По методу профессора Лозанова

— Спасибо, что пришли.

А Звягинцеву:

— Ты, Тоша, сегодня молодцом выглядишь. — И опять Крымову:

— После похорон Володи на нем лица не было.

— Да и ты был не лучше, — сказал Звягинцев.

— Я — жилистый. Я выдюжу. Мне этих гадов, что Володю до могилы довели, найти надо. Заметьте — очень надо, Александр Иванович.

— Но я же все вам объяснил, Алексей Алексеевич.

— Это само собой. Ты, Тоша, фотокарточки товарищу следователю не показывал?

— Какие фотокарточки?

— Где ты и Вовка. Оба в полушубках. И еще ту, где он улыбается во весь рот.

Анна Николаевна начала привставать с места, но муж усадил ее жестом, объяснял:

— После ремонта куда-то альбом задевался. Никак не найду. Ты, Анюта, поищи как-нибудь на антресолях. Там, в альбоме, Александр Иванович, одна действительно замечательная карточка есть. Молодые мы оба, красивые, стройные. И Володя мне снимок тот подписал лаконично, но емко. Это он умел. «Другу, брату, крестнику». Мы вдвоем с задания возвращались, напоролись на засаду. Володя с двоими справился, а я еще троих выстрелами снял. Неплохой был стрелок. Рука не дрожала. Но его ранили в ногу, и я его еще три километра на себе тащил… Да думаю — поменяйся мы местами — он не хуже бы моего распорядился. Только еще с шуточками да прибауточками. Ах, какой был парень!

Звягинцев вынул из кармана большой носовой платок. Приложил к глазам.

— Жена Мельникова — Вера, — голос Федина звучал глухо, — человек очень больной. Не знаю, как она это переживет. Заметьте — прожили они вместе сорок лет душа в душу. Володя ведь не только был другом замечательным, работником, но и прекрасным мужем, отцом. Дом на нем держался. У дочери его двое малышей, а муж ее бросил несколько лет назад. Как все они теперь будут? И выходит, Александр Иванович, что анонимки эти треклятые, не только против Володи были, но и против его внуков.

— Товарищи, — взмолился Крымов, — я ведь вам все объяснил.

— Понятно, понятно, — согласился Федин.

— Что, трудно анонимщика за руку схватить? — спросил Звягинцев. — Или это только в газетах пишут: «Ура доблестной милиции! Слава, мужество, почет!»

— В адрес милиции, особенно в последнее время, — спокойно говорил Крымов, — было высказано немало. А схватить анонимщика за руку действительно сложно. Если он неглуп, хитер и изворотлив, может, и вообще разоблачить его не удастся.

— А как же ваши хваленые эксперты, сыщики, проводники с собаками? На улицу выйдешь — везде машины ГАИ с сиренами и мигалками и еще машины с таинственными буквами «ПГ», — не унимался Звягинцев.

— «ПГ» означает — патрульные группы, — объяснил Крымов. — И борьбой с анонимщиками они не занимаются.

— Я так понимаю, — сказал Федин, — что все вы сильны чисто теоретически. «Преступник, мол, от нас не уйдет! Наказание неотвратимо! Правда восторжествует!» А на практике…

— Я же посоветовал вам пойти к прокурору, — перебил его Александр Иванович.

— Да был я у него! — повысил голос Алексей Алексеевич. — Мужик, видать, он неплохой. Вроде бы все понял. И сошлись мы на том, что для общества необходима жесткая борьба с клеветниками. И про статьи Уголовного кодекса он мне все объяснил. 130-я — клевета. При отягчающих обстоятельствах до пяти лет можно дать мерзавцу. А по 180-й — ложный донос — и до семи лет. Да только как было бы здорово, если преступника мы нашли бы сами — вот я, скажем, и Антон. Передали бы вам в руки, а уж вы бы…

— Это вам тоже сказал Марат Николаевич?

— Нет. Но так было бы проще, верно? А прокурор обещал посмотреть материалы, повздыхал и объяснил мне, что в практике редко подобные дела удается до суда довести.

— Стало быть, клеветники неуязвимы, Александр Иванович, — в голосе Звягинцева звучала насмешка. — Не добраться, выходит, до них. Я так Алеше и говорил: зря, мол, он это все затевает. Вот вам и сила нашего закона. Вот вам и сила прокуратуры, милиции.

Крымов молчал, рассматривал рисунок на чашке. К чаю он так и не притронулся…

Через час Крымов ехал в метро домой. И все вспоминал этих двух стариков, которые весь вечер нападали на него, чуть ли не оскорбляли. Но в обиде он не был. Симпатичные старики. И Федин, и, особенно, Звягинцев. Это поразительно, как удалось Антону Михайловичу в рамках своей квартиры сохранить в неприкосновенности атмосферу конца сороковых — начала пятидесятых. Да, на двери у него надо было бы повесить табличку: «Охраняется государством». А Анну Николаевну назначить экскурсоводом. Она бы следила, чтобы при входе экскурсанты надевали тапочки и задушевно рассказывала бы что большой абажур над столом, вне сомнения, придает уют, оставляя все, что за пределами светового круга, во мраке, а милые слоники — символ покоя и семейного счастья. Интересно: почему именно эта эпоха так дорога Звягинцеву?

Ну, может, от того, что война кончилась. И не очень сытая, не комфортабельная, зато мирная жизнь стала воплощением счастья. А может, эта квартирка была первой приличной площадью, которую он получил с Анной Николаевной.

Он взглянул на часы — до его станции было еще минут десять. И почему-то в следующее мгновение вдруг вспомнил все — осунувшееся лицо отца, тревожный взгляд матери, ее нарочито спокойный голос, и фраза, которую она повторяла многократно — каждый день, по несколько раз в день: «Ваня, но ты же ни в чем не виноват!» Отец ничего ей не отвечал, только лицо его делалось еще резче, строже. И только однажды Крымов услышал, как он сказал матери: «Люди говорят, что дыма без огня не бывает». Сначала ему показалось, что мать рассмеялась, но уже в следующую минуту он понял, что ее колотят, сотрясают рыдания. Ему стало так страшно, что он выскочил в коридор.

Да, это случилось в пятидесятом. Отец был директором небольшого завода, прекрасным специалистом, уважаемым человеком. И вдруг — анонимки. И комиссии. Ни черта они не находили. Но продолжалось это года два. И отца в конце концов с работы сняли. Какой-то высокий начальник, очень к отцу благоволивший, объяснил ему, что эта мера необходима — завод работать перестал. И это было правдой. Отцу дали место вроде не хуже прежнего. Но, пожалуй, только сейчас, впервые в жизни, Крымов подумал о том, что отец не дожил до пятидесяти не только из-за тяжелых ранений.

На следующий день после обеда ему позвонил прокурор Смирнов и сказал, что поручает ему дело с анонимками.

И вот прошло трое суток, и поздним вечером Крымов сидел в своем кабинете, измотанный работой и жарой.

Он подошел к окну. Москва засыпала. Хоть и ехали веером по Садовому кольцу поливальные машины, не спали порты и вокзалы, работали хлебозаводы и типографии, сновали по городу грузовики с надписями вдоль бортов — «молоко», «квас», «свежая рыба»…

И в квартирах, квартирках, коммуналках кто-то еще читал, кто-то, возможно, бился над неразрешимой формулой, кто-то проводил последнюю линию на чертеже, кто-то вызывал неотложку, кто-то, наверное, говорил: «Я люблю тебя» или «Давай, наконец разведемся», кто-то искал рифму, кто-то дописывал письмо, заменяя собственную фамилию псевдонимами: «доброжелатель», «борец за правду» или «группа товарищей».

Все анонимки, написанные на Владимира Ивановича Мельникова, приходили именно от безымянной группы товарищей. «Чьих товарищей? — думал Крымов. — Мельникова? Правоохранительных органов? Советской власти?»

Александр Иванович читал эти письма, и всюду в конце — «группа товарищей».

Доносы не будоражили воображение: «…В служебную командировку за границу оформляются только друзья и собутыльники Мельникова. И за это шефу надо принести куш. Существует такса: столько-то следует за поездку в соцстрану, столько-то в капстрану. И еще оттуда в обязательном порядке привозится стоящий сувенир…» Или вот: «… База отдыха треста превращена в загородную резиденцию Мельникова. Кутежи, пьянки, разгул. Принимают в этом участие и дружки Мельникова, и разные должностные лица, которые потом Мельникова прикрывают…» И такое: «Не можем молчать, когда попираются законы. В то время, когда в тресте идет сокращение штатов, Мельников оформляет на работу свою молодую любовницу».

Помимо анонимок в объемистых папках находились и отчеты комиссий, в течение трех лет старательно проверявших этот поток клеветы. «Факты не имели места», «Факты не подтвердились», «Факты не имеют документального подтверждения…»

«Да разве все это можно называть фактами?» — думал Крымов. — Откуда в нас эта щепетильность? Почему мы ложь называем заблуждением? Воровство — клептоманией? Расхитителей — несунами? Откуда это благодушие? Может, реакция на липовые отчеты, которые бытовали до недавнего времени и поголовно «вводили в заблуждение…» да, нет же — обманывали всех — подтверждая отрадные кривые преступности, якобы, стремящейся к нулю. А на самом деле — к нулям, да только стоящим после солидных цифр.

Ладно, поменьше эмоций, говорил себе Александр Иванович. Ишь каким зорким стал. А раньше чего помалкивал? Страдал глаукомой? Не слышал без очков? Ах, вот оно что — боялся быть неверно понятым. Ну, и ловкач ты, приятель…

Все анонимки были напечатаны на первоклассной бумаге. И машинка, видать, была новая — строчки ровненькие, буковка к буковке.

Александр Иванович устало потер глаза, потянулся, взглянул на часы и принялся аккуратно складывать бумаги в папки. Он знал, что работа предстоит ему сложная и понимал, что нужен стоящий помощник, человек, для которого не существует невозможного. Такой человек был, но в подчинении у Крымова не состоял. Конечно, можно было позвонить его непосредственному начальнику, и тот бы дал команду, но Александру Ивановичу не хотелось облачать их сотрудничество в такую форму. Поэтому пришлось в воскресенье подняться ни свет, ни заря, поблагодарив судьбу за то, что жена в командировке, а сын на каких-то спортивных сборах, и никому ничего не надо объяснять.

Он доехал на метро до Преображенки, а оттуда трамваем до Знаменской, прошел пешком еще с километр и очутился на небольшом стадионе, где даже трибун не было, а стояли всего несколько скамеек.

Стадион был почти пуст. На другой стороне поля лишь несколько подростков играли в футбол в одни ворота.

Крымов достал газету. А уже через несколько минут появился тот, ради кого он и приехал сюда.

Определить возраст этого человека было трудно — может, 25, а может, и на 10 лет больше. Был он чуть выше среднего роста, худощав и вроде бы даже хлипковат. Но это впечатление вмиг рассеялось, как только он снял куртку, стянул через голову футболку. Рельефные мышцы играли на его спине, плечах, груди. Не просто тренированный человек, а профессионал.

Он остался в спортивных брюках, в кроссовках. Вышел на поле стадиона. Принялся с удивительной легкостью отжиматься от земли. Потом прыгал на месте, поднимая вверх руки и резко сбрасывал их вниз, словно собирался взлететь. И, наконец, припустился по гаревой дорожке стадиона, то наращивая скорость, то гася ее.

Он пробежал почти круг, когда со скамеек для зрителей до него донесся беззаботный веселый голос:

— Прибавь еще немного, сынок, и все рекорды будут наши! — крикнул Крымов.

— Александр Иванович! Вот так встреча!

— Физкультпривет! — отозвался Крымов. — Я смотрю, кто-то бежит, вроде похожий на Сергея Бубку. Ну, думаю, опять быть рекорду.

— Но Бубка, товарищ подполковник, занимается прыжками с шестом.

— Что ты говоришь?!

Они пожали друг другу руки.

— Значит, в отпуске? — спросил Крымов.

— Не в отпуске, а экзамены. И дел невпроворот. Занимаюсь одной строительно-механизированной колонной. Там, похоже, круто все завязано.

Они направились к выходу.

— Так ты вот что, — сказал Крымов Агееву, — на работу завтра выходи. С начальством твоим я уже договорился.

— А кого будем искать?

— Анонимщика.

— Кого-кого?

— Ты когда в последний раз медкомиссию проходил?

— А что?

— Да вроде раньше на глухоту не жаловался.

— Но я же, товарищ подполковник, оперативный сотрудник БХСС! — взмолился Агеев. — Причем тут анонимщик?

— Мне интуиция подсказывает — ты справишься.

— У меня еще полно работы со строительно-механизированной колонной.

— Повторяешься.

— А у меня еще неделя отпуска есть, — не унимался Агеев.

— Самая сильная моя сторона — это железная аргументация, — доверительно сообщил Крымов, — и на твои причитания о неделе отпуска я отвечу словами популярной песенки: «На недельку до второго ты уедешь в Комарово».

— Действительно, железный аргумент.

— Вот и я говорю.

Утром Юрий Кузьмич Агеев уже входил в кабинет Александра Ивановича. Выкладывал из портфеля на стол перед Крымовым папку за папкой, пока не выросла довольно внушительная стопка.

— Садись, — сказал Александр Иванович.

И Кузьмич присел на один из стульев, стоявших вдоль стены.

— Как впечатление?

Агеев начал приподниматься.

— Сиди, сиди.

— Впечатление, товарищ подполковник, извините, как будто из нужника вылез.

— Извиняю, — Крымов кивнул на стопку из папок. — Нужник он и есть нужник. А теперь от эмоций перейдем к фактам.

— Да вы лучше знаете. Даром что ли одни и те же выраженьица в анонимках подчеркнули. Тут даже сомнений нет — один и тот же человек все это накропал.

— Или одни и те же люди.

— Может и такое статься.

— Ну, а что еще?

— Анонимщиков надо искать в тресте, которым Мельников руководил. Хоть и стопроцентная ложь в анонимках этих, но тот, кто писал, про дела треста знает. И для непосвященного выглядит все это убедительно. Вот комиссии так исправно на это и клевали, как голодная рыбка в жаркий день.

— Ну, ты тут, Кузьмич, не совсем прав, — медленно проговорил Крымов. — Ложь там не на сто процентов, а этак на 98. Это как раз свидетельствует, что мы имеем дело с опытным и умным клеветником. Он один достоверный фактик подбрасывает, действительно, как наживку. Глядишь — правда. Значит, и остальные проверять надо, уже лживые, грязные, но поди же знай заранее, что они такие. Так что противник у нас серьезный.

— Или противники.

— Ну да. Только даже если их было несколько человек, исполнял все эти пасквили один. Из этого пока и будем исходить. Я разработал небольшой план. Не бог весть что, но лиха беда начало. Первое. Надо постараться найти машинку, на которой все это было напечатано. Второе. Необходимо выяснить, кто в течение двух месяцев до появления первой анонимки был из треста уволен. Третье. И это, пожалуй, самое сложное. Кому мог мешать Владимир Иванович Мельников? Или кто, скажем, мог претендовать на его место.

— А к Павлу Васильевичу не обращались?

— Он в командировке. В среду будет. Обращусь, конечно.

Агеев вытащил из кармана крошечный блокнотик, полистал его, сказал:

— На анонимке от 16 июля 84 года есть заметный отпечаток.

— Видел, — кивнул Крымов, — да только, Кузьмич, эта анонимка в стольких руках перебывала… Глядишь, кто-то из усталых членов комиссии читал ее уже за чаем с булочкой, начиненной кремом.

— И все же…

— Обратим на это внимание Павла Васильевича. Но нас, как оказалось, ожидал небольшой сюрприз.

Крымов вытащил из среднего ящика письменного стола конверт, осторожно вынул из него листок бумаги.