Анжелика. Королевские празднества

— Испанский король, — рассмеявшись, ответила Анжелика.

— Подумаешь! В любом случае, его род не может сравниться по знатности с нашим. Конечно, испанцы купаются в золоте, но они едят репу и еще более скучны, чем вороны.

— О, мадам! Не разочаровывайте меня! Я так мечтаю быть представленной всем этим царственным особам! Говорят, король Филипп IV и его дочь инфанта сегодня прибывают на испанский берег реки.

— Вполне возможно. Но, так или иначе, я все равно не смогу их приветствовать, ведь с такими проволочками мой туалет никогда не будет закончен.

— Мадам, потерпите немного, я только надену что-нибудь более приличное и тотчас приведу к вам моего цирюльника.

Анжелика быстро вернулась в комнату, где царил полнейший хаос. Марго и служанки доводили до совершенства роскошное платье своей госпожи. Сундуки и шкатулки с драгоценностями были открыты, и Флоримон в одной рубашонке ползал среди этого сверкающего великолепия, жадно его исследуя.

«Надо будет, чтобы Жоффрей посоветовал мне, что из драгоценностей лучше подойдет к моему платью из золотой парчи», — подумала Анжелика, снимая пеньюар и надевая простое платье и накидку.

Франсуа Вине она нашла на первом этаже их дома, где тот всю ночь завивал тулузских подруг Анжелики, а затем и служанок, которым тоже хотелось выглядеть красивыми. Захватив медный тазик на тот случай, если придется брить кого-то из сеньоров, и свой сундучок, доверху заполненный гребнями, щипцами, кремами и накладными прядями волос, цирюльник в сопровождении мальчишки, несшего жаровню для нагревания щипцов, исчез вслед за Анжеликой в соседнем доме.

Этот отель был переполнен еще больше, чем тот, в котором семью графа де Пейрака приютила его дальняя родственница — пожилая тетушка.

Анжелика обратила внимание на нарядные ливреи слуг и решила, что заплаканная дама, должно быть, весьма знатная особа. Очутившись перед ней, графиня на всякий случай присела в глубоком реверансе.

— Вы прелестны, — сказала дама все с тем же скорбным видом, в то время как цирюльник раскладывал свои инструменты на скамеечке для ног. — Если бы не вы, я окончательно испортила бы лицо слезами.

— Сегодня не тот день, чтобы плакать, — возразила Анжелика.

— Что делать, моя милая, мне сейчас не до празднеств.

И она огорченно надула губки.

— Разве вы не видите, что я в трауре? Я только что потеряла отца.

— О! Мне так жаль…

— Мы настолько ненавидели друг друга и так часто ссорились, что это лишь усиливает мои страдания. Но как досадно носить траур, когда у всех праздник! Зная злобный характер отца, я подозреваю, что он…

Ей пришлось прерваться, чтобы прикрыть лицо рожком из плотной бумаги, который подал ей Бине, в то время как он сам обильно посыпал ее прическу ароматной пудрой. Анжелика чихнула.

— …Я подозреваю, что он сделал это нарочно, — заявила дама, выглянув из-за рожка.

— Сделал нарочно? Что именно, мадам?

— Умер, черт побери! Ну и пусть. Я ему все простила. Что бы там ни говорили, я всегда была великодушна. К тому же он почил как истинный христианин… Это для меня большое утешение. Но я вне себя от того, что его тело сопровождали в Сен-Дени[45] только несколько гвардейцев и священников. Ни подобающего великолепия, ни затрат на погребение. Вы полагаете, это допустимо?..

— Разумеется, нет, — поспешила согласиться Анжелика, боясь совершить оплошность. Этот сеньор, которого похоронили в Сен-Дени, мог принадлежать только к королевской семье. Если она, конечно, все правильно поняла…

— Будь я там, все было бы иначе, можете мне поверить, — заключила дама, высокомерно вздернув подбородок, — я люблю торжественность и чтобы каждому воздавались почести согласно его положению в обществе.

Она замолчала, рассматривая себя в зеркале, которое Франсуа Бине, встав на одно колено, держал перед ней, и ее лицо просияло.

— Но это же превосходно! — воскликнула она. — Вот что значит, когда прическа идет к лицу и украшает женщину. Моя дорогая, ваш цирюльник — истинный художник. И это притом, что у меня непослушные волосы.

— У Вашего Высочества тонкие, но густые и мягкие волосы, — важно произнес Бине с видом знатока, — именно с такими лучше всего удаются самые великолепные прически.

— Неужели! Вы мне льстите. Я велю немедленно выдать вам сто экю. Дамы!.. Дамы! Необходимо, чтобы этот человек завил и малышек.

Из соседней комнаты, где болтали фрейлины и камер-фрейлины, вытащили двух «малышек», оказавшихся девочками-подростками.

— Должно быть, они ваши дочери, мадам? — спросила Анжелика.

— Нет, это мои младшие сестры. Совершенно невыносимы. Взгляните на меньшую: только и есть красивого, что цвет лица, а она умудрилась дать искусать себя мошкам, их еще называют «комарами» — теперь вот, вся опухла. И, кроме того, она постоянно плачет.

— Наверное, тоже горюет из-за смерти отца?

— Вовсе нет. Но ей столько твердили, что король женится на ней, и даже называли не иначе как «маленькая королева», что теперь она расстроена тем, что он выбрал в супруги другую.

Как только цирюльник занялся прическами девочек, на узкой лестнице началась некоторая суматоха и на пороге появился молодой человек. Он был среднего роста, с сильно нарумяненным лицом, возвышавшимся над пышным кружевным жабо, его костюм на манжетах и под коленями украшали ажурные воланы. Несмотря на раннее утро, одет он был с особой тщательностью.

— Кузина, — произнес юноша жеманным голосом, — я слышал, вы раздобыли цирюльника, который творит чудеса.

— Ах, Филипп, когда речь заходит о вестях такого рода, вы становитесь проворнее хорошенькой женщины! По крайней мере, скажите, что находите меня красивой.

Тот поджал пухлые ярко-красные губы и, сощурив глаза, внимательно изучил прическу.

— Должен признать, что мастеру удалось придать вашему облику большую красоту, чем следовало надеяться, — заявил он с наглостью, смягчая ее кокетливой улыбкой. Он вернулся в прихожую и перегнулся через перила лестницы.

— Гиш, драгоценный мой, поднимайтесь, это здесь!

Вскоре вошел дворянин, красивый, статный и очень смуглый юноша, в котором Анжелика узнала графа де Гиша[46], старшего сына герцога де Грамона[47], наместника Беарна.

Тот, кого назвали Филиппом, поймал руку графа де Гиша и нежно склонился к его плечу.

— Ах, какое счастье! Теперь-то я уверен, что мы будем причесаны лучше всех при дворе. Пегилен[48] и маркиз д'Юмьер[49] побелеют от зависти. Я видел, в каком отчаянии они метались, разыскивая своего цирюльника, которого у них за немалые деньги переманил де Вард[50]. Этим бравым капитанам, с их «вороньими клювами»[51], придется предстать перед королем с подбородками, похожими на кожуру каштана.

Он пронзительно расхохотался, провел рукой по собственному свежевыбритому подбородку, после чего ласково погладил по щеке графа де Гиша. Филипп, нисколько не смущаясь, прижимался к молодому человеку и смотрел на него томным взглядом. Самодовольно улыбаясь, граф де Гиш принимал эти знаки внимания без малейшего стеснения.

Анжелика никогда не видела, чтобы двое мужчин держались друг с другом подобным образом, и почувствовала себя немного неловко. По-видимому, хозяйка дома тоже была не в восторге, потому что тотчас воскликнула:

— Ах, Филипп! Не смейте предаваться в моем доме этим грязным забавам! Не хватало еще, чтобы ваша мать обвинила меня в том, что я потакаю вашим порочным наклонностям. Она и так неустанно осыпает меня упреками после того праздника в Лионе, на котором вы, я и мадемуазель де Вильруа переоделись бресскими крестьянками. И не говорите мне, что маленький Пегилен в затруднительном положении, иначе я отправлю человека, чтобы его нашли и привели сюда. Посмотрим, быть может, я его увижу… Он самый замечательный молодой человек из всех, кого я знаю, и я обожаю его.

Внезапно в своей обычной шумной, порывистой манере дама устремилась на балкон, но тотчас вернулась обратно, прижимая руку к пышной груди.

— О боже! Это он!

— Пегилен? — осведомился молодой сеньор.

— Нет, тот тулузский дворянин, который внушает мне жуткий страх!

Анжелика тоже вышла на балкон и узнала в «тулузском дворянине» своего мужа, графа Жоффрея де Пейрака, который шел по улице в сопровождении Куасси-Ба.

— Но это же Великий Лангедокский Хромой! — воскликнул присоединившийся к ним Филипп. — Кузина, почему вы его боитесь? У него такой нежный взгляд, ласковые руки и блестящий ум.

— Вы говорите, как женщина, — с отвращением поморщилась дама. — Утверждают, будто все они без ума от него.

— Кроме вас.

— Просто я никогда не была слишком чувствительной. Я вижу то, что вижу. Неужели вы не находите, что в этом мрачном хромом мужчине с его черным, как исчадие ада, мавром есть что-то жуткое?

Граф де Гиш бросал на Анжелику растерянные взгляды и дважды открывал рот, порываясь что-то сказать, но она жестом попросила его промолчать. Ее немало забавлял этот разговор.

— Воистину, вы не способны видеть мужчин глазами женщины, — не унимался Филипп, — вы просто до сих пор вспоминаете, что этот сеньор отказался преклонить колено перед герцогом Орлеанским[52], и поэтому так возмущены.

— Совершенно верно, тогда он проявил неслыханную дерзость.

Но тут Жоффрей поднял взгляд к балкону. Он остановился и, сняв свою шляпу с плюмажем, несколько раз склонился в глубоком поклоне.

— Вот видите, как несправедлива людская молва, — не унимался Филипп, — все твердят о его высокомерии, а между тем… может ли кто поклониться с большим изяществом? Что вы об этом думаете, мой дорогой?

— Вы правы, мессир граф де Пейрак де Моренс славится галантностью, — поспешил ответить де Гиш, не зная, как выпутаться из неловкой ситуации, свидетелем которой он стал, — вспомните тот роскошный прием, который нам устроили в Тулузе.

— Даже сам король был немного раздосадован подобным великолепием. И все же Его Величеству не терпится узнать, так ли прекрасна жена хромого, как о ней говорят. Ему кажется невероятным, что можно полюбить…

Анжелика тихо удалилась и, отведя Франсуа Бине в сторону, ущипнула его за ухо:

— Твой хозяин вернулся и сейчас потребует тебя. Не позволяй всем этим господам соблазнить тебя деньгами.

— Не беспокойтесь, я только закончу прическу мадемуазель и тотчас удалюсь.

Анжелика спустилась вниз и вернулась к себе. Она думала, что ей очень нравится Бине, и не только из-за его искусных рук и тонкого вкуса, но и из-за житейской хитрости и философии простого человека. Он говорил «Ваша светлость» всем дворянам, чтобы случайно никого не задеть.

Она нашла мужа в комнате, в которой беспорядок достиг апогея. Де Пейрак с салфеткой, повязанной вокруг шеи, ждал цирюльника.

— Ну, милая дама, я смотрю, вы не теряете времени даром! — воскликнул он. — Я оставил вас в постели совсем сонную, чтобы узнать о новостях и распорядке церемоний. А часом позже застаю вас запросто беседующей с герцогиней де Монпансье и братом короля[53]!

— Герцогиня Монпансье! Великая Мадемуазель[54]! — ахнула Анжелика. — О господи! Я должна была догадаться, когда она заговорила о своем отце, похороненном в Сен-Дени.

Раздеваясь, она рассказала, как совершенно случайно познакомилась со знаменитой фрондеркой, самой богатой наследницей Франции, чей отец, Гастон Орлеанский, брат покойного короля Людовика XIII, скончался совсем недавно, а мать, Мария де Бурбон, герцогиня де Монпансье, умерла еще при ее рождении.

— Стало быть, те юные девушки ее сводные сестры. Мадемуазель де Валуа и де Алансон. Бине их тоже причесал.

В комнату вбежал запыхавшийся цирюльник и тут же принялся намыливать подбородок своему хозяину. Анжелика была одета в одну сорочку, но сейчас это никого не беспокоило. Графу и графине де Пейрак предстояло как можно скорее отправиться на аудиенцию к королю, который повелел, чтобы все придворные явились поприветствовать его этим утром. Ведь потом у поглощенных приготовлениями к встрече с испанцами французов не будет времени представиться друг другу.

Маргарита с полным ртом булавок надела на Анжелику первую юбку из тяжелой золотой парчи, затем вторую — из тонкого, словно паутинка, золотого кружева, узор которого подчеркивали драгоценные камни.

— И вы говорите, что этот женственный молодой человек — брат короля? — спросила Анжелика. — Он так странно держался с графом де Гишем, будто влюблен в него! Ох, Жоффрей, вы полагаете, что они действительно… что они…

— Это называют «любовью по-итальянски», — смеясь, ответил граф. — Наши соседи по ту сторону Альп столь взыскательны, что их уже не удовлетворяют естественные удовольствия, дарованные нам самой природой. Что и говорить, мы обязаны им не только возрождением литературы и других искусств, но также плутом-министром, ловкость которого не раз оказывалась полезной для Франции, и кроме всего прочего появлением у нас этих необычных нравов. Жаль, что они пришлись по вкусу единственному брату короля.

Анжелика нахмурилась.

— Принц сказал, что у вас ласковые руки. Хотела бы я узнать, как он это заметил.

— Клянусь честью, Месье постоянно пристает к мужчинам и, возможно, попросил меня помочь ему расправить воротник или манжеты. Он не упустит случая, чтобы до него дотронулись.

— Он отзывался о вас в таких выражениях, что почти пробудил мою ревность.

— Душа моя, если вы по любому поводу станете так волноваться, то вскоре утонете в интригах. Королевский двор — огромная липкая паутина. И вы погубите себя, если будете обращать внимание на подобные пустяки.

Франсуа Бине, болтливый, как все люди его профессии, вмешался в беседу:

— Я осмелюсь сказать, что кардинал Мазарини поощрял пристрастия маленького Месье, младшего брата Его Величества, чтобы тот не вызывал опасений у старшего. Он приказывал, чтобы мальчика одевали девочкой, и заставлял его юных приятелей наряжаться также. Поскольку Филипп брат короля, всегда будут опасаться, как бы он не начал устраивать заговоры, подобно покойному монсеньору Гастону Орлеанскому, который был совершенно невыносим.

— Ты слишком сурово судишь о своих принцах, цирюльник, — произнес Жоффрей де Пейрак.

— Единственная ценность, которой я владею, мессир граф, это мой язык и право болтать им.

— Лгун! Я сделал тебя богаче королевского цирюльника!

— Ваша правда, мессир граф, но я этим не хвастаюсь, ведь было бы неразумно будить к себе зависть.

Жоффрей де Пейрак опустил лицо в тазик с розовой водой, чтобы успокоить раздраженную бритьем кожу. Из-за шрамов эта процедура у него всегда длилась долго и требовала осторожности, вот почему легкая рука Бине была как нельзя кстати. Граф сбросил халат и начал одеваться с помощью камердинера и Альфонсо.

Анжелика тем временем надела корсаж из золотой парчи и теперь стояла неподвижно, пока Маргарита крепила пластрон, настоящее произведение искусства из филигранного золота и переливающегося шелка.

Золотое кружево сверкающей пеной обрамляло обнаженные плечи, придавая коже бледное сияние и прозрачность фарфора. Мягкий румянец на щеках, выразительные брови и ресницы, вьющиеся волосы того же оттенка, что и платье, удивительно ясная глубина зеленых глаз — такой Анжелика увидела себя в зеркале: необыкновенное божество, созданное только из драгоценных материалов — золота, мрамора и изумрудов.

Вдруг Марго вскрикнула и бросилась к Флоримону, который уже тянул в рот алмаз в шесть каратов…

— Жоффрей, что из украшений мне надеть? Жемчуг выглядит чересчур скромным, бриллианты — слишком резкими.

— Изумруды, — ответил муж. — Они идут к вашим глазам. Одно только золото выглядит несколько вызывающе, да и блеск его немного тяжеловат. Ваши глаза смягчают его, даруют ему жизнь. Тут нужны золотые с изумрудами серьги и ожерелье. А вот из колец несколько может быть и с бриллиантами.

Склонившись над шкатулкой с драгоценностями, Анжелика сосредоточилась на выборе украшений. Она еще не познала пресыщения, и их изобилие неизменно приводило ее в восторг.

Когда она снова повернулась к графу де Пейраку, тот уже прикреплял шпагу к усыпанной бриллиантами перевязи.

Она долго разглядывала мужа, как вдруг по ее телу пробежала странная дрожь.

— Я думаю, что Великая Мадемуазель в чем-то права, когда утверждает, что в вашем облике есть нечто ужасное.

— Сколько бы я ни пытался, мне все равно не скрыть свое уродство, — ответил граф. — Если я начну одеваться, как придворный щеголь, я буду выглядеть жалким и смешным. Вот почему я подбираю туалеты, которые подходят к моей внешности.

Анжелика разглядывала лицо мужа. Оно принадлежало ей. Она ласкала его, она знала в нем каждую черточку. Она улыбнулась и прошептала:

— Любовь моя!

Граф был одет в черное с серебром. Под плащом из черного муара, отороченным серебряным кружевом, которое удерживали бриллиантовые застежки, виднелся короткий камзол из серебряной парчи, украшенный изысканным черным кружевом. Из тех же кружев были три ряда воланов, которые от колен ниспадали под темными бархатными рингравами. Вместо отложного воротника на графе был пышный кружевной галстук, завязанный свободным узлом и расшитый крошечными бриллиантами. Его пальцы украшали перстни с бриллиантами и один перстень с огромным рубином.

Жоффрей де Пейрак надел шляпу с белым плюмажем и спросил у Куасси-Ба, взял ли тот подарки, предназначенные для королевской невесты?

Чернокожий слуга, одетый в вишневый короткий бархатный камзол, широченные турецкие шаровары из белого атласа и белоснежный атласный тюрбан, стоял на улице у дверей, притягивая восхищенные взгляды зевак. Все показывали пальцами на его кривую саблю. В руках на подушке он держал великолепную красную сафьяновую шкатулку, обитую золотыми гвоздиками.