Помоги проекту - поделись книгой:
«Лицемерит или говорит искренне?» — терялась в догадках Анжелика.
Послышался чуть шепелявый голос кардинала:
— Сегодня утром мне показалось, будто я стал свидетелем какого-то спектакля. Этот мужчина безобразный урод, калека, но, когда он появился сегодня со своей красавицей женой и огромным мавром, одетым в белый атлас, я подумал: «Как же они прекрасны!»
— И вносят разнообразие в окружающие нас заурядные лица, — добавил король. — Верно ли то, что у него великолепный голос?
— Утверждают, что это так.
Дворянин, который однажды уже вмешался в беседу, снова насмешливо произнес:
— Какая трогательная история, ну просто волшебная сказка. Чтобы услышать нечто подобное, стоило приехать на Юг.
— Как же вы невыносимы со своими насмешками, — опять запротестовала королева-мать, — мне отвратителен ваш цинизм, месье.
Придворный склонил голову и, когда разговор потек своим чередом, сделал вид, что его внимание привлекла собака, улегшаяся в дверном проеме и грызущая кость. Увидев, что он направляется в ее сторону, Анжелика вскочила, намереваясь поскорее уйти.
Она сделала несколько шагов в сторону выхода, но шлейф ее платья был таким тяжелым, что зацепился за выступ консоли.
В то время как она наклонилась, чтобы освободиться, мужчина отпихнул собаку ногой и вышел из комнаты, снова закрыв спрятанную в гобелене дверь. Он рассердил королеву-мать и теперь, что весьма разумно, хотел, чтобы о нем забыли.
Мужчина равнодушно прошел мимо Анжелики, но затем обернулся к ней, чтобы рассмотреть внимательнее.
— Ба, да это же дама в золотом!
Она надменно взглянула на него и собиралась было уйти, но он преградил ей дорогу.
— Не так быстро! Позвольте и мне полюбоваться столь редким явлением. Так вы и есть та дама, влюбленная в собственного мужа? Да и в какого! Адониса!
Анжелика смерила его спокойным, презрительным взглядом. Мужчина был выше ее и весьма хорошо сложен. Лицо довольно красивое, но губы тонкие и злые, а миндалевидные глаза — желтые с коричневыми крапинками. Их невыразительный, заурядный цвет слегка портил его. Одет он был со вкусом и очень изысканно. Светлый, почти белый парик подчеркивал черты его молодого лица, придавая им некоторую пикантность.
Анжелика была вынуждена признать, что он весьма недурен, но сказала холодно:
— Совершенно верно, вы-то уж точно едва ли выдержите сравнение с ним. Там, где я выросла, цвет глаз, подобный вашим, называют «гнилыми яблоками». Понимаете, о чем я? А что до волос, то у моего мужа они, по крайней мере, настоящие.
Выражение оскорбленного самолюбия омрачило лицо дворянина.
— Неправда, он носит парик! — воскликнул он.
— А вы попробуйте подойти и потянуть за него, если у вас, конечно, хватит на это мужества.
Анжелика поняла, что нащупала его слабое место, она догадалась, что он носит парик оттого, что начал лысеть.
Однако к нему очень быстро вернулось прежнее хладнокровие. Мужчина сощурил глаза так, что они превратились в две блестящие щелочки.
— Так мы пытаемся кусаться? Решительно, у вас слишком много талантов для маленькой провинциалки.
Он быстро огляделся по сторонам и, схватив ее за руки, толкнул под лестницу.
— Пустите меня! — процедила Анжелика.
— Сейчас, моя красавица! Но сначала заплатим по счетам. — И, прежде чем она сумела угадать его жест, он запрокинул ей голову назад и безжалостно впился в губы. Анжелика вскрикнула. Ее рука молниеносно взмыла вверх и отвесила обидчику звонкую пощечину.
Годы, затраченные на изучение хороших манер, не до конца изжили в ней необузданный нрав пышущей здоровьем деревенской девушки, и в приступе гнева Анжелика вновь пускала в ход кулаки, как когда-то давно со своими маленькими крестьянскими приятелями. Пощечина оказалась настолько сильной, что у дворянина, должно быть, искры из глаз посыпались, так как он отшатнулся от нее, схватившись рукой за щеку.
— Честное слово, вы деретесь, словно какая-нибудь прачка!
— Пропустите меня, — повторила Анжелика, — или я так разукрашу вам лицо, что вы не сможете показаться перед королем.
Почувствовав, что свое обещание она сдержит, он отступил на шаг.
— О! Как бы мне хотелось на всю ночь заполучить вас в свои руки! — процедил он сквозь сжатые зубы. — Клянусь, что к утру вы бы стали смирной и мягкой, словно воск!..
— Ну что ж, — рассмеялась Анжелика, — обдумайте вашу месть… держась рукой за щеку.
Она пошла прочь и вскоре добралась до выхода из дворца. Толпа рассеялась, так как многие ушли, чтобы подкрепиться.
Прижимая к губе платочек, Анжелика чувствовала себя оскорбленной и униженной.
«Только бы было не слишком заметно… Что я отвечу Жоффрею, если он спросит? Он проткнет шпагой этого грубияна, а этого никак нельзя допустить. Если только, напротив, не рассмеется… Жоффрей-то как раз не питает иллюзий по поводу нравов этих разряженных сеньоров-северян… Я начинаю понимать, что он имел в виду, когда говорил, что королевский двор не мешает поучить хорошим манерам… Но у меня нет желания заниматься этим…»
Выйдя на улицу, она принялась высматривать свой портшез. Наконец, заметив его, Анжелика приказала носильщикам доставить ее домой.
На улицах было не протолкнуться. Город походил на потревоженный муравейник. Но там, где располагался их дом, было гораздо спокойнее.
Постепенно, деталь за деталью, она сняла великолепное золотое платье и, намереваясь вновь присоединиться к Жоффрею, переоделась в более удобный, но не менее элегантный наряд. У нее даже осталось немного времени на то, чтобы присесть за стол, на котором Маргарита накрыла легкий завтрак.
Но стоило Анжелике приняться за еду, как за дверью послышался шум голосов — звали ее. Это пришли посыльные от принцессы де Монпансье, которая приглашала графиню де Пейрак присоединиться к ней в самом сердце Сен-Жан-де-Люза около дома, где остановилась королева Анна Австрийская.
Так что Анжелике пришлось вновь сесть в портшез, но на этот раз носильщики и эскорт были одеты в цвета принцессы, поэтому то и дело раздавались аплодисменты и приветственные крики. Толпа зевак, пестрая смесь уроженцев края и приезжих со всех уголков Франции, научилась узнавать экипажи высокопоставленных особ, которые были большой редкостью в их местах и которым они теперь, пользуясь случаем, восторженно хлопали. Имя мадемуазель де Монпансье, кузины короля, было известно всем благодаря военным подвигам во времена Фронды, и Сен-Жан-де-Люз гордился тем, что принимает ее в своих стенах.
Посланный за Анжеликой конюший[63] попросил ее подождать немного на площади. Дома, выходившие на нее, буквально трещали по швам от бурной деятельности слуг и горничных, пытавшихся навести порядок, чтобы угодить своим господам, в то время как последние толпились на улице, переходили от одной группы знакомых к другой, продолжая разговоры, начатые в комнатах и салонах, которые они были вынуждены только что покинуть.
С любопытством рассматривая их, Анжелика ждала принцессу перед красивым зданием из красного кирпича — замком Асанедес.
Кто-то коснулся ее руки.
— Моя дорогая, я вас повсюду искала, — произнесла Великая Мадемуазель, внушительная фигура которой только что появилась рядом. — Я так измучилась, думая обо всех этих глупостях, что наговорила вам сегодня утром, не зная, кто вы. Увы! Когда такой праздничный день, а вы лишены привычного комфорта, нервы начинают шалить, а язык теряет всякую осмотрительность.
— Пусть Ваше Высочество не беспокоится, вы всего лишь сказали правду, хоть и не лестную. Я же запомню только то, что вы произнесли сейчас.
— Вы сама доброта. Я так счастлива, что мы соседи… Вы ведь еще одолжите мне вашего цирюльника, не так ли? Вы располагаете временем? По-моему, эти испанцы никогда не появятся…
— Я к услугам Вашего Высочества, — присев в реверансе, ответила Анжелика.
— Давайте прогуляемся! Полюбуемся на море… — предложила принцесса. Она, казалось, обрадовалась приятной и любезной компании. — Что вы хотите, моя дорогая! Нас поселили в таких тесных домах, на таких узких улицах, что мы только и мечтаем о том, как бы сбежать оттуда, чтобы вдохнуть полной грудью свежий воздух и полюбоваться прекрасным видом. Сен-Жан-де-Люз богатый городок, где судовладельцы-китобои построили прекрасные дома. Но он слишком мал, чтобы внезапно стать своеобразной столицей во всем ее великолепии. Ну же, посмотрите вокруг: всадники, украшенные перьями, скачут за каретами дам подобно свите королевы… Вон там я заметила трех епископов, которые словно решили составить синод[64]… А только что мы повстречали ученого, сочиняющего мадригал своему покровителю или речь для какого-нибудь маршала, которую тот собирается произнести перед королем. Вряд ли кто-то сможет сказать, что его приводит в восторг радушие этого провинциального городка, где невозможно принять каждого с почтением, соответствующим его рангу… Нет! Герцога или пэра селят в лачуге, не достойной даже его лакея. И что вы хотите? Как тут сохранить сдержанность и соблюсти хорошие манеры? Все разваливается! Все исчезает. О себе я могу сказать, что чувствую себя вполне в своей тарелке, мимолетное равенство сокращает дистанцию. Подумать только! Когда мы прибыли в город, один комедиант из королевской свиты стал отцом. И что же! Монсеньору герцогу Орлеанскому, брату короля, и мне предложили быть крестными. Ребенку дали неплохое имя — Филипп-Людовик!.. Многие осудили нас за то, что мы оказали подобную честь комедиантам, людям, отлученным от церкви. Но в наше время чего только не увидишь. Французские комедианты — представители лучшей театральной школы. Они первыми поставили великого Корнеля[65], и это делает им честь. Мы каждый вечер спешим на их представления и аплодируем им… Но королева Анна предпочитает испанских актеров, которых она повстречала здесь. Конечно, среди них она вновь может наслаждаться своей родной культурой. Но я не разделяю ее восхищения. Более того, хочу признаться, что, посетив их представление, я поняла, что именно разделяет испанцев и французов. Неужели наставники и дуэньи воспитывают инфантов и инфант, о которых говорят, что они подобны узникам в своих замках, на произведениях такого рода? Возможно ли? Их пантомимы я нашла возмутительными, так как они оскверняют религиозные таинства. Французы не приучены к таким грубостям…
Мадемуазель замолчала и несколько раз покачала головой, всем своим видом выражая недоумение и растерянность. Затем она продолжила:
— Я каждый вечер сопровождаю королеву Анну в театр, чтобы доставить ей удовольствие. Это мой долг. Она ведь моя тетя. И мы столько трудностей пережили вместе, взять хотя бы бегство в Сен-Жермен[66], где у нас не было даже кроватей и жуткий холод пробирал до костей! К счастью, парижане всегда хорошо ко мне относились, поэтому пропустили мой багаж и мебель! Королева и маленький король были так признательны мне за то, что я предоставила все, что имела, в их распоряжение. А маленького Месье, который был тогда болен, и вовсе забыли в Пале-Рояль[67]. К счастью, мессир де Фейанж вовремя вспомнил о нем и вывез из Парижа. Он завернул его в плащ, спрятал в одном из сундуков и так смог проехать через баррикады к воротам Сент-Оноре, не вызвав подозрения… Да, королева, я и мои сестры, которые были совсем малышками, никогда не забудем того, что нас объединяет… Испанская комедия — я о ней и слова резкого не скажу, чтобы не огорчить мою дорогую тетю…
В общении с Мадемуазель не требовалось подыскивать тему для беседы.
И, тем не менее, Анжелика воспользовалась короткой паузой, чтобы поделиться своими впечатлениями от первой встречи с королем. Сначала — хотя ей было известно о том, что ему всего двадцать один год, — она не могла поверить, что он так молод. А после была поражена величием монарха, особенно заметным на фоне его юности. Может, это из-за манеры смотреть на человека, как бы не видя его и в то же время замечая мельчайшие детали?..
— Он всегда был таким, — призналась Мадемуазель. — Даже в детстве его манера разглядывать придворных раздражала некоторых из них. Именно поэтому многие не любили его и за глаза сравнивали подобное поведение короля с неизменной приветливостью его брата, которого все без исключения находили очаровательным. Но меня так просто не запугать, и ему — меньше, чем кому бы то ни было. Даже когда он еще лежал в колыбели. Подумать только! Каким прелестным был этот ребенок! Ребенок — чудо, дарованное Богом!.. После двадцати пяти лет бесплодного брака! До рождения Людовика королева беременела два или три раза. Но надежды не оправдывались. Народ уже и не знал, каким святым ставить свечи! Я помню, какое счастье испытала, когда мне позволили взять дофина на руки — мне тогда было около десяти. Я нянчила малыша. Я называла его «мой маленький король, мой маленький муж». Эта мысль посещала меня с самых первых дней. Он ниспослан для того, чтобы стать моим супругом. Разве существует принц, более него достойный меня? И моего состояния. Тогда Его Величество не страдал бы от нищеты.
Принцесса замолчала и, погрузившись в воспоминания, замедлила шаг.
— Но тут появился кардинал. Он строго отчитал меня и велел, чтобы я… выкинула из головы глупую мысль, будто дофин предназначен для меня. Я имею в виду великого кардинала. Кардинала де Ришельё. Как жестоко было с его стороны запретить мне, маленькой девочке, нянчить этого прелестного младенца! Кардинал был не просто жестоким. Он был страшный человек! У монсеньора де Ришельё был только один бог — французское королевство. Можно подумать, для того чтобы поправить государственные дела, которые шли из рук вон плохо, нельзя было использовать мое состояние… Я пыталась воспротивиться ему, поверьте! Но это не помогло, и я получила приказ покинуть Сен-Жермен. Королева и мадам де Отфор[68] сделали все возможное, чтобы я осталась, но потерпели неудачу. Что до короля, то он выразил сожаление по поводу моего отъезда. Но я еще не закончила говорить о кардинале. Он заставил меня проехать через Рей, где обычно останавливался сам, когда король жил в Сен-Жермене. Он был так разгневан тем, что я называла дофина «своим маленьким мужем», что продолжил свои внушения там. Тот, кто не встречался лично с кардиналом, герцогом де Ришельё, не может представить себе тот ужас, который он внушал. Такой беспощадный взгляд… Все закончилось тем, что я расплакалась. Чтобы немного утешить, он угостил меня сладостями. Но все было напрасно. Я уехала в слезах. И была вне себя от ярости. Позже я получила право появляться при дворе — раз в два месяца, а вы знаете, что это такое. В Сен-Жермене у меня не было даже постели, и я не могла ради одной-единственной ночи каждый раз привозить с собой свою. Поэтому времени хватало только на то, чтобы поужинать с королевой, и снова приходилось возвращаться в Париж… Отчего Ришельё был так непреклонен? Когда речь идет о союзе двух столь именитых семейств, к чему поднимать шум из-за такого пустяка, как разница в возрасте? Ведь Филипп II[69], дед нынешнего испанского короля, сочетался браком с Марией Тюдор[70], дочерью Генриха VIII Английского. Она была не только на десять лет старше его, но и приходилась ему тетей, а я — всего лишь двоюродная кузина Людовика, дочь брата его отца. Видит Бог, братья были такими разными. Покойный король Людовик XIII был всегда мрачен и ставил мораль превыше всего, в то время как мой отец…
Голос Мадемуазель дрогнул.
— Я помню, как он весело насвистывал, когда дела шли из рук вон плохо… В то время как весь мир рушился… Я со своей стороны всегда старалась держаться подальше от сплетен, и сейчас также воздержусь от упреков и не стану уподобляться тем, кто позволяет себе высказываться в адрес королевы-регентши. Ее Величество королева Анна извлекла не так много радости из супружества с покойным Людовиком XIII. И хотя подобное поведение еще больше разрушило их отношения с мужем и навлекло на нее подозрение в измене, она не могла удержаться от переписки со своим братом, королем Испании. Это правда, она была замешана во многих заговорах… которые чаще всего затевал мой отец.
Принцесса остановилась. Ветер обвевал обеих женщин соленой свежестью. Для Анжелики это было новым и приятным ощущением.
Все еще с сожалением, но уже смиренно Мадемуазель покачала головой и продолжила прогулку.
— Почему только во Франции женщинам отказано в праве на трон?! Если бы Людовик Дьедонне не пришел в этот мир, по праву наследования королевой должна была бы стать я. Более того, я не помню, кто из правителей принял этот старинный закон. Думается мне, что это произошло после смерти Людовика X Сварливого[71], которого стоило прозвать «легкомысленный», ведь он оставил после себя одну-единственную дочь, да и ту незаконнорожденную. Бароны отказались признать ту, чья мать Маргарита Бургундская[72] принимала по ночам в Нельской башне[73] красивых юношей, которых после топили в Сене.
Они подходили к морю. Ветер усиливался.
Мадемуазель снова замолчала и остановилась, но на этот раз для того, чтобы покрепче завязать под подбородком наброшенную на голову шаль. Шарф, накинутый на плечи Анжелики, унесло порывом ветра, с которым теперь им приходилось бороться, — он словно решил сдуть город и их самих с лица земли, закручивая в вихре так, что захватывало дух.
Небо и земля, казалось, слились в каком-то причудливом танце, в котором волны, вдруг закипев белоснежной пенистой массой, обрушивались на прибрежные скалы, чтобы стремительно отступить назад, внушая ужас от мысли, с какой силой они вернутся обратно. Анжелика поняла, что впервые в жизни очутилась перед океаном и видит одно из тех волнующих явлений, которое называют бурей.
Ветер швырял летящих птиц из стороны в сторону, и их пронзительные крики сливались с возгласами, которые доносились до обеих женщин и которые они с трудом могли различить сквозь шум разбушевавшейся стихии. Оказалось, что это заливаются громким смехом несколько девушек, сбившихся в группку на небольшом расстоянии от Анжелики и Великой Мадемуазель. По элегантным платьям и плащам, которые безжалостно трепал ветер и которые они тщетно пытались удержать, можно было легко догадаться, что эти девушки — придворные дамы.
Мадемуазель подошла к ним. Она уже достигла цели своей прогулки, и, кроме того, в ее жизни случались и другие бури.
— Что здесь происходит, дамы?
Все еще смеясь, они указали на девушку, стоящую на коленях, молитвенно скрестив руки. Именно она вызвала такое веселье. Затем одна из дам приблизилась к мадемуазель де Монпансье и, задыхаясь от хохота и ветра, рассказала, что они пришли сюда большой компанией, а три дворянина, сопровождавших их, спустились на пляж с намерением искупаться, но волны унесли их в океан.
И тут — презабавное зрелище! — мадам де Брезиньи опустилась на колени и принялась громко молиться святому Антонию из Падуи, прося его спасти души трех утопленников…
— Она словно обезумела! — уверяли наперебой ее подруги.
— Позвольте… дамы, кто безумен, так это вы! — вскричала Анжелика, когда поняла суть этого невероятного рассказа. — Если трое мужчин действительно мертвы, то лишь одна мадам де Брезиньи повела себя достойно, помолившись за их души!
Тут девушки словно пришли в себя и, узнав мадемуазель де Монпансье, заикаясь, принялись оправдываться:
— Но мадам де Брезиньи вообразила, что она в лучшем мире, вместе с Господом Богом, и может их воскресить…
— Идемте, моя дорогая, — произнесла Мадемуазель, отводя Анжелику в сторону, — они потеряли рассудок. Вернемся в город. Там и поглядим, что можно сделать.
Несколько человек, среди которых они узнали мессира де Рокелора, спешили им навстречу. Там же были и местные — их выдавали большие плоские шляпы красного цвета — с баграми, снастями, связками тростника и охапками соломы в руках. Заметив принцессу, они остановились, чтобы поприветствовать ее и рассказать о трагедии, разыгравшейся на побережье.
— Эти дворяне стали жертвами воинской отваги, — сказал господин де Рокелор, — огромные волны они посчитали не более опасными, чем сражение с вражеской конницей. Но, разумеется, океан куда более грозен, ведь от разбушевавшейся стихии не спасут ни доспехи, ни оружие.
Кто-то перевел и слова сопровождавших его басков:
— Крестьяне, которых вы видите, — здешние рыбаки, и они уверяют, что этих сорвиголов уже не спасти.
— На море ничего не видно до самого горизонта, — заметила Мадемуазель.
— Местные утверждают, что знают те места, куда течение могло вынести тела погибших, и отведут нас туда. Так что мы похороним несчастных по-христиански. Однако ничего нельзя обещать. Они говорят, что море жадно и нелегко расстается со своей добычей… Но мы все-таки спустимся к берегу. Мне нужно будет сообщить друзьям погибших и королю, если то были его приближенные.
Мадемуазель де Монпансье и Анжелика пошли к городу. Чуть дальше Анжелика нашла свой шарф, который зацепился за куст. Она освободила его и тоже завязала тугим узлом под подбородком. Мадемуазель снова взяла ее под руку.
— Вот что я вам скажу. Решительно, люди сходят с ума! Их лишили привычного мира. И нет никого, кто бы подсказал им, что делать, куда идти… Сам король не знает, чем занять досуг своих придворных. Пока не объявится испанский монарх со своей дочерью, мы будем подобны этим птицам, пытающимся лететь против ветра… Вы улыбаетесь… Почему?
Анжелика призналась, что образ, нарисованный принцессой, очень выразителен. Птицы, пытающиеся лететь против ветра. Действительно, это так.
— Да, у меня особый взгляд на самые неожиданные события, даже весьма трагические, — призналась Мадемуазель. — Взгляд со стороны, словно я в театре, где каждый играет свою роль. Меня не всегда понимают. Но я в восторге от того, как вы только что закрыли рот этим безмозглым женщинам, которые хохотали, точно ненормальные. Вы мне нравитесь, мадам де Пейрак…
— Ваше Высочество оказывает мне честь. Позвольте сказать, что для меня огромная радость услышать мнение принцессы, чье имя покрыто славой, а мужество известно всей Франции.
Анжелика осмелилась сделать комплимент августейшей подруге, поскольку говорила искренне, от всего сердца. Мадемуазель де Монпансье оказалась именно такой, как о ней говорили, и не разочаровала молодую женщину. Ей было трудно осуждать принцессу за ее участие в Фронде. Недавнее прошлое беспорядочными картинами проплывало перед Анжеликой, как и настоящее, в котором все самое замечательное и лучшее, что было во Франции, временно объединилось здесь, в маленькой баскской провинции у Бискайского залива, в краю, известном своими штормами, куда часто заплывали киты, маня жителей отправиться к далеким берегам Америки.
У самого города разыгралась новая сцена. Их заметили трое священников в светской одежде и подошли, чтобы расспросить о прогулке. Но один из них, господин де Баланс, вскоре откланялся и, прося извинить его, объяснил, что должен идти:
— Мне необходимо рассказать его высокопреосвященству о том, что я и мои товарищи имели неосторожность отозваться о нем не самым лестным образом. Ибо и для меня, и для них лучше, чтобы он узнал о случившемся из моих уст, а не от проворной бестии аббата де Бонди, своего шпиона.
Глава 6
Посещение Дворца переговоров, в котором состоится встреча королей. — Гобелены и их сюжеты. — Тревожный вечер. — Возвращение Жоффрея. — Новая красавица двора
КУЧЕР натянул поводья, и лошади проезжавшего мимо экипажа остановились. Из окна кареты выглянули несколько дворян и стали просить мадемуазель де Монпансье присоединиться к ним. Они направлялись к берегу Бидассоа, чтобы взглянуть на знаменитый павильон, построенный не только для переговоров, но и для торжественных встреч. Когда туда съедутся члены королевских семейств и придворные, далеко не всем удастся полюбоваться его роскошью. Зная, что Мадемуазель и Месье, брат короля, были там накануне, они смели надеяться, что герцогиня де Монпансье представит их распорядителю строительства — испанцу, который возглавляет ведущиеся работы и отвечает за убранство дворца для грядущих праздников.
Мадемуазель и Анжелика поднялись в карету. Пока их экипаж с легкостью преодолевал те несколько лье, что отделяют Сен-Жан-де-Люз от пограничного берега реки, де Монпансье рассказывала о том, что во время вчерашнего краткого визита она мельком заметила в павильоне великолепные гобелены, которые торопливо вешали на стены, чтобы придать интерьерам величие и блеск, присущие королевским дворцам. Она также видела, что уже принесли два письменных прибора, выполненных из редких пород дерева и черепахового панциря в металлическом обрамлении с замками и принадлежностями из золота.
— Во всех комнатах потолки обиты
Испокон веков именно в этом месте на берегу реки Бидассоа для контрабандистов, дипломатов и паломников в Сантьяго-де-Компостела открывался путь в почти недосягаемую, скрытую за высокой горной грядой Испанию. Это были ворота в западной гряде Пиренеев, открытые Атлантике[75].
Здесь все еще ощущалось движение приливов и отливов, но вода была уже не такой соленой, поэтому Бидассоа вполне заслуженно можно было назвать рекой[76].
Оказавшись в Стране Басков в ее французской части, маленькая компания, которую взяла под крыло Мадемуазель, была очарована открывшимся перед ними зрелищем — в почти неподвижном зеркале воды отражался маленький дворец. Построенный на острове, он походил на плывущий по воле течения корабль из волшебной сказки. Именно в это хрупкое временное здание должны будут съехаться члены королевских семей со свитой, министрами, придворными, гостями и личной охраной, состав которой пришлось значительно ограничить. Павильон построили только потому, что испанский король во время своего визита ни под каким предлогом не пожелал ступить на чужую землю. Так что переговоры между монархами будут вестись через границу, и каждый при этом будет находиться в своей стране.
Кроме того, было оговорено, что нации не будут пытаться превзойти друг друга в величии. Вот для чего понадобилась еще одна, на этот раз воображаемая, граница, но уже внутри здания, которую запрещалось преступать и которая отделила друг от друга равное число комнат и одинаковое по площади пространство как для французской, так и для испанской стороны. Несмотря на то что исполнить задуманное было невероятно трудно, распорядителю строительных работ, обер-гофмаршалу[77], удалось разработать и осуществить проект, о котором Великая Мадемуазель во время первого визита одобрительно отозвалась как о «выверенном и взвешенном».
Фазаний остров находился не точно посередине реки, а ближе к испанскому берегу, так что с французской стороны пришлось протягивать более длинный плавучий мост и галерею. Правда, выгодное положение испанцев омрачалось неудобным из-за горного выступа пляжем, где этим утром тренировались несколько кирасиров[78]. В отличие от пляжа французов, он был узким и коротким. Во время первых переговоров министрам приходилось довольствоваться только понтонными мостами, чтобы достичь острова, идти по ним было крайне неудобно — так как они раскачивались и пружинили.
Зато теперь вместо прежних мостиков, беззащитных перед дождем и ветром, протянули длинные уютные крытые галереи, построенные на расположенных под водой сваях, по всей длине украшенные витражами и предназначенные для монархов и членов их семей.
Поделиться книгой: