и сказал, чтобы без него не уезжали.

– Он молодой, старый?

– В возрасте. Американец. Режиссер. Закрутил роман со своей падчерицей.

– А, вот оно что… А я похож на Вуди Аллена?

– Я вас даже перепутала сегодня.

– Сегодня я богатый, – с места подхватил Билл и похлопал себя по карману: – Поедем, купим тебе что-нибудь.

– Поедем, – быстро согласилась Ким. – И себе ты что-нибудь купишь.

– Что, например?

– Бутылку минералки.

Дмитрий Жердев потянулся к аппарату селекторной связи с приемной… Нельзя сказать, что человек, которого он собрался вызвать, выпадал из поля его зрения все эти долгие годы. Он не следил за его карьерой (разве что первые дни и недели), поскольку карьеры как таковой Андрей Маевский не сделал. Он уволился из Управления программ содействия в тот день и час, когда был опубликован Указ президента о назначении Жердева главой администрации. Жердев еще какое-то время держал в поле зрения членов опергруппы и информированного предателя из ГРУ, пока дела на новом посту не захлестнули его с головой, он ушел совсем в другой мир – мир великанов. Время от времени ему на глаза попадалось имя Андрея Маевского, и Жердев каждый раз думал – тот ли это Маевский, который когда-то передал ему личные планы генерала Лысенкова. С той поры в ГРУ сменилось три «управляющих».

Сам Маевский сразу же, без подготовки подошел к неподъемному весу: создал информационное агентство «Союз-Инфо» и выбрал себе должность исполнительного директора. Через шесть месяцев хрупкие ноги этого медиагиганта подломились. Затем Маевский взялся за более легкий проект. Под его руководством была создана столичная газета «Проспект Независимости». Он и сейчас обретался в двух разных средах, совмещая должности директора и главреда, этакая гальваническая пара, которая со временем все равно закиснет.

– Разыщите Маевского Андрея Александровича, редактора московского таблоида «Проспект Независимости». Пошлите за ним машину. – Жердев собрался познакомить Биленкова с его новым напарником, о чем и сказал ему: – Маевский окажет тебе помощь в плане информации и розыска. На втором этаже есть кафе. Дождись его там.

Приняв это решение, он, по сути дела, сколотил оперативно-разыскную пару: информированный негодяй и наемник с дипломом телохранителя.

«Ну, плохо выстрелил. С кем не бывает». Это прозвучали в его голове оправдания Биленкова. Прозвучи эти слова пятнадцать лет назад, от него мокрого места не осталось бы.

Проблема. Проблема выбралась наружу, как дремавшая гадюка из-под камня. Время – эта форма существования материи – поменяло свои свойства. В качественно новом легко ужились легализовавшиеся в государственные структуры бандиты из «лихих девяностых». Ни одного отставшего или опоздавшего. Они заматерели и сменили (правда, не все) кожаные курки на деловые костюмы. К этой категории он отнес и некоторых своих бывших подчиненных.

Жердев мог назвать нынешнее активное развитие событий лавиной. Кравец, столкнувшись с Биленковым, уяснил для себя одну вещь: Виктор будет его искать, если не сказать большего: откроет сезон охоты на Кравца. Вперед его позовет его собственное сердце и приказ бывшего босса. А какую защиту изберет Кравец? Порой кричать «караул!» гораздо эффективней, чем стоять насмерть в одиночку. Он не сможет противостоять Жердеву, но противостоять Биленкову, отдельному человеку, – да, и еще раз да.

Самое разумное в его ситуации – это расшевелить, а лучше сказать, разворошить опергруппу. «Вместе мы – сила». Но только со знаком вопроса. Говоря современным языком, Кравец представлял собой программу, способную активировать и присоединиться к другим программам в компьютере. Что может быть хуже зараженной вирусом машины? Лечить эту заразу бесполезно, только удалять навсегда.

Напрашивался вариант «опережение». Но Жердев привык решать проблемы силовым путем и даже создал свой, «устрашающий», почерк.

Он представил, что по его приказу Биленков разыскал Шевкета и Тимофея, но это означало, что функции шпионской программы на себя брал Биленков.

Кто знает, может быть, Кравец активизировался после стычки с Биленковым и решился на оптимальный в его положении шаг: искать поддержки в ГРУ. И это очень опасно.

Сейчас компромат все больше приобретает практический смысл. Жердев содрогнулся, представив, что его взаимоотношения с оперативниками создали другую связь – с расправой над генералом Болдыревым. Собственно, Жердев размышлял о зависимости от людей и ряда обстоятельств. А эффективно действовать в таком состоянии крайне сложно.

Совершил ли он ошибку? Нет, пятнадцать лет тому назад он не мог ликвидировать целую группировку, а только распустить ее, иначе ему для этого понадобилась бы другая группа, и так до бесконечности.

Жердев посмотрел на стол… Испытанный метод снять раздражение и сегодня помог (его удивило лишь, почему он не взорвался вчера). Переступив через монитор, но не пощадив инфракрасной компьютерной мыши и телефонной трубки, Жердев вышел в приемную.

– Я там намусорил немного. Вы нашли Маевского?

– Да, Дмитрий Михайлович. Машина уже выехала за ним.

– Хорошая работа.

Жердев относился к той породе людей, которые отдавали должное прежде всего поступкам. У него было врожденное чувство меры, и оно всегда подсказывало ему наиболее верную линию поведения. Никто ни разу не слышал от него похвалы в адрес конкретного человека, и в этом плане он был похож на тактичного спортивного комментатора: «Отличный удар. Хороший ход».

Но и он сам сегодня перебрал: встреча с двумя людьми, с которыми, казалось, у него давно оборвалась связь. И для него это стало двойным ударом.

– Маевского проводите в кафе. Там его дожидается Биленков.

– Хорошо, Дмитрий Михайлович.

Прежде чем отправиться к Жердеву на Тверскую, где рядом с московской мэрией был расположен так называемый инвестиционный офис аэропорта Шереметьево, Андрей Маевский мысленно пролистал его досье. Окончил филологический факультет госуниверситета, окончил курсы КГБ СССР. В качестве оперативного работника Первого Главка КГБ знакомится с первым президентом России. Принимает его предложение создать Ситуационный центр при аппарате президента. После очередных президентских выборов, которые прошли в два этапа, он в течение месяца штурмует служебную лестницу: руководитель аппарата главы государства, замглавы администрации, глава администрации. При новом президенте Дмитрий Жердев смог удержать пост в течение лишь двух недель, потом его место занял человек, которого «по праву» назвали «серым кардиналом Кремля», и скатился по служебной лестнице – стал председателем комитета по внешним связям московской мэрии, вскоре получил Знак отличия «За заслуги перед Москвой». Оттяпал сыну участок в Лосином парке, инвестировал терминал для бизнес-авиации в аэропорту Шереметьево. Он оставался богатым и все еще влиятельным человеком.

Биленков поджидал Маевского в кафе с роскошным баром. Он отказался от винной карты (она подавалась отдельно от меню) и выбрал безалкогольный коктейль. Потягивая напиток через соломинку, Виктор переводил взгляд с одного вертикального бруса на другой и силился вспомнить, где раньше видел нечто подобное, учитывая, конечно, популярность таких колонн в подобных заведениях. Здесь они как бы отделяли столики друг от друга и от самого бара, с его неприметной дверью на кухню. Они были частью порядка, наведенного здесь чьей-то умелой рукой. Наконец он вспомнил: подобная обстановка была ему знакома по кабинету Жердева в Структуре. В этом кафе пиллерсы служили предметами декорации, а в здании на Большой Дмитровке они поддерживали пол и потолок.

Он выпил коктейль и собрался заказать фруктовый чай, но вот в кафе вошел человек лет сорока, в темном строгом костюме, с коричневым кейс-атташе. Среди десятка посетителей он выбрал Биленкова и подошел к его столику.

– Виктор?

– Он самый.

– Очень приятно. Андрей.

Биленков ответил на рукопожатие нового знакомого и не мог не припомнить пренебрежительный тон Жердева, отдающего распоряжение своему помощнику: его электронное издание он назвал таблоидом, бульварной газетенкой со скандальной информацией, и Виктор невольно принял, как эстафетную палочку, этот высокомерно-пренебрежительный тон.

– Ты работаешь?

– Конечно, – ответил Маевский.

– Конечно? Ты что, бросаешь вызов безработным?

– Нет.

– Нет? Из тебя слова не вытянешь. Где и кем ты работаешь?

– Я шеф-редактор электронной газеты «Проспект Независимости».

– Жизнь не удалась?

– Почему?

– Пока что я задаю вопросы. Мы будем работать в паре. Твое дело – информация и розыск. Только не обольщайся – понажимаешь там на кнопки и клавиши, принесешь мне лист бумаги, и все. Готовься засучить рукава, а когда и задрать штанины. И не смотри на меня так…

Журналист опустил глаза.

– Знаешь Хованское кладбище? – приступил к делу Биленков.

– Да. Оно находится в Ленинском районе Московской области, а вот в административном отношении подчинено Юго-Западному административному округу столицы. Тебя интересует конкретный человек, похороненный на кладбище?

– Ну, ты забегаешь вперед. Пока что мой интерес – к живому человеку. Нужно навести кое-какие справки о нем…

– Погоди минуту. – Журналист открыл кейс и вынул книгу в мягком переплете. Вырвав страницу из середины, протянул ее Биленкову: – Прочти.

– Зачем?

– Прочти, – настаивал Маевский, и Билл подчинился – ради интереса.

– Ну, – наконец сказал он, – прочел. И что дальше?

– А дальше расскажи, о чем эта книга.

Биленков раздвинул губы в беззвучном комплименте. Выдержав паузу, сказал:

– Ну, что же, придется рассказать тебе, о чем моя книга.

– Кстати, сам-то ты работаешь?

– Конечно… – Виктор осекся, завидев в дверях кафе Дмитрия Жердева.

Маевский встал, приветствуя Жердева кивком головы, а Биленков не двинулся с места.

Дмитрий Михайлович присел к ним за столик буквально на минуту. Он был краток, обращаясь только к журналисту:

– Виктору я уже говорил, теперь хочу сказать тебе, Андрей. Я заготовил фразу и обязан произнести ее. Детали одного дела тебе расскажет Виктор. Секретов между нами нет. Работайте.

Он встал и, застегнув пуговицу пиджака, покинул заведение.

– О какой фразе он говорил? – поинтересовался Маевский.

– Кое-кто из нашей опергруппы был тайным агентом военной разведки. Как тебе такое начало?

– Начало – так себе. О внедрении агента в Структуру Жердеву доложил я.

– Как это? – опешил Биленков.

– Каждого влечет его страсть.

– А можно вот без этих выпендрежей?

– Пожалуйста. В то время я сильно увлекся деньгами и сдал Жердеву своего оператора из ГРУ – его фамилия Янов, звание – подполковник. Остальное ты знаешь. Так что там насчет деталей одного дела?

Биленков с минуту настраивался. Заявление журналиста стало для него неожиданностью. Но и ему было чем удивить этого «крайне информированного человека». Он приоткрыл Релизеру (он вспомнил имя агента из давнишнего разговора с Жердевым) детали устранения Лесника.

– Даже зная о том, что в опергруппе может оказаться враг, Жердев не отказался от операции по устранению генерала – почему? – выслушав его, спросил журналист.

– На то у него были веские основания.

– Например?

– Во-первых, отказаться от спецоперации означало отказаться от перспективы «подняться до небес». Второго такого случая не будет еще и потому, что отказ повлечет за собой, мягко говоря, неудовольствие шефа, – Биленков указал глазами на потолок, – а шеф на Жердева очень рассчитывал. Во-вторых, тактика моей опергруппы предотвращала утечку информации, и помешать очередной акции «возможно внедренный агент» не мог. Опять же – кто предупрежден, тот вооружен. Жердев поставил задачу пробить Кравца. И если подозрения подтвердятся, то труп Кравца, с «доказательствами причастности его к военной разведке», прямо укажет на организацию, совершившую преступление, и организация эта – «родственная» среде генерала Болдырева, то есть военная. В-третьих, таким образом, Жердев сможет отвести подозрения от Структуры в целом и от себя, в частности. Но это в случае, если ГРУ удалось внедрить своего агента в опергруппу. Если нет – ничего не изменится, все пойдет по накатанному уже пути. Ну как, моя откровенность не напугала тебя?

– А тебя самого она не напугала? Я журналист и могу тиснуть твои откровения в своем издании. Ему это пойдет только на пользу.

– Я вот с чего начну, друг, чтобы тебе стало понятно. Не думаю, что Жердев, будучи главой Структуры, получал прямые приказы – устрашения или устранения. Его задачей было – ловить каждое слово на совещании, в приемной, выделять интонации, делать выводы и принимать решения. Вернее сказать, не бояться принимать решения. Как это было в случае с Лесником – остается только гадать. Но, может быть, шеф грохнул кулаком по столу: «Надо что-то делать!» Может, этот последний приказ он отдал напрямую: «Убери эту сволочь с моего пути!» Жердев, как всегда, отдал мне приказ открытым текстом. Он никогда не говорил – нужно сделать то-то и то-то, он четко отдавал распоряжения, но смотрел при этом поверх моего плеча, как будто приказ был вывешен на стене, и он читал с листа. «Убери Лесника до 1 июня». То есть я должен был убрать его за две недели до президентских выборов. По сути дела, я получил карт-бланш – мог распоряжаться не только жизнями Лесника и его домочадцев, но и его деньгами. Жадность меня не сгубила. Я взял только долларовую наличность, думая о том, что по рублевой меня могут отследить. Но и внакладе я не остался: взял себе долю Кравца. Если ты спросишь насчет стиля, я тебе отвечу так: жестокость, убийство свидетелей – почерк, не свойственный спецслужбам, скорее – банды, мы и работали под банду отморозков. Этот почерк проявлялся там, где пахло большой политикой, а значит, все убийства были политическими. Но политика – это деньги. Власть – это все. Возможность повелевать и распоряжаться судьбами людей. Право судить и миловать, и при этом не быть судимым. Гораздо проще определить границы вселенной, чем ответить на вопрос: «Что такое власть?» Мы были инструментом власти. Нам не всегда нравилось то, что мы делали. И нас правили, как затупившийся инструмент. Хлестали кнутом и пропихивали в глотку пряник. Нам давали четко понять: мы – не последние негодяи, последние негодяи – это те, которые целят на наше место… Если ты спросишь, кто я, какой я, чего хочу от жизни, я отвечу так: хочу дышать, как и все, строю планы на будущее. Нет, я не жестокий человек, свои поступки я измеряю по шкале жалости. Иногда жалость зашкаливает, иногда чуть поднимается выше нуля. Ты можешь сказать, что я похож на крокодила, проливающего слезы над своей жертвой. Не спорю, в этом сравнении есть доля истины. Так за что судить крокодила – за то, что он элементарно хочет кушать? – Биленков вплотную придвинулся к журналисту: – Можешь назвать это басней, но сделай моральный вывод: не болтай лишнего. Я или кто-то другой моргнет или там стукнет кулаком по столу, и тебя не станет. Помни о преемственности – за мной выстроилась целая очередь негодяев. А теперь скажи, у тебя остались ко мне вопросы?

– Только один: кого я должен найти на Хованском кладбище?

– Это другой разговор.

Глава 4 Хозяин тайги

Дачный домик прятался в сливовых зарослях. «Как туристическая палатка в ивняке», – сравнил Маевский. Он впервые видел сливовые заросли, которые от терновых отличались разве что высотой. Надо ли говорить, что в домике было тенисто и прохладно? И еще – в нем не было мух, этого бича, непереносимого им. Андрей был готов подписаться под параграфом в завещании: «Прежде чем закрыть крышку гроба, брызните внутрь дихлофосом».

Не прошло и получаса после начала осмотра дома, а журналист уже успел составить полное представление о его единственном обитателе. Тот часто записывал свои мысли в записную книжку. И почти всегда – вечером. У него вошло в привычку ставить вверху страницы приблизительное время: начало восьмого, около девяти, половина десятого. Но он никогда не ставил дату. Оставалось гадать – в какой день недели сделана та или иная запись. Казалось, он писал чернилами, в которые добавил своей желчи.

«Начало восьмого. Еще один долбаный вечер! Достало воронье! Завтра спилю дерево и раздавлю чертовых воронят! Сколько их там, в гнезде, – три, четыре? От воробьев избавился – насыпал в кормушку отравленные зерна пшеницы, и эти серые твари, которые мешали спать по утрам, затихли навсегда».

«Половина девятого…»

Он казался язычником. Ничего не знал о христианстве, исламе, иудаизме, буддизме. Сыпал угрозами в адрес солнца, которое спалило все вокруг, и ветра, мешающего ему следить за поплавком на соседнем пруду. Посылал проклятья грозовому небу… Или же он боялся богохульства как такового или догматов веры? Может быть, именно богобоязненность не позволяла ему проклясть Бога? Он боялся попасть в третий пояс седьмого круга ада, где мучились насильники над божеством?

Вдобавок это был желчный человек. Жизнь его не сложилась. Может быть, потому, что он ее не планировал или спускал ее как плот по течению ленивой реки. Шаромыжник.

Его дурное настроение – следствие негативных воспоминаний. Кажется, он ни разу не пробовал десерт, марочное вино. Все его бывшие соседи – педерасты и проститутки, их дети – уроды и дебилы.

Десять лет назад у него был свой дом в Подмосковье, и его доставал шум автомобилей и грохот с железной дороги (дом находился в ста метрах от нее), дебильные сериалы с рекламой и футбол без перерыва. Причина его желчности лежала на виду: одиночество, и оно вытворяло с ним удивительные вещи.

Журналист оставил этот дом, выполнив свою разведывательную миссию. Вечером он явился с докладом к Биленкову.

– Завтра поедешь с нами, – поставил условие Билл.

– Мы так не договаривались.

– Планы изменились.

Биленков распахнул шторы, и его студию наводнил лишенный красок утренний свет. День обещал быть пасмурным, и Виктор не удивился бы прогнозу погоды: утратившее свежесть утро перетечет в невыразительный день…

Открыв платяной шкаф, один за другим извлек из него два бронежилета (он придерживался правила: «Лучше ходить в дорогом бронежилете, чем лежать в дорогой клинике».) Сегодня он свой выбор остановил на бронежилете второго класса, который весил около пяти килограммов, хотя обычно ограничивался легким бодигардом – без титановых вставок, защищавших от ножа и пули с низкой кинетической энергией.

– Надень, – бросил Билл бронежилет кореянке и, подавая пример, надел свой поверх футболки, клетчатая рубашка навыпуск и ветровка скрыли этот атрибут защиты. Юонг Ким скопировала его: надела футболку, бронежилет, рубашку (тоже клетчатую), бежевую ветровку и вдруг сказала:

– Замри.

– Зачем?

– Просто замри.

– Ладно. – Он замер.

Девушка подошла к нему, приподняла его руки – одну выше другой, и встала рядом в такой же позе.

Биленкова хватило на одну минуту.

– И что это значит?

– Мы похожи на два манекена из магазина.

– Ты похожа, я – нет, – опустил он руки.

– Потому что ты шевелился.

– Пусть будет так, – терпеливо согласился Виктор и проверил карманы: удостоверение личности и телефон на месте, фонарик тоже, нож прикреплен шнурком к подкладке внутреннего кармана. Револьвер ОЦ-38 находился в кобуре, продетой в оружейный ремень, другой (марки Коровина) – в самодельной кобуре – был закреплен на икроножной мышце. Точно такой же набор имела в своем распоряжении и кореянка, исключение – второй ствол.

Он взял с тумбочки ключи от машины:

– Я поведу.

Обычно у них по этому поводу возникал спор, однако в этот раз Юонг беспрекословно согласилась на роль пассажира.

Старый Хэнк просунул дужку замка в отверстие дверной накладки и повернул его так, чтобы он казался закрытым. Но дверь была действительно заперта – для того, кто находился в самом домике. Только высадив ее, можно было выбраться наружу. Или через окно. Запасшись едой, водой и терпением, Старый Хэнк влез в свой дом через окно, закрыл ставни и опустил шпингалеты.

Все эти долгие часы ожидания он ел свою любимую вареную колбасу с хлебом, запивал ее чистой водой и мочился в раковину, под которой стояло ведро. Его сон был чуток, и он моментально реагировал на малейший шум. Спал он только ночью, зная натуру Билла, который любил повторять: «Ясный день скрывает лучше, чем темная ночь». Он лишь однажды отлучился на кладбище, а когда пришел, ему показалось, что в домике кто-то побывал. Он нюхал воздух, изучал пол, выискивая следы, всматривался в тетрадь, как будто кто-то мог украсть его мысли. Как в сказке, пахло русским духом, но вещественных доказательств не было. Почудилось, с кем не бывает.

Наконец Старый Хэнк разглядел сквозь живую занавесь бывшего командира опергруппы – с восковым, как ему показалось, лицом.

Журналист очень точно передал атмосферу этого места. Защищенный кустами домик походил на логово паука, поджидающего свою жертву. («В доме нет ни одной мухи! Как будто хозяин питается насекомыми»). Вот чудик образованный: почему не сказал – жрёт этих гнусных тварей? Билл не услышал от журналиста ни одного бранного слова. Мягко выражаясь, у него не было привычки сквернословить. Но он не был мягкотелым, мог дать отпор взглядом и точно выверенной фразой или взвешенной, хрен его знает, как правильно.

Заброшенный вагончик в угасшем дачном массиве. Это как искорка в золе – светится, когда на нее дуешь, сравнил Биленков. Журналист ничего не сказал про отопление – ну уж, конечно, не паровое или водяное. Скорее всего, стоит в центре вагончика буржуйка, и огонь в ней согревает остывшую кровь копателя могил. Он протягивает грязные клешни к огню, и подсохшая на них земля осыпается на пол. «Ну, зачем я так о нем?» – слегка пожалел старого товарища Билл.

Он часто бросал взгляд под ноги, чтобы не наступить на сухую ветку и не выдать себя шумом: вдруг Старый Хэнк не пошел на работу, а остался дома? Биленков рассчитывал застать хозяина этой спецдачи врасплох, выбить из него показания и в первую очередь узнать, где Кравец, когда и при каких обстоятельствах он видел его последний раз, и что они, сволочи, задумали? Потом уже спросить про остальных: Андреасова, Лебедева, Абдулова.

Виктор обернулся. «Что?» – одними глазами спросила кореянка, повторявшая каждый его шаг. Она впервые вышла за грань защиты, и теперь ее главная функция – нападение. Она готова к этому. Он сам натаскал ее, и она спустит курок пистолета при малейшей опасности. И это была первая боевая вылазка самого Биленкова – после той, вошедшей в историю боевой операции, в результате которой был убит Лесник… Он выразил кореянке свои чувства мимикой: «Ничего. Все нормально».

Трусоватый журналист остался в машине. Интересно, что он делает сейчас? Строчит в планшетник эпитафию, посвященную Биллу и кореянке? Он не нашел следов Кравца в хижине Старого Хэнка. И какие следы мог оставить Кравец, даже сам Билл ответить не мог. Не мог же он расписаться на захарканных обоях: «Здесь был Кравец» и поставить число!

Биленков раздвинул стволом пистолета живую изгородь, низко пригнувшись, чтобы не столкнуться лицом к лицу с вероятным противником и не получить пулю или удар ножом, и замер, превратившись в слух. Ему показалось, он смог бы различить дыхание человека, даже если бы тот спрятался в погребе…

Старый Хэнк узнал Билла… И немного позавидовал ему, утонченному и изысканному: хоть в гроб клади. Прическа – волос к волосу, восковой цвет лица – как будто он перед тем, как явиться к Старому Хэнку, забежал к мадам Тюссо.

Он смотрел на Билла через замаскированное дикой порослью окошко, не боясь быть замеченным. Эта дикая зеленка служила ему отличной ширмой.

Нет, качал головой Старый Хэнк, он не станет обходить дом вокруг. А если и обойдет – что с того?

Хатунцев приготовился к встрече с командиром группы, прокручивая, как старую пластинку, его слова: «Вместе мы – одна команда. Стану я убивать самого себя?» Нет, он был из породы людей, которые дожидаются своей смерти, пусть даже она мучительная, самоубийства от него не дождешься. А вот отрубить себе палец или руку, угодившую в капкан, Билл смог бы наверняка. И боли бы не почувствовал. Осторожный и словно замороженный, сукин сын! Он появлялся будто ниоткуда и бесстрастно брался за работу. А когда заканчивал ее, в сердцах бросал: «Что бы я еще раз взялся за такую работу…»

«Стану я убивать самого себя?» Он защищался этой фразой и убеждал других поступать так же, как он. Он играл в убеждение. Давно это было или недавно – неважно. Это было в те времена, когда с героев осыпалась мужественность, подлецы были не такими мерзкими, а шлюхи поубавили в красоте и соблазнительности. Далекие девяностые…

«Стану я убивать…»

Биленков, можно сказать, угодил в благоприятную ситуацию: сдвинув в сторону куст, он смотрел точно на дверь вагончика, к которой вела приставная деревянная лесенка. И дверь была закрыта на замок. Но как-то странно он висел: дужкой вниз. И Билл сразу понял: замок открыт. Хотя в некоторых случаях его переворачивают, чтобы дождевая вода не натекла в личину.

Он в два быстрых шага ушел с линии огня, уводя за собой и кореянку, и прижался спиной к домику. Через мгновение справа от него коснулась лопатками стены Юонг Ким. Не выпуская пистолета, он свободной рукой дотянулся до замка, стронул его с места, и замок, перевернувшись, закачался на дужке, как игрушечный гимнаст. «Так и есть, он не закрыт», – показал он жестом Ким. «Да, я вижу», – многозначительно покивала она. Виктор вынул замок из петли и осмотрел личину. Она оказалась ржавой, а вокруг нее – ни одной свежей царапины. Этот замок давно, очень давно не закрывали на ключ, а висел он в проушине – для пропорции. Если кто-то и рискнет сунуться в эту говнодельню, что он найдет внутри? Разве что злобу хозяина, которую тот давил каждый день, его одиночество, которое приговаривал к повешению и приводил приговор в исполнение, грязь, сувениры из могил… Вот журналист нашел то, что заинтересовало его с профессиональной стороны дела: дневник убийцы, со временем превратившегося в душегуба, ненавидевшего все, к чему прикасался его взгляд. Но почему журналист сообщил, что дом не был заперт? Возможно, он застал ту же, что и Билл сейчас, картину и не стал утомлять напарника деталями про перевернутый замок и прочую хрень. Вагончик не заперт – чего еще надо?

Старый Хэнк ушел на работу. И когда он вернется (усталый, выкопавший не одну могилу, а пять или десять), то увидит привычную картину. Биленков твердо решил занять позицию в доме и дождаться могильщика там. Его не прельщала встреча со старым диверсантом на участке, возможное преследование, стрельба по движущейся цели – все это осталось в далеком, беспредельном прошлом.

Его план был прост. Он зайдет в домик, Юонг Ким накинет замок и останется снаружи на подстраховке. Но прежде необходимо осмотреться в самом домике и выбрать там удобную позицию. А может быть, стоит обратить внимание на окна, закрыты ли они?

Как бы внимательно ни вглядывался в оконце Биленков, он не смог рассмотреть в глубине вагончика его хозяина. Старый Хэнк стоял за тюлевой шторкой, разделяющей его жилище пополам, и если присмотреться с близкого расстояния, его облик показался бы отпечатком на ткани. Он стоял неподвижно и видел каждое движение своего бывшего командира. Для него он был более мертв, чем жив. Равно, как и его подружка, отбрасывал тень, но не излучал тепло. Вот его холодная рука сдвинула в сторону сливовый куст, остывший взгляд впился прямо в образ Старого Хэнка, отпечатанный на шторке, но не видел его. Сейчас он сократит оставшийся путь и на несколько секунд исчезнет из поля зрения Хэнка: прижмется к стене. Этот прием был выполнен с проворством ящерицы. Следом за ним к домику юркнула еще одна ящерка…

Хатунцев вышел из-за шторки и приблизился к двери. Через щель в дверном проеме он увидел руку Биленкова. Тот снял замок, осмотрел его. Станет ли проверять, закрыты ли окна? А что даст ему эта проверка? Если бы они были заперты снаружи, а так они заперты изнутри. Бесполезный шаг, но он его сделал. Снова укрывшись в затемненном углу, Хэнк увидел Биленкова за окном, он осматривал тыльную часть вагончика из-за укрытия, и его лицо терялось в зеленом наряде кустарника. Вскоре эта мышиная возня закончится. Бестолковые и толковые поступки Биленкова – все они носили характер обязательных к выполнению, и он прошел через них.

Хэнк в третий раз сменил диспозицию, заняв место за шторкой. Его заскорузлый палец ласкал спусковой крючок обреза, а язык – латунные гильзы, зажатые в желтых зубах.

Виктор распахнул дверь и ушел с возможной линии огня. Выдержав паузу, заглянул в помещение.

Внутри никого. Внутри никого не может быть .

А дальше – заставил себя подняться по лесенке и загородить собой проход. И в тот миг, когда нижняя ступенька скрипнула под ногой Юонг Ким, он увидел Старого Хэнка, и волосы у него встали дыбом. Хэнк словно находился по ту сторону жизни и света…

Хатунцев спустил курок, и разряд дроби, вырвавшийся из ствола двенадцатого калибра, отбросил Билла к стене. Хэнк тотчас переломил ствол и поменял горячую гильзу на влажный от слюны патрон. Он шагнул вперед, срывая головой тюль, и снова прицелился в Билла, лежавшего на спине. Точнее, он лежал на груди поверженной им же подруги. «А еще говорят, что одним выстрелом нельзя убить двух зайцев. Убил же», – тихо порадовался Хатунцев.

Он наступил на вооруженную руку противника и с издевкой поздоровался с ним:

– Привет, Билл! Кто это трахает тебя снизу?

Грудь Биленкова разрывалась от боли. Заряд дроби пришелся на правую сторону. Возьми Хэнк левее, и сердце его не выдержало бы. Он открыл было рот, но не смог произнести ни одного слова: потерял сознание.

Маевский услышал громкий ружейный выстрел. Он прозвучал «как из бочки» – не был чистым, естественным, и журналист легко представил себе место, откуда он раздался. Андрей побывал недавно в логове людоеда, и его до сих пор преследовал запах этого зверя в человеческом облике. Он не нашел огнестрельного оружия в вагончике, а вот холодного было в избытке: кухонные ножи и столовые ножи, тесаки для разделки мяса. Венцом коллекции послужила остро отточенная штыковая лопата, этакий гигантский образец саперной лопатки.

Ружейный выстрел выгнал Маевского из машины. Укрывшись за ней, он каждую секунду ожидал ответного выстрела, даже двух, но «русско-корейский» залп так и не докатился до него.

«Плохо дело», – подумал журналист.

Виктор очнулся на полу вагончика. Вонь внизу стояла такая, что он дернул головой. И только после бесплодной попытки подняться с пола понял, что связан, и малейшее движение руками или ногами затягивало петлю у него на шее. Хэнк стоял над ним, широко расставив ноги, держа в опущенной руке заряженный обрез.

– Давай договоримся, Хэнк, – прохрипел Биленков.

– Договаривайся.

– Сколько тебе заплатил Кравец?

– Десять «штук».

– Я заплачу тебе двадцать. Двадцать, старина.

– И каждому из пятерых ты готов заплатить по двадцать «штук»?

– Почему… каждому? – Биленков задыхался. Казалось, не веревка душит его, а цепкие и все еще сильные пальцы копателя могил мертвой хваткой впились ему в горло.

– Ты ведь убираешь команду, так? И неважно, по своей инициативе или по приказу Жердева. Кравец – твоя ошибка, твой вирус, который проснулся в тебе через много-много лет. Кто бы знал, что так случится, правда? Я не верю в случайности, и твоя встреча с Кравцом закономерна. Как будто кто-то спланировал ее, а? – Старый Хэнк довольно рассмеялся.

Биленков бросил взгляд на Ким. Она была связана и не подавала признаков жизни.

– Что ты с ней сделал, урод?!

– Вот! – поднял указательный палец Хатунцев. – Наконец-то, я узнаю командира.

– Что ты с ней сделал?!

– Не ори! Я ее и пальцем не тронул. Это ты придавил ее, придурок. А теперь заткнись, или я заткну тебе рот своими трусами.

Хэнк потыкал пальцами в клавиши телефона и кратко сообщил в трубку:

– Он здесь. Вези бабки, и я покажу тебе место захоронения. Или ты хочешь пообщаться с ним? – Рассмеявшись, он знаками показал Биллу, что Кравец отказался от общения с ним, и добавил: – А ты, если не хочешь задохнуться раньше времени, лежи смирно. Алло? – возобновил он разговор. – Алло?

Ему пришлось выйти на улицу: связь в экранированном вагончике была нестабильной.

– Встретимся в конце последней аллеи. Там свалка. Там и найдешь меня.

Он вернулся в вагончик и, вооружившись пистолетом своего бывшего командира, спросил:

– Ты приехал на машине? Где ключи?

– Ключи в машине. – Билл сказал правду. Его единственная надежда на спасение – журналист, дожидавшийся его в джипе. Надежда слабая: этот чертов шеф-редактор не сможет противостоять свихнувшемуся ветерану спецназа.

– В машине остался кто-то еще?

– Да нет же, нет!

«Сделай же что-нибудь! – молил он журналиста. – Выйди из машины, и ты все увидишь».

Он представил себе Маевского и Жердева, обоих сразу, разделенных черной полоской, как при банальном монтаже в художественном фильме. Они вместе и в то же время – далеко друг от друга.

Единственное место, где мог оставить машину Биленков, было на въезде в этот заброшенный дачный массив: бетонированная плитами-пустотками площадка двадцать на двадцать метров, северный край которой уже начали ломать металлосборщики – они разбивали бетон и забирали арматуру. На ней и стоял «Шевроле-субурбан». Хэнк не особо надеялся, что найдет ключи в замке зажигания, пока не открыл дверцу джипа. Но не сразу: он в течение нескольких минут наблюдал из ближайшей развалюхи – не проявит ли себя вероятный помощник Биленкова. И с каждой минутой убеждался, что помощников у Билла нет, не считая косоглазой, он самостоятельно исправляет свой самый грандиозный ляп. Хэнк даже припомнил уникальный случай: киллер, избавляясь от свидетеля преступления, дважды выстрелил ему в голову, но свидетель остался жив и впоследствии опознал убийцу. Такие вот экзерсисы судьбы.

Хатунцев внимательно осмотрел коврики в машине. На водительском месте грязи оказалось больше всего, меньше – на пассажирском, задние места показались ему стерильными. Он осмотрел и бетонку, но следов на этом жестком покрытии обнаружить было невозможно.

Хэнк завел 230-сильный двигатель и направил машину в непролазную, казалось бы, чащу. Ветки сирени, разросшегося терна, чилиги и острого лоха оставляли на боках «Шевроле» по-настоящему глубокие резаные раны. Скрежет стоял такой, что у любого другого заныли бы зубы – но только не у Сергея Хатунцева. Развернувшись в двух десятках метрах от вагончика, он подогнал машину на задней передаче вплотную к живой изгороди.

Ступеньки лестницы снова скрипнули под его тяжестью, и снова он склонился над Биленковым. Тот лежал немного по-другому: рискуя удавиться, отполз от зловонного помойного ведра.

А Виктор при виде Хэнка подумал: «Сейчас он скажет: «Что же ты меня обманул, Витя?», и покажет из-за спины отрубленную голову журналиста».

Не показал.

Неужели…

Он мог сбежать, этот журналист. Мог сбежать, заслышав выстрел, бросить Билла, и это означало конец.

Старый Хэнк склонился над кореянкой и перевязал ее, как Билла, пропустив петлю через шею и закрепив концы на руках и ногах. Подхватив одной рукой под горло, а другой под бедра, вынес ее наружу. Таким же способом он освободил свой вагончик от Биленкова. Открыв дверцу багажника, бросил Юонг Ким на пол и, глядя на габариты багажника, вслух посетовал:

– Было бы вас четверо или пятеро, я бы всех вас уместил здесь.

Он вдруг заметил марку наручных часов у Биленкова. Не какие-то там стодолларовые подделки, а настоящие швейцарские «Лонжин», коллекция «Флагшип», стоимостью… не меньше тридцати тысяч «деревянных». Хэнк почти угадал: такие часы в магазине продавались за тридцать пять тысяч. Билл неплохо зарабатывал и жил на широкую ногу. Его машина – «субурбан» 9-го поколения по трассе жрал семнадцать литров, а в городе его аппетит удваивался. Интересно было бы взглянуть на его хату. За свою поганую жизнь Билл мог отдать все, даже свою душу, но он же и вернется за всем этим. Рано или поздно, но вернется. А Хэнк знал только одно место, из которого не возвращаются. Туда он и собрался доставить своего бывшего командира.

Он подхватил Биленкова, и тот последовал в багажник за своей подругой. Сверху Хэнк бросил лопаты – штыковую и совковую, и моток веревки. Поймав безнадежный взгляд Билла, закрыл дверцу.

– Вот и все, – прошептал Биленков.

Юонг Ким что-то ответила ему, но ее голос заглушил двигатель и непривычно громкий и близкий – в сантиметрах от уха – рев выхлопной системы.

Андрей Маевский не рискнул идти к домику напрямую, а для того чтобы подойти с тыла и не быть замеченным, ему придется сделать порядочный крюк, фактически обойти кругом заброшенный дачный массив. Понятное дело, что в этом случае он не сможет помочь Юонг Ким: шестое чувство нашептывало ему, что Биленков мертв. А может быть, он ранен? И Маевский представил жуткую картину: раненный, неспособный оказать сопротивления Биленков сквозь слезы смотрит на Хэнка, разделывающего тесаком «тушу» кореянки.

Журналист забрал далеко влево, обходя остовы дачных домиков и заросшие бурьяном участки. Пожалуй, можно сократить маршрут, «затянув» петлю, если попробовать продраться к вагончику по аллее. Продраться – означало и нашуметь, а Хэнк, этот оборотень, общения с которым Маевский искал по доброй воле, обладал исключительным слухом и обонянием.

Время. Солнце стремительно скатывалось за горизонт, и журналист шел точно в западном направлении. По его прикидками, оставалось пройти метров сто пятьдесят – двести, и ему нужно будет сворачивать. Но к тому времени солнце скроется за горизонтом, и на землю опустятся сумерки. Черт, как же все не вовремя! Чертов Билл! Не мог запланировать встречу хотя бы на полчаса пораньше.

И все же Маевский не терял надежды. Он ждал ответного выстрела. Ждал такого же запоздалого крика. Но никто, никто не звал на помощь.

Когда журналист повернул в конце дачного массива, то услышал рев набирающего обороты двигателя, уникальный в своем роде: так реветь мог только «грузоподобный» восьмицилиндровый «субурбан». Ему не пришлось прислушиваться и что-то там корректировать: внедорожник ехал в его сторону. Он пер по кустам, подминая под себя бурьян. Маевский не мог представить себе Биленкова за рулем: он успел заметить его трепетное отношение к своему «ревущему зверю». Значит, машиной сейчас управлял Хэнк…

Маевский подобрался к вагончику вплотную в тот момент, когда Хэнк, причиняя кореянке боль, бросил ее на пол багажника, потом вынес Биленкова, закрыл дверцу багажника, сел за руль и рванул машину с места. Ее поглотило пылевое облако, сбитое колесами, по крыше вагончика простучала мелкая галька.

Ненормальный.

Продравшись через кусты, джип снова оказался на бетонированной площадке. Объехав заросший массив на ухабистой дороге, Хэнк оказался точно на южной окраине кладбища, на его помойке: приличная территория была завалена старыми памятниками, крестами, оградами, венками, спиленными деревьями и срезанными ветками. Позади раскинулось засеянное капустой поле. Вокруг ни души. Только стаи громогласных ворон и сорок, побирающихся на могилах конфетами и печеньем, да личинки и черви, копошившиеся на поверхности удобренной земли.

Открыв дверцу багажника, Хэнк вынул лопаты. Помедлив немного, оставил дверцу открытой, предупредив, однако, Билла:

– Будешь орать, я тебя живым закопаю.

И взялся за привычную работу. Сняв сначала дерн и сложив его справа от обозначенной границы могилы, он стал вынимать землю, бросая ее в другую сторону…

Маевский поднялся в вагончик, и первое, что он увидел, – обрез на столе. Это сыр в мышеловке, но Маевский бросился к нему, не раздумывая. Схватив обрез и сдвинув верхний ключ, переломил ствол и впился глазами в капсюль патрона. Слава богу, он не был пробит, значит, патрон в стволе новый, нестреляный. Не факт . Андрей зацепил его за закраину и вытащил, взвесил на ладони, глянул на пыж, пожелтевший от времени… Он держал в руке старый патрон с бумажной гильзой под капсюль «Жевело».

«Старый, старый патрон», – нервно повторил Андрей, засылая его обратно в патронник. Чем он заряжен – дробью? Или это пуля нашла упакованную в бронежилет грудь Виктора Биленкова? Если бы Хэнк стрелял ему в голову, то засаленные обои были бы обрызганы кровью, потому что эффективность гладкоствольных обрезов на коротких дистанциях зачастую превосходит поражающую способность автоматического оружия.

ТОЗ-34-1 – журналист точно определил марку ружья, одноствольное, двенадцатого калибра. И вспомнил еще одну особенность обреза, противоречащую первой, – дульная энергия была ниже, чем у исходника, однако выше, чем у пистолета. Рассчитанный на длинный ствол пороховой заряд в коротком стволе не успел полностью сгореть, а значит, передать пуле энергию. Это-то и спасло Биленкова от смерти. Он жив, но получил, видимо, серьезную травму.

Маевский выдвинул ящик стола в надежде отыскать хотя бы еще один патрон, сбросил с полки книги, банки из-под кофе… и вдруг увидел то, что сам в СМИ «прописывал» как самодельное взрывное устройство. Оно было простым: двухсотграммовая тротиловая шашка, взрыватель, электронный таймер с громадными цифрами, не хватало только батарейки. Старый диверсант запасся на все случаи жизни, подумал Андрей, поставив книги обратно на полку и маскируя за ними «адскую машинку», и вернулся к поискам патронов. Но все было тщетно. Что же, при встрече с Хэнком у него будет только один шанс, один выстрел, и в этом случае говорить о равенстве было бы неправильно.

Самое разумное в его положении – дождаться Хэнка здесь. Но жалость не подчинялась законам разума. В ней не было логики – в смысле рамок, и она виделась журналисту безбрежным морем. А он оказался в самом центре этого северокорейского водоема… утонул в глазах Юонг, как только взглянул в них…

Маевский вышел из вагончика и прислушался. Знакомый рокот двигателя доносился с противоположной стороны. Раскатистые звуки становились все глуше, будто двигатель накрыли ватным одеялом. «Субурбан» удалялся, но очень медленно, словно преодолевал крутой подъем, потом приглушенное звучание оборвалось, и все стихло. Андрей подождал еще минуту, но, кроме лая кладбищенских собак вдалеке, ничего не услышал. «Грузоподобный» джип остановился. Маевский знал, ради чего Хатунцев сделал остановку, но не знал точно – где.

Солнце, погоняемое луной, закатилось за горизонт. Наступили сумерки. Журналиста охватила неясная тревога, будто перед ним открылась граница между жизнью и смертью, и он собирался перешагнуть через нее.

Преодолевая дрожь, он двинулся дальше. Сбиться с пути было невозможно: справа от него шла высокая лесополоса, еще одна граница между живыми и мертвыми.

Ограничившись метром глубины, Хэнк вылез наружу, подумав о том, что неплохо бы хлебнуть водки.

Он отпустил Биллу ровно пять минут, глядя на его роскошные часы на своей руке, потом вытащил его из багажника и, положив на край могилы, взвел курок револьвера.

Журналиста привлек свет. И как только он увидел его, у него словно открылось второе дыхание. Синеватый и очень чистый свет пробивался сквозь посадку, но идти прямо на него – означало нашуметь в подлеске. Да и свет фар бил в его сторону. Для такого матерого опера, как Хатунцев, «акула пера» была ходячей мишенью.

Выбрав участок поровнее, Маевский возобновил движение вдоль лесополосы и, увидев ее край, за которым раскинулось поле, невольно ускорил шаг.

Он чуть не подвернул ногу в колее, оставленной грузовиком, по которой проехал и внедорожник, и, уже не опасаясь нашуметь, побежал, неловко переступая в канавке. Свет – снова справа от него, но теперь фары не били в глаза, а служили ориентиром.

Наезженная колея уходила дальше на север, следы «субурбана» вели на запад. Маевский повернул, призывая себя быть осторожным и всеми силами стараясь совместить несовместимое: поспешность и осторожность.

Он действительно перешагнул через грань реальности, потому что картину, которая открылась перед ним, можно было увидеть только в месте вечного наказания грешных душ. На фоне мусорной свалки, посеребренной лунным светом, стоял джип. Рядом с ним высился холм свежевырытой земли, а на краю ямы стоял на коленях человек. В двух шагах от него возвышалась тощая сутуловатая фигура. Она стояла над жертвой, и рука с пистолетом не была поднята, а, наоборот, опущена. При таком положении выстрел придется в шею несчастного. Но самое ужасное заключалось в том, что рядом с Биллом своей очереди дожидалась молодая женщина. Хэнк не удосужился хотя бы ослабить ее путы, и она задыхалась, из последних сил поджимая ноги и выгибая, как на дыбе, руки…

– Если бы тебе осталось жить пятнадцать секунд, что бы ты сказал?

«Посчитай ему…»

Он бы и сам вспомнил, у него хорошая память. Да и как можно было забыть обращение Билла к приговоренному им к смерти товарищу? Такие обращения клещами впиваются в память и сосут, сосут, истощая ее…

– Десять секунд…

Тогда, много лет тому назад, Старый Хэнк остался равнодушен к судьбе Игоря, сейчас же проникся к нему острой жалостью: сколько же всего пришлось вытерпеть Кравцу, через что в этой жизни пришлось продраться… И он преодолел целую полосу препятствий: боль, гонения, жажду мщения и еще много чего.

Журналист пропустил начальные слова, с которыми обратился могильщик к Биленкову, но вот пошел голосовой отсчет, и начался он с пятнадцатой цифры. «Отлично, – дернул глазом Андрей, – у меня целых четырнадцать секунд».

– Тринадцать… – поправил его Хэнк.

– Спасибо, сволочь!

У журналиста был только один шанс, только один выстрел. Если он промахнется, то холм земли погребет под собой на одного человека больше. Он заходил Хэнку за спину, а тот буквально отсчитывал его шаги:

– Десять…

А до самого Хэнка – метров пятнадцать. Значит, если он не прекратит издевательство над жертвами раньше или вдруг зачастит, стрелять Андрею придется с расстояния в шесть метров. Это много. Желательно подобраться к убийце вплотную. И он ускорил шаг.

– Восемь…

Журналист вдруг сообразил: он прет на вооруженного противника, не удосужившись взвести курок обреза. Если потянуть курок сейчас, резкий звук насторожит Хэнка, и он выстрелит раньше. Нет, нужно подобраться к нему поближе. Сумеет ли он в темпе проделать два приема: взвести курок и тут же нажать на спусковой крючок?

– Пять…

Так, потянуть курок, вскидывая обрез, и спустить его, целясь в середину туловища. Если Хэнк услышит подозрительный звук и повернется, заряд тогда угодит ему в плечо. Вот изворотливый сукин сын! А если окликнуть его – он повернет только голову, подставляя для выстрела спину? Черт его знает… Он не военный, он даже в армии не служил.

Маевский не рискнул стрелять в голову: Хэнк в последний момент мог наклониться. Он еще не взвел курок, а обрез смотрел точно в середину спины Старого Хэнка. Расстояние до него – всего два метра. Два метра же разделяли Билла и Хэнка. Взведя курок и готовясь нажать на спуск, Андрей подумал о балансе…

– Один… – закончил считать Хатунцев. – Ничего не хочешь сказать? Твое время вышло.

Он прицелился в голову Билла и потянул спусковой крючок.

Юонг заметила движение позади Хэнка и невольно расслабилась – оттого перехлестнутая через ее шею веревка впилась ей в горло. Девушка задергалась, теряя сознание и окунаясь в сумеречную зону, что не могло не привлечь внимание Хэнка. Только бы он не прикончил ее из жалости… первой. Но он оставил все как есть…

Андрей нажал на спусковой крючок, и звук выстрела оглушил его. Казалось, это звуковая волна, а не заряд крупной дроби повалил Хэнка на колени… Постояв несколько мгновений перед Биллом, словно вымаливая у него прощения, Хатунцев повалился на бок.

Готов.

Отбросив бесполезный уже обрез в сторону, Андрей бросился к нему и, наступив на руку, забрал у него пистолет.

Ким окончательно потеряла контроль над собой. Вместо того, чтобы подтянуть руки к голове и согнуть колени, она все делала наоборот. Вены на ее шее были готовы лопнуть, когда Маевский, наконец, пришел ей на помощь и дал возможность сделать глубокий вдох. Удерживая ее за руки и ноги, он поторопил Билла:

– Нож! Возьми у меня в кармане нож!

– Чем?!

Журналист выругался: забыл, что руки у него связаны.