Канун

Въ квартирѣ была одна комната довольно большихъ размѣровъ въ три окна выходившихъ во дворъ. Въ эти часы она превращалась въ залу. На окна спускались густыя шторы, такъ что со двора не видно было, что дѣлается въ комнатѣ.

Въ этой комнатѣ стоялъ рояль и больше никакой мебели не было. Но въ такіе дни въ квартиру привозили нѣсколько дюжинъ стульевъ и разставляли ихъ рядами въ большой комнатѣ. Рояль дѣлался центральнымъ пунктомъ. Въ такіе вечера за нимъ появлялись большею частью извѣстные въ городѣ музыканты и пѣвцы, иногда скрипачъ, иногда декламаторъ. Нерѣдко здѣсь можно было видѣть какого-нибудь заѣзжаго концертанта, которому трудно было отказаться отъ приглашенія такого могущественнаго въ городѣ журналиста, какимъ былъ Максимъ Павловичъ. Въ числѣ заѣзжихъ попадались самые разнообразные: тутъ можно было видѣть и фокусника и престидижитатора и даже чревовѣщателя.

У дверей, при входѣ въ квартиру, обыкновенно стоялъ какой-нибудь студентъ, который отбиралъ отъ входящихъ писанные отъ руки билеты. Билеты эти распространялись частнымъ образомъ, раздавались по рукамъ среди знакомыхъ. Все это были люди, знавшіе цѣль вечеровъ и сочувствовавшіе ей.

Самъ Максимъ Павловичъ совершенно устранялся отъ хозяйскихъ обязанностей. Онъ не былъ хозяиномъ на время, когда длился концертъ. Онъ обязательно былъ въ числѣ публики, но съ такимъ видомъ, какъ будто онъ былъ одинъ имъ публики. Хозяйничала молодежь. Она распоряжалась, слѣдила за порядкомъ. Она же собирала деньги за билеты и отдавала ихъ цѣликомъ для цѣлей пропаганды передовыхъ идей.

Зигзаговъ, конечно, могъ принимать во всемъ этомъ болѣе дѣятельное участіе, но онъ слишкомъ хорошо зналъ, какой это могъ бы быть хорошій матеріалъ для клеветы и по этому устроилъ такъ, чтобы не имѣть никакого касательства къ денежной сторонѣ дѣла.

Но всегда эти вечера, сколько бы ихъ ни было, привлекали многочисленную публику. Маленькій залъ бывалъ биткомъ набитъ и въ немъ не хватало мѣста. Публика толпилась въ примыкавшихъ къ нему комнатахъ.

А когда кончался концертъ и большая часть публики, пришедшая дѣйствительно послушать музыку и пѣніе, а вмѣстѣ съ тѣмъ поддержать то, что считала хорошимъ, расходилась, а оставались люди болѣе близкіе къ самому дому, роли мѣнялись. Максимъ Павловичъ возвращалъ себѣ права хозяина. Въ столовой на столѣ появлялась обычная въ этомъ домѣ закуска, колбаса, ветчина, сыръ. Приносили огромный самоваръ. Какая-нибудь изъ дамъ брала на себя обязанности хозяйки и начинался маленькій пиръ, очень скромный по предлагаемымъ благамъ, но богатый искренностью и горячностью. Тутъ уже шли откровенные разговоры на острыя темы, и тутъ засиживались далеко за полночь.

Въ зимнія ночи нерѣдко веселье превозмогало и молодежь начинала танцовать. А когда наступала весна, концерты часто кончались импровизированной прогулкой за городъ, къ морю, и всѣ возвращались по домамъ при свѣтѣ рано восходившаго солнца.

Левъ Александровичъ не былъ постояннымъ посѣтителемъ этихъ вечеровъ, но все же въ прежніе годы онъ былъ на нихъ раза два. Онъ, конечно, зналъ ихъ характеръ и цѣль и очень хорошо понималъ, что посѣщеніе ихъ сопряжено съ нѣкоторымъ рискомъ, но съ одной стороны дружба къ Зигзагову заставляла его доказывать свое сочувствіе, съ другой же стороны онъ въ душѣ питалъ прогрессивные взгляды и какъ бы считалъ своимъ долгомъ подтвердить ихъ.

За то Наталья Валентиновна посѣщала вечера эти очень часто. Она отлично играла на роялѣ и охотно исполняла всѣ тѣ обязанности, отъ которыхъ отказались патентованныя артистки — аккомпанировала пѣвцамъ, импровизировала для мелодекламаторовъ, а если кто нибудь изъ обѣщанныхъ исполнителей заболѣвалъ, или просто обманывалъ, она готова была играть за всѣхъ.

Максимъ Павловичъ, выйдя отъ Льва Александровича и убѣдившись, что еще только половина седьмого и что, значитъ, времени у него достаточно, хотѣлъ было найти къ Мигурской. Но ему помѣшала его собственная впечатлительность. Онъ зналъ, что между нею и Львомъ Александровичемъ существуютъ отношенія болѣе близкія, чѣмъ дружескія, и не сомнѣвался въ томъ, что она участвовала въ рѣшеніи Льва Александровича принять предложеніе Ножанскаго. И ему казалось, что, если онъ къ ней зайдетъ теперь, то у нихъ непремѣнно произойдетъ разговоръ, который оставитъ въ обѣихъ сторонахъ непріятное впечатлѣніе.

Къ Льву Александровичу онъ питалъ доброе довѣрчивое чувство. Но это чувство было основано скорѣе на уваженіи къ его недюжиннымъ способностямъ и удивительной энергіи, и оно было холодное. Самъ Левъ Александровичъ не располагалъ къ сердечнымъ изліяніямъ и самъ былъ нерасположенъ къ нимъ.

Но къ Натальѣ Валентиновнѣ Зигзаговъ относился гораздо теплѣе. Въ трудныя минуты жизни передъ нею ему случалось изливать свои глубоко затаенныя жалобы, и всякая размолвка съ нею была-бы ему тяжела. Поэтому онъ удержался и не поѣхалъ къ ней.

Конечно, она сегодня не будетъ на вечеринкѣ; онъ былъ совершенно увѣренъ въ этомъ. И его удивило то обстоятельство, что, пріѣхавъ домой, онъ не нашелъ никакой записки отъ нея. Обыкновенно, когда она не могла пріѣхать, она извѣщала его.

И вотъ, когда уже публика собралась и у рояля появился какой-то музыкантъ и началось исполненіе, въ квартиру Зигзагова явилась Наталья Валентиновна. Она отыскала Максима Павловича, сидѣвшаго въ публикѣ и сѣла рядомъ съ нимъ.

— Голубушка, вы пріѣхали! тихонько сказалъ Максимъ Павловичъ:- а я думалъ, вы сегодня не будете. Ну, давайте же, пожертвуемъ музыкой и проберемся въ гостинную, — мнѣ хочется поболтать съ вами.

Они дождались конца номера и во время апплодисментовъ вышли изъ зала. Въ гостинной было пусто. Они сѣли рядомъ на диванчикѣ.

— Милая Наталъя Валентиновна, я долженъ признаться: сегодня проѣзжалъ мимо вашей квартиры и не заѣхалъ, и при томъ сознательно и обдуманно не заѣхалъ, — сказалъ Максимъ Павловичъ.

— Что же это значитъ? спросила Мигурская.

— Былъ разстроенъ. Передъ этимъ посѣтилъ Льва Александровича и высказалъ ему горькія слова по поводу его согласія на предложеніе Ножанскаго.

— Горькія? Почему же горькія?

— Потому что сладкихъ у меня нѣтъ… Но, послушайте, вы близкій ему человѣкъ и я не хочу огорчать васъ.

— Нѣтъ, пожалуйста, огорчите, Максимъ Павловичъ, я намѣрена споритъ съ вами.

— Споритъ намъ по этому поводу трудно… Вы его любите, а, значитъ, смотрите сквозь призму. Вы не можете видѣть ясно.

— Я знаю, о чемъ вы говорите, Максимъ Павловичъ. Вы, конечно, пророчили ему неудачи. Я, напротивъ, вѣрю, что онъ способенъ двигать горами. Левъ Александровичъ большой человѣкъ. Но не въ этомъ дѣло.

— Да, не въ этомъ дѣло, дорогая Наталья Валентиновна, — именно не въ этомъ дѣло.

— Я объ этомъ очень много думала, Максимъ Павловичъ, вѣдь я знала объ этомъ, вѣроятно, нѣсколько раньше, чѣмъ вы. Это, я надѣюсь, вы простите Льву Александровичу. Я думала объ опасностяхъ, которыя бы могла встрѣтить тамъ его твердая воля и, я признаюсь, боялась именно того, чего и вы, кажется, боитесь: какъ бы онъ не уступилъ, незамѣтно не объединился, не слился…

— Вотъ, вотъ, есть такое хорошее слово, только оно не русское: ассимилировался. Довольно подлое слово, я вамъ скажу. Оно означаетъ такой мягкій, незамѣтный процессъ…

— Да, да, я этого тоже боялась; но знаете, чѣмъ онъ опровергъ меня? Можетъ быть, я сужу здѣсь, какъ женщина… Я должна вамъ это сказать, потому что страшно дорожу вашей дружбой и для себя и для него. Онъ предложилъ мнѣ ѣхать съ нимъ. И, когда я поставила ему на видъ, что въ томъ кругу такія отношенія, какія могутъ быть между нами, при условіи, что мнѣ нельзя даже думать о разводѣ съ моимъ мужемъ, — что эти отношенія вызовутъ противъ него бурю враждебныхъ дѣйствій, онъ сказалъ, онъ удивительно сказалъ: я желаю быть самостоятельнымъ отъ головы до ногъ и не считаться ни съ какими требованіями… Онъ меня просто поразилъ своей твердостью, и я увидѣла, что этотъ человѣкъ не способенъ ничего уступить. Я увѣровала въ то, что, если онъ встрѣтитъ непреоборимое препятствіе, онъ просто уйдетъ, и мы опять будемъ съ вами здѣсь, въ этомъ нашемъ миломъ городѣ, гдѣ такъ много солнца и чудно расцвѣтаютъ акаціи, проводить длинные вечера.

— Вы ѣдете съ нимъ?

— Да, я согласилась. Я убѣдилась, что это нужно ему. А вы, Максимъ Павловичъ, я понимаю ваше сомнѣніе… Но ради нашей дружбы, она такая чудная! не покидайте его.

— Такъ вы ѣдете… Вотъ какъ, вотъ какъ!.. — дружески говорилъ Зигзаговъ:- не знаю почему, а мнѣ отъ всего этого грустно.

— А я хочу, чтобъ вамъ было отъ всего этого весело.

— Вы мнѣ приказываете?

— Если бы имѣла власть, приказала бы.

— Вы имѣете власть. Вѣдь я влюбленъ въ васъ, поймите меня, какъ слѣдуетъ, я влюбленъ въ вашу душу и въ вашъ изящный тонкій умъ. Вы можете приказывать.

— Ну, такъ я приказываю, — дружески улыбаясь, сказала Наталія Валентиновна, — приказываю, чтобы вамъ отъ этого было весело, чтобы вы оказывали поддержку Льву Александровичу, чтобы онъ уѣхалъ отсюда, чувствуя, что оставляетъ здѣсь истинныхъ друзей, и если ему будетъ неудача, чтобы онъ могъ почувствовать, что тутъ остается все по старому и онъ, вернувшись, найдетъ все такимъ же, какъ было прежде. Согласны?

— Да, вѣдь, приказываютъ…

— Вотъ и хорошо.

— Хорошо, очень хорошо, — говорилъ Зигзаговъ, цѣлуя ея руки, — пріятно ради милаго друга даже итти противъ себя… Значитъ, мы будемъ торжественно провожать васъ обоихъ?

— Нѣтъ, мы поѣдемъ не вмѣстѣ, - онъ на-дняхъ, а я недѣли черезъ двѣ, когда онъ тамъ устроится.

— Ну, такъ его одного будемъ провожать съ музыкой и съ радостными кликами.

Наталья Валентиновна укоризненно покачала головой.

— А вы все-таки иронизируете, мой другъ.

— Милый другъ, за это не казните меня. Иронія — моя стихія. Безъ нея я былъ бы глупъ, бездаренъ и ничтоженъ. Если бы я когда-нибудь полюбилъ женщину и объяснялся бы передъ нею въ чувствахъ или дѣлалъ бы ей предложеніе, то это объясненіе было бы шедевромъ ироніи… Ну, васъ сегодня не будутъ просить играть. Вы уже не отъ міра сего…

— О, нѣтъ, если нужно, еслибъ кто-нибудь не пріѣхалъ… Я, вѣдь, всегда «на затычку» играю.

И въ самомъ дѣлѣ въ это время на порогѣ двери, которая вела изъ концертныхъ комнатъ, появился студентъ съ растеряннымъ лицомъ и озабоченными глазами. Увидѣвъ Зигзагова съ Натальей Валентиновной, онъ стремительно подбѣжалъ къ нимъ.

— Ахъ, Наталья Валентиновна, я васъ-то и искалъ! — торопливо заговорилъ онъ, потрясая ея руку. — Представьте, къ первому отдѣленію двое не пріѣхали… Какая досада… Такъ неловко передъ публикой. Можетъ быть, вы…

— За двоихъ? — смѣясь спросила. Наталья Валентиновна.

— Нѣтъ, конечно… Но просто сыграйте что-нибудь. Публика васъ любитъ.

— Пожалуй, съ удовольствіемъ…

— Такъ можно объявить?

— Объявите. Это сейчасъ?..

— Да… уже кончается номеръ.

— Отлично. Мы съ вами еще поболтаемъ, Максимъ Павловичъ. Я останусь на колбасу! — сказала она, поднявшись и снимая перчатки.

— Но я пойду слушать васъ… Вѣдь, это будетъ ваша лебединая пѣсня, — сказалъ Зигзаговъ.

И они отправились въ залъ. Студентъ побѣжалъ впередъ. Когда они вошли въ большую комнату, наполненную публикой, студентъ уже былъ около рояля и, сдѣлавъ знакъ молчанія, громко сообщалъ, что двое изъ поставленныхъ въ программѣ исполнителей не пріѣхали, и что вмѣсто нихъ любезно согласилась сыграть на роялѣ Наталья Валентиновна Мигурская.

Постоянные посѣтители этихъ вечеровъ дѣйствительно любили слушать Наталью Валентиновну. Игра ея была совсѣмъ особенная — безъ какой-либо вычурной аффектаціи, но чистая, музыкальная, мягкая и какая-то задушевная. Въ большомъ настоящемъ концертѣ она, конечно, была бы немыслима, но здѣсь производила глубокое впечатлѣніе.

И сообщеніе студента было встрѣчено дружными апплодисментами. Апплодисменты эти смѣшались съ новыми, привѣтствовавшими уже Мигурскую, которая прошла черезъ залъ прямо къ роялю. Она сѣла и начала играть.

Концертъ уже приближался къ концу. Зигзаговъ вышелъ изъ залы и хотѣлъ пройти въ библіотеку. Многіе, не попавшіе въ залъ, толпились у двери, вытянувъ впередъ шеи и слушая. Онъ медленно проталкивался и вдругъ лицомъ къ лицу встрѣтился съ Львомъ Александровичемъ.

— Батюшка мой! что же вы здѣсь стоите и не войдете въ залъ? — промолвилъ Зигзаговъ:- давно?

— Минутъ десять. Трудно протискаться…

— Такъ пойдемте сюда, въ библіотеку. Тамъ воздухъ есть.

Онъ взялъ его подъ руку и вывелъ изъ стѣснившейся группы. — Или вамъ интересно послушать?

— О, нѣтъ, я, вѣдь, не надолго. Я только хотѣлъ, чтобы вы меня видѣли.

Они вошли въ библіотеку и усѣлись тамъ.

— Да, чтобъ вы меня видѣли, милый Максимъ Павловичъ, — говорилъ Левъ Александровичъ, — и повѣрили, что я все-таки немножко способенъ твердо стоять на своемъ… Вѣдь я уже въ сущности на оффиціальномъ посту, я оффиціальное лицо. Ваши эти концерты — одно изъ такихъ явленій, за которыя ссылаютъ въ мѣста не столь отдаленныя — и вотъ я здѣсь, у васъ… А, вѣдь, враги у меня есть и тутъ, въ нашемъ городѣ, а, можетъ быть, и въ вашей квартирѣ… Враги рождаются для человѣка вмѣстѣ съ удачей его. Завтра, можетъ быть, полетитъ вѣсть въ Петербургъ и тамъ узнаютъ объ этомъ раньше, чѣмъ я пріѣду и предстану. Но я, какъ видите, ко всему готовъ, на все у меня есть одно отраженіе, только одно: я есмь я, я таковъ. Угодно вамъ пользоваться моими услугами, — такого, каковъ я есть, я готовъ служить, не угодно, я ухожу. Я не могу отдать вамъ въ услуженіе одну мою ногу, чтобы она шла для васъ назадъ, тогда какъ другая идетъ впередъ. Мои ноги привыкли итти рядомъ и обѣ впередъ.

— Милый мой, Левъ Александровичъ! — улыбаясь сказалъ Зигзаговъ, — вы на пути къ чуду. Мы увидимъ чудо-человѣка, coxpaнившаго неприкосновенной свою личность тамъ, гдѣ начинаютъ съ того, что ее четвертуютъ… Не будемъ говорить объ этомъ, а просто будемъ ждать чуда… Чудо, вѣдь, не поддается обсужденію. Я радъ, что вы у меня. Наталья Валентиновна пріѣхала къ намъ давно, играла, была мила и очаровательна и продолжаетъ быть такой… И — не знаю, можно-ли сказать это:- мнѣ открыта тайна…

— Ну, если она вамъ ее открыла, значитъ, это законъ… Да, какъ видите, я не одинокъ. Это должно возвыситъ меня въ вашихъ глазахъ. Съ такой опорой мнѣ, кажется, нечего бояться. Если не ошибаюсь, концертъ кончился… Тамъ какое-то движеніе.

— Да, расходятся. Вы останетесь посидѣть?

— Очень немного, Максимъ Павловичъ. Я сегодня усталъ. Вѣдь приходится сдавать дѣло. Я послѣ обѣда поѣхалъ въ управленіе и тамъ работалъ до сихъ поръ. Прямо оттуда къ вамъ. А завтра съ восьми часовъ уже…

— А вотъ и опора! — сказалъ Зигзаговъ, взглянувъ на дверь, въ которую вошла Наталья Валентиновна. — Приказаніе исполняется въ точности. Да видите, и директоръ департамента ведетъ себя героемъ. Ѣдетъ въ Петербургъ прямо въ готовностью отправиться въ мѣста, не столь отдаленныя.

— Вы съ нами останетесь сегодня, Левъ Александровичъ? — спросила Наталья Валентиновна, и прибавила съ улыбкой:- сегодня у Максима Павловича удивительно вкусная колбаса, я шла мимо и попробовала.

— Вотъ на столько и останусь, чтобъ попробовать колбасы и выпить стаканъ чаю.

— Собственноручно налью вамъ чаю, — сказалъ Зигзаговъ, — и запишу это въ своемъ дневникѣ и, кромѣ того, выбью на мраморной доскѣ и повѣшу ее на стѣнкѣ столовой: такого-то числа въ семъ мѣстѣ Зигзаговъ собственноручно налилъ чаю герою…

— Кажется, это выходитъ изъ границъ приказанія! — грозя ему пальцемъ, сказала Наталья Валентиновна.

— Одна капелька ироніи… Но, вѣдь, условлено, что она мнѣ прощается.

Квартира очень скоро освободилась отъ чисто концертной публики. Осталось десятка три людей, хорошо между собой знакомыхъ.

Когда всѣ оставшіеся собрались въ столовой и усѣлись вокругъ стола съ самоваромъ и закусками, оказалось, что здѣсь былъ и Корещенскій, котораго во время концерта никто не видалъ. Онъ сидѣлъ гдѣ-то въ залѣ среди публики и добросовѣстно слушалъ концертъ.

Теперь онъ сидѣлъ рядомъ съ Львомъ Александровичемъ и, въ то время, какъ за столомъ раздавался громкій оживленный говоръ, Левъ Александровичъ наклонился къ нему и сказалъ:

— Я страшно дорожу временемъ, а съ вами мнѣ надобно переговорить очень серьезно. Отсюда я уѣду черезъ четверть часа. Не поѣдемъ-ли вмѣстѣ ко мнѣ?

Корещенскій сперва посмотрѣлъ на него съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ, а потомъ кивнулъ головой въ знакъ согласія.

А когда они кончили этотъ короткій разговоръ, Левъ Александровичъ замѣтилъ, что всѣ вдругъ замолкли. Онъ поднялъ голову и увидѣлъ Зигзагова, стоявшаго на своемъ мѣстѣ въ позѣ оратора.

— Господа, — сказалъ Зигзаговъ. — У насъ на столѣ нѣтъ торжественнаго вина, нѣтъ даже никакого вина, а только пиво и чай, но это все равно. Когда въ обществѣ есть человѣкъ, за котораго хочется пить, то можно пить и простую воду. Господа, среди насъ Левъ Александровичъ. Если бы я умѣлъ гадать на картахъ или на кофейной гущѣ, то, вѣроятно, карты и гуща сказали-бы мнѣ, что онъ среди насъ послѣдній разъ, онъ уходитъ въ тѣ мѣста, откуда, какъ говорилъ Гамлетъ — сынъ, никто никогда еще къ намъ не возвращался. Но замѣтьте это, господа, послѣдній разъ онъ здѣсь съ нами лишь въ томъ случаѣ, если онъ побѣдить. Если же онъ потерпитъ пораженіе, тогда будетъ онъ опять съ нами! Мы всѣ такъ сказать, хронически терпящіе пораженіе. Мы, если разсматривать насъ, какъ малую крупицу Россіи, неразрывно соединенную съ нею, — мы подобны борцу, которому сильнѣйшій врагъ вонзилъ ножъ въ спину и лежитъ онъ, ослабленный отъ раны и потери крови, и только иногда сладостно бредитъ и ждетъ цѣлителя, который придетъ, вынетъ ножъ изъ его тѣла и залѣчитъ рану… Я хотѣлъ-бы, чтобы такимъ цѣлителемъ былъ именно Левъ Александровичъ, и за это пью — мысленно пью шампанское, а реально чай.

Тогда поднялся и Левъ Александровичъ и сказалъ:- Благодарю моего друга Максима Павловича за его надежду, на меня возлагаемую. Но ничего не скажу ни въ подтвержденіе, и ни въ опроверженіе. Не хочу хвалиться, идучи въ бой. Лучше похвалюсь, вернувшись съ боя. Тогда это будетъ виднѣе.

Это имѣло успѣхъ. Все вышло мило, и Левъ Александровичъ, вкусивъ колбасы и чаю, поднялся и началъ прощаться.

— Я съ вами! — сказалъ Корещенскій и тоже поднялся.

Это вызвало общій протестъ. Но Корещенскій былъ твердъ. Онъ сослался на статистику, которая, въ самомъ дѣлѣ, заставляла его завтра вставать въ шесть часовъ утра и ѣхать въ одинъ изъ уѣздовъ. Ихъ отпустили и они ушли вмѣстѣ.

Экипажъ Льва Александровича стоялъ у подъѣзда. Они сѣли и поѣхали къ нему. Было уже около часу ночи, когда они поднялись по лѣстницѣ въ квартиру. Ихъ встрѣтила Елизавета Александровна съ сонными глазами.

Обыкновенно въ это время она уже спала, но теперь отсутствіе Льва Александровича ее тревожило. Настроенная торжественно, она теперь ко всему относилась какъ-то исключительно, и, когда она увидѣла, что съ ея братомъ въ часъ ночи пріѣхалъ Корещенскій, этотъ волосатый человѣкъ съ грубоватыми манерами, человѣкъ, который, какъ и Зигзаговъ, принадлежалъ къ кругу, не пользовавшемуся ея довѣріемъ, глаза ея расширились и выраженіе сонливости покинуло ихъ.

— Элизъ, распорядись, чтобы намъ дали чаю или… вы, кажется, пьете черный кофе? — обратился онъ къ Корещенскому, — ну, такъ мнѣ чаю, а Алексѣю Алексѣевичу кофе. И пусть все это держатъ горячимъ, мы сегодня засидимся.

Это послѣднее сообщеніе повергло Елизавету Александровну въ глубокое уныніе. У Льва какія-то удивительныя дѣла и сношенія съ этими людьми. Этого она въ своемъ братѣ не понимала.

Ей казалось, что въ ту минуту, когда онъ пріобщился высшихъ сферъ, онъ долженъ былъ отрясти прахъ отъ своихъ прежнихъ знакомствъ и связей. А онъ возится съ Зигзаговымъ, съ Корещенскимъ и, Богъ знаетъ еще, что тамъ выйдетъ съ Мигурской…

Ахъ, она была страшно озабочена. Но пришлось исполнитъ желаніе брата и этимъ ограничиться.

Левъ Александровичъ и Корещенскій ушли въ кабинетъ и черезъ четверть часа туда имъ были посланы чай и кофе.

Много часовъ длилась бесѣда и, если бы въ это время ихъ могъ видѣть, хотя бы даже и не слышать ни одного слова, посторонній наблюдатель, онъ былъ бы свидѣтелемъ того рѣдкаго явленія, что Левъ Александровичъ Балтовъ проявилъ увлеченіе и горячность.

Онъ началъ, спокойно сидя въ креслѣ, въ то время, какъ Корещенскій помѣстился на широкомъ мягкомъ диванѣ, забравшись въ самую глубину его и поджавъ подъ себя одну ногу.

Корещенскій слушалъ и какъ будто не понималъ. Лицо его выражало сперва недоумѣніе, потомъ изумленіе, а затѣмъ, наконецъ, его волосатая голова рѣшительно и энергично закачала въ отрицательномъ направленіи и слышались слова:

— Нѣтъ, нѣтъ, невозможно, немыслимо…

Тогда выдержка и спокойствіе въ лицѣ и въ словахъ Льва Александровича какъ будто исчезли. Голосъ его дрогнулъ, руки стали чаще подыматься и, описывая въ воздухѣ различныя линіи, старались помочь словамъ въ убѣдительности.