Помоги проекту - поделись книгой:
— Теперь деревцо погибнет. Как жаль… — Лиза вздохнула.
— Его ещё можно спасти, — сказал Родион, — вылечить. Бери, Саша, мой нож и делай надрезы, а вы, ребята, выковыривайте дробинки. Только поаккуратней — не портите зря кору и не поцарапайте руки.
Мальчишки сразу же взялись за работу. Вот настоящее дело! Вылечить дерево — это же здорово!! Можно будет рассказать в лагере на вечернем костре и в доказательство предъявить дробины.
— И заметку об этом написать можно будет, — обрадовался Саша-редактор.
Он руководил работой, важно приговаривая:
— Аккуратнее, аккуратнее. Сказано вам, беречь кору.
— А для вас, девчата, будет особое поручение, — сказал Родион. — Вон там, видите, растут ёлки. На них должна быть смола, такая жёлтая, прозрачная. Наберите-ка её побольше. Всё. Задание понятно?
— Понятно!
— Выполняйте.
Родион отдавал команду по-военному, а пионеры выполняли её тоже по-военному — быстро и без разговоров.
Вскоре все дробины — их оказалось девять штук — были извлечены из обеих берёзок, а дырки в стволах залеплены еловой смолой и сверху туго забинтованы марлей.
— Эту марлю надо будет через недельку-другую снять, чтобы повязка не мешала деревьям расти в ширину, — сказал Родион.
И откуда только он так хорошо всё это знает? Лиза Бабкина шепнула Саше:
— Наверное, он ботаник.
— Вполне возможно, — ответил Саша..
А Родион вдруг повернулся к кустам ольшаника и громко сказал:
— Выходите-ка, отец. Я ведь давно уже вас приметил. Чего вы там стоите?
Удивлённые пионеры услышали покашливанье в кустах. На поляну вышел сухонький невысокий дядька в брезентовом плаще и с дробовиком за плечами.
— Да шёл вот мимо, слышу, шумит молодёжь. Дай, думаю, погляжу, не костерком ли балуются. А вы, оказывается, вон что… — Он подошёл к берёзке, ощупал марлевую повязку. — И смолой залепили, как положено. Ну, молодцы! Будем знакомы. — Я — Егор Лукьяныч, здешний лесник. А вы откудова?
— Из пионерлагеря.
— Из «Искорки». Знаете?
— Как не знать.
Егор Лукьянович сдвинул на затылок мятую выгоревшую фуражку, достал из кармана папиросы, закурил. Спичку задул и ещё припечатал её ногой. Посмотрел сквозь табачный дым на пионеров выцветшими стариковскими глазами.
— Такие, как вы, теперь в диковинку. В лес больше приходят губители. Не столько грибов-ягод наберут, сколько наозорничают. Охотники — те палят; что в сук, что в тетёрку, им всё одно. Экскурсанты ёлок-палок наломают, веников надёргают, бутылки-банки пораскидают — срамота! А то ещё огонь разведут да не затопчут. Ноне два пожара было, вон как… Егор Лукьянович глубоко затянулся папиросой, прокашлялся. — Опять же браконьеры шкодят. Вот, к примеру, тут рядышком за ручьем растёт мачтовая сосна, сортная. Вчера ещё всё в порядке было, а сейчас иду — Два свежих пня белеют, ветки раскиданы, а стволов — тю-тю, нет. Стало быть, кто-то поработал ночью.
— Но ведь на таких управа есть, — сказал Родион. — За незаконную порубку — уголовная ответственность. Разве не так?
— Так-то так. А как ты его найдёшь, браконьера-то? Он деревья в посёлок увёз, распилил на жерди и сложил у себя во дворе. А дворов в посёлке около сотни. А я один. Пока всё обойдёшь… Вот не знаю, сегодня дотемна справлюсь ли?
Егор Лукьянович смял в пальцах окурок и затоптал его в траве.
Пионеры переглянулись, посмотрели на Родиона. А тот будто только и ждал этого — кивнул и сказал:
— Нас шесть человек. С лесником — семь. Подсчитайте-ка, разведчики, сколько дворов придётся на каждого? Быстро!
Быстрее всех подсчитала Лиза Бабкина; она ответила сразу же:
— Сто дворов разделить на семь человек, получается четырнадцать целых, два в остатке.
— Молодец, Лиза! — сказал Родион. — По четырнадцать дворов на брата — это же для нас сущие пустяки. Юра, играй походный сигнал.
Глава шестая
УЛИКИ И КЛУБНИЧНЫЙ МОРС
Ещё совсем недавно — ну, несколько минут назад — лес казался весёлым, светлым, добрым каким-то. А теперь он вдруг сразу переменился, словно облако набежало на солнце, — сделался таинственным, сумрачным; сосны стоят настороженно, как молчаливые часовые на посту, ели сердито ощетинились колючими лапами, даже ручей — и тот больше не звенит в камнях, а бормочет невнятно, будто предостерегает от чего-то.
Толстяку Мите, например, кажется, что вот-вот из-за какого-нибудь дерева покажется браконьер с острым топором в руках. Саша хмурит свои чёрные брови; лицо у него серьёзное, губы плотно сжаты, — теперь это уже не просто интересная весёлая прогулка, теперь это настоящая разведка!
Впереди с ружьём за плечами шагает лесник, за ним цепочкой — пионеры, строй замыкает Родион. Ребята то и дело оглядываются на него: он сразу изменился после того, как надел высокие сапоги, защитные брюки-галифе и такого же цвета гимнастёрку. Правда, гимнастёрка у него без погон, но всё равно в этой одежде он выглядит старше и строже, и теперь уже как-то не получается называть его просто Родион.
— Родион Григорьевич, — шёпотом спрашивает Лиза, — вы его арестуете, браконьера, да?..
На просеке, возле двух нетолстых пней, Егор Лукьянович остановился.
— Вот его работа, полюбуйтесь. Этим бы сосенкам стоять ещё и стоять, набирать силу. А он, злодей, без жалости их под топор, на жерди пустил.
Вокруг были раскиданы обрубленные ветви, белела свежая щепа, вдавленная в землю колёсами телеги.
— Глаза бы не глядели. — Лесник огорчённо махнул рукой. — Теперь пойдёмте в посёлок.
— Погодите, — сказал Родион. — Надо осмотреть это место, ребята. Не может быть, чтобы не осталось следов.
— Так вот же следы, Родион Григорьевич! От телеги.
— Во-первых, не от телеги, а от ручной тележки: лошадиных-то следов не видно. Во-вторых, эти следы мало что дают: на дороге они смешаются с другими, потеряются. Кроме того, мы уже знаем, что деревья увезены в посёлок. Больше ведь здесь везти, наверное, некуда. Разве не так, Егор Лукьянович?
— Так.
— А если так, значит, надо найти что-то более существенное. Такое, что могло бы послужить уликой. Например…
— Например, окурок! — закричал Митя. — Я нашёл окурок, Родион Григорьевич! Смотрите, написано «Север». Это улика!
Но Родион умерил Митин восторг:
— Слабая, — сказал он. — Ну-ка, подумайте сами, ребята, почему?
Саша наморщил лоб, свёл свои густые брови и почти сразу же догадался:
— Потому, что папиросы «Север» курят многие. Например, дядя Филипп, садовник из нашей «Искорки», да и мой папа тоже.
— Да и у меня такие же, — сказал лесник.
— Вот видите, — сказал Родион. — Надо продолжать обследование места преступления.
— Есть продолжать!
Пионеры принялись разгребать валежник, переворачивали каждую щепочку, заглядывали под каждую срубленную ветку и в конце концов нашли.
Вернее, Лиза Бабкина нашла.
— Пуговица! Родион Григорьевич, вот пуговица.
— Подумаешь, пуговица! — Толстяк Митя презрительно надул губы; ему было обидно, что «его» окурок признали негодной уликой. — Такие много кто носит. Обыкновенная чёрная пуговица.
— Нет, не обыкновенная, — сказал Родион и положил пуговицу на ладонь. — Глядите, на ней остался обрывок синего материала, и пришит он серой ниткой. Видно, браконьер второпях зацепился за ветку и выдрал пуговицу, как говорят, с мясом. Эта находка может послужить неопровержимой уликой.
Родион вынул из записной книжки листок, завернул в него пуговицу и отдал этот пакетик Лизе.
— Спрячь. Ну, а теперь ведите нас в посёлок, Егор Лукьянович.
Там, где просека выходила на дорогу, на месте недавно просохшей лужи, ясно отпечатались следы колёс и сапог браконьера. Рядом тянулись ещё какие-то следы — маленькие, частые и не такие глубокие.
— Собака! — воскликнул Юра. — Это собачьи следы.
— Верно, — сказал Родион. — Вот теперь уже мы можем предположить, что браконьер курит папиросы «Север», носит синюю одежду с чёрными пуговицами, пришитыми серой ниткой, и что у него собака — овчарка.
Ребята насторожились.
— А откуда вы знаете, что именно овчарка?
— Да уж знаю. Насмотрелся я на такие следы.
Лиза Бабкина шепнула Саше:
— Наверное, он работает в уголовном розыске.
— Вполне возможно, — ответил Саша.
Лесная, дорога привела к переезду узкоколейки, потом встретился горбатый мостик через ручей. Сосны поредели, появились полянки со стогами сена, круглая силосная башня, а за ней покосившийся бревенчатый домишко — кузница: оттуда нёсся звон металла.
Сквозь раскрытую дверь был виден бородатый кузнец, работающий у наковальни.
— Здравствуй, Прокофий! — крикнул Егор Лукьянович.
Кузнец кивнул бородой, сунул клещи с раскалённым железом в бочку и окутался облаком пара.
Разведчики вошли в посёлок.
Посёлок был зелёный, тенистый, — широкая немощёная улица, дома с верандами, с палисадниками, обнесённые штакетником, колодцы, над которыми, как стрелы подъёмных кранов, торчат деревянные журавли. В палисадниках — тополя, рябинки, сирень. Сушится на верёвках бельё, кое-где натянуты гамаки.
— Дачники наехали. Хорошие здесь места, грибные, — сказал Егор Лукьянович. — А жители большинство заняты на соседних гранитных разработках. У многих огородишки, ягоды. Неплохо живут, да вот беда, некоторых Жадность одолевает. Комнаты сдают, а себе времянки городят, вот и таскают из лесу деревья.
За забором зелёного свежеокрашенного дома в куче песка копошилось десятка полтора дошколят. Одни — помладше — формовали пироги, котлеты, а трое мальчишек лет по шести строили песчаную крепость. В гамаке сидела старая женщина с седыми стрижеными волосами, заправленными под белоснежную детскую панамку. На коленях у неё лежал раскрытый журнал. У ног женщины чёрный котёнок играл с чем придётся — подолом её платья, травинкой, щепкой…
Галя и Лиза сразу бросились тискать котёнка и с удивлением услышали, что старуха что-то напевает себе под нос.
— Здравствуйте, Дарья Матвеевна, — сказал лесник и приподнял на ходу свою мятую фуражку. — Как здоровье?
— Да ничего, Егор Лукьянович. По возрасту и здоровье, — ответила женщина, с любопытством разглядывая пионеров.
Дошколята тоже оторвались от своих совочков и ведёрок.
— Дай мне! — попросил один, протягивая обе руки к медному Юриному горну.
— Детсад, — пояснил пионерам Егор Лукьянович, когда миновали зелёный домик. — Недавно оборудовали.
— Вот так оборудовали! — Галя Котова оглянулась на оставшийся позади участок. — Пустой двор и куча песку. Хоть бы качели поставили для малышей или ещё что-нибудь.
— Так ведь на общественных началах, — сказал лесник. — Вон Дарья Матвеевна, пенсионерка, взялась дежурить через день. Спасибо и за это.
В центре посёлка на перекрёстке двух улиц маленький отряд остановился, чтобы пропустить два самосвала, нагруженных гранитной щебёнкой; машины прошли через перекрёсток по направлению к шоссе, подняв за собой облако пыли.
— Здесь назначим место сбора, — сказал Родион. — Отсюда расходимся в четырёх направлениях. Каждый отсчитает себе четырнадцать дворов и, возвращаясь назад, приступит к разведке. Местность тут просматривается хорошо, дворы небольшие. Это облегчает задачу. За калитки лучше не заходить: не забывайте о собаках. Тот, кто обнаружит свежие жерди, должен немедленно прийти сюда и ждать лесника или меня. Согласны вы с таким планом, Егор Лукьянович?
— Как не согласен. Спасибо вам, товарищи.
Родион посмотрел на часы.
— Сейчас половина двенадцатого. Если действовать оперативно, за час должны управиться. Задание понятно?
— Понятно, Родион Григорьевич! — хором ответили пионеры.
— Действовать приказываю осторожно и находчиво. Всё. Выполняйте.
И вот уже следопыты идут по двое вдоль палисадников, внимательно осматривая дворы сквозь просветы в штакетнике. Молча идут, неторопливо; ведь это настоящая, первая в жизни самостоятельная боевая разведка. Действовать приказано осторожно и находчиво.
Юра идёт в паре с Галей. Так хорошо шагать с нею рядом и не спорить, как обычно, о каких-то там отрядных делах, а, наоборот, быть молчаливым и решительным. Жаль только, вот палки подходящей нет, чтобы в случае чего защитить Галю. Ну, не беда, если откуда-нибудь выскочит собака, можно будет треснуть её медным горном по башке. Как следует треснуть… Юра искоса посматривает на Галю — на её соломенные косы, переплетённые голубой лентой, на сосредоточенное лицо: глаза серьёзные, лоб немножко наморщен. Волнуется, наверное, Галя, вон как теребит концы своего красного галстука. Хорошая!.. Пусть бы на неё попробовала наброситься хоть самая злющая овчарка, Юра бы ей показал. Уж он бы ей…
— Чего это ты размахиваешь горном, Юра?
— Так, ничего…
Поделиться книгой: