Проигранное пари

Молча и сосредоточенно Марк принялся натягивать плавки.

— Быстро она тебя в свою веру обратила, — заключил Вова.

Ответом ему была удаляющаяся в «прекрасное далёко» не менее прекрасная спина приятеля. Впрочем, вид Марковой спины здорово портил шрам на правой лопатке. Самодовольная уверенность Милы мгновенно сменилась отчаянием:

— Куда? Вернись!

Но ее призыв пропал втуне.

— Он уходит! Куда он идет? — горячо зашептала Мила.

— Если ты будешь изображать, что он для тебя — только круто навороченная масса протеина и не более, можешь искать его в Турции, — сказала Анна.

— Так оно и есть, мозгов и чувств у него не много, — Мила никак не могла побороть досаду. Сообразив, что сказала непотребное, метнула настороженный взгляд на Володю: «Не выдашь?» Тот заткнул уши наушниками плеера: «Больно нужно!» Его сильно утомляли ежедневные стенания Милы на тему «любит — не любит».

— Нет, не так, — вступилась за Марка Галя, — он умный, лучше всех в конторе кроссворды отгадывает.

Галя и Марк относились к техперсоналу Банка. А, как известно, служащие нижнего звена склонны к кастовой солидарности.

— Это у них профессиональное, — отмахнулась Мила, — где ты видела охранника без кроссворда? Надо же показать, что у него два полушария не только на заднице!

— Милая, ты сама-то понимаешь, чего хочешь от него? При людях выставляешь его кретином. А наедине обильно поливаешь слезами, от макушки до резиновых носков, с мольбами не бросать тебя. Кто ж выдержит такие температурные колебания? — даже непроницаемые очки не могли скрыть недоумения Анны.

— Нет, Марк мужик качественный, — со знанием дела заявила Галя.

— И он знает, что высоко котируется, — подхватила Анна. — Поэтому ему интереснее млеть под охами и вздохами здешних барышень, чем терпеть твои перманентные истерики.

— Точно. Они во-от такими глазами на него смотрят, — поддакнула Галя и показала, какими именно глазами: поднесла к лицу ладони с растопыренными пальцами. — Если бы его разыскивала милиция, то в пункте «Особые приметы» значилось бы: «Очень красив».

— И только. Больше примечательного в нем ничего нет, — продолжала ворчать Мила. Потом подумала и добавила: — Если, конечно, не считать шрама на спине.

— Шрам-то хоть не трогай! — терпение покинуло Анну.

Подруги и дальше продолжали бы шпиговать Милу советами, наставлениями, укорами и увещеваниями, но со стороны пляжного павильона показался Марк. Его руки были заняты «дровами», так отдыхающие называли дощатые шезлонги, серые от воздействия солнца, морской воды и расслабленных тел. Неожиданно для компании Марк направил свои стопы к девушке в шляпе. Голенькие на пляже переглянулись и закачали головами. Кто одобрительно, кто удивленно.

После ухода записного пляжного красавца Наташа принялась устранять внутренний кавардак. В душе — смятение. Буквально: увидела, испугалась, метнулась в сторону. Потому что страсть — это страх. Очень ей не хотелось быть еще раз соблазненной и еще раз брошенной. Ну, соблазненной — еще ладно. Но вот брошенной — нет. Не хотелось назад, под серую плиту. А потом душа неожиданно взмыла вверх. От синего взгляда пришельца. Наташа честна перед собой. Да-да, она обрадовалась его вниманию, пусть даже не совсем галантному. Больше того, в ней зародилась надежда. Иначе не взволновалась бы от его мужской близости. Взлететь хотела, да за камень задела. Лежит теперь, синяки рассматривает. Один, второй, третий. Досада? Обида? Разочарование? Нет. Все не то. Потеря неприобретенного. Судьба помахала конфеткой перед носом и спрятала ее за спину. А она, дурочка-Снегурочка, поверила. Надо было засмеяться вместе с ним. Превратить все в шутку. И, как говорят французы, «бон шанс».

Наташа вздохнула и принялась складывать из камушков какие-то фигурки. Как у большинства рефлектирующих людей, мысль, описав круг, поднялась по спирали. И на другом уровне Наташа разглядела себя. Что с ней произошло? В кого она превратила себя? В Наталью-затворницу. После бабушкиного выздоровления делом ее жизни стало самоустранение из реальности. Она затеряла себя, загнала в угол. Нет, нет. Все не так. Опасаться людей — значит ждать от них плохого, думать дурно о них. Это — гордыня, грех. Добровольное одиночество было ей необходимо для работы над ошибками. Надо было остановиться, одуматься. Теперь оно, выполнив задачу, исчерпало себя. Теперь надо к людям. С любовью к ближним и дальним. Камушки в мозаике сложились в незатейливую картинку. Угадывалась ромашка. Ромашка — полезный цветок.

Наташа вдруг ощутила, что между ней и солнцем возникла преграда — спине стало прохладно. Она порывисто села. Марк положил перед ней шезлонги и сам опустился на колени.

— Я знаю, что обидел тебя. Прости меня, пожалуйста. И не считай подлецом.

Когда человек говорит о себе, он кладет руку на грудь. Не на лоб, не на коленку, а именно на грудь. Потому что именно там и находится его «Я». Там живет душа. Когда человек умирает и душа переселяется на небо, его руки складывают крест-накрест. Дом пуст и заколочен. Сейчас, произнося слова многоразового использования, он держал руку на груди.

Отвлеченная от мыслей, Наташа рассеянно моргала, как спросонья. Второй акт не предполагался. Роли не распределены. А экспромты у нее всегда выходили неважные. Поэтому она поспешно спряталась под шляпу.

— Это не так, — продолжал Марк. — Человек таков, каким хотят его видеть.

Пляж безмолвно взирал на коленопреклоненного красавца. Ждал. Наташа осторожно выглянула из-под своего черешневого сада:

— Тогда будьте собой.

Ей хотелось, чтобы он поскорее вышел из своего пике. Неуютно, когда на тебя с нескрываемым любопытством взирают окружающие.

— Если вспомню.

— Постарайтесь.

— Изо всех сил.

— Я помогу вам, — пообещала Наташа и качнула полями шляпки.

— Мне будет легче, если ты будешь обращаться ко мне не так официально. Скажи мне «ты».

Наташа склонила голову к плечу.

— Кто ты? Какой ты?

— Какой? Разный. Не знаю, что тебе ответить. Мне не часто приходится говорить о себе.

«А если случается, то отвечаю на один и тот же вопрос — „У тебя было много женщин?“ Возможны варианты, но суть одна», — эти наблюдения Марк оставил при себе.

Наташа переместилась на принесенный им шезлонг.

— У тебя тяжелая работа?

— Была и такая.

«Да, девочка, нелегкое дело — людей убивать. И самому врастать от страха в землю». При мыслях о войне взгляд Марка стал дымчатым. Он не любил о ней ни вспоминать, ни тем более говорить. От войны у него остались шрам под правой лопаткой («ампутированное крыло», — как сказала позже Наташа) и волосы с проседью. Вот откуда такой редкий серебристый цвет. Никакой он не пепельный блондин. Он седой через волос. И Наташе уже не хотелось клониться к его плечу, хотелось самой обнимать, успокаивать, дышать в макушку.

Марк заметил, как девочка канула в жалость. Еще немного — и потянет за собой. Но самоутверждаться в женских глазах за счет сочувствия — не его кредо. Он извлек на свет самую свою оптимистическую улыбку и сказал:

— Теперь отдыхаю после тяжких трудов.

— Ты здесь с коллегами? — догадалась Наташа.

— Да, мы все из одного бизнес-хауса.

И Марк заочно познакомил Наташу со своими друзьями. Та, высокая, Галя — личный секретарь Шефа. Для Шефа она — секретарь, а что до «личного», то эта Галина ипостась достается Вове, плотному, капитально подкоптившемуся на юге парню. Он занимает ответственный пост. Как и строгая Анна. А Мила — ее заместитель, но тоже метит в начальство. Несмотря на разницу в зарплате, все они по жизни вместе.

Наташе очень хотелось узнать про Милу: жена или как? Но промолчала. Поправляя лепестки мозаичной ромашки, проговорила:

— Признаться, я думала, что ты модель или… как это в мужском роде — манекен?

— Манекен? Что ж, очень похоже.

Усмехнувшись, Марк вспомнил, как ему на работе часы приходится проводить в позе фараона.

— Я представляла тебя в потертых джинсах, замшевой куртке с бахромой на рукавах, с сигарой. Ты был бы очень хорош в таком наряде.

— А также без него, — подытожил Марк.

— Я этого не говорила.

— Тебе бы такое и в голову не пришло. Так говорят другие. Многим кажется, что я зарабатываю на жизнь внешностью. Пользуюсь ею… Как тебе помягче сказать… — он задумался, подыскивая слово. — Принимают меня за мужчину по вызову, или жиголо. Ну, в общем, что-то в этом роде. А хочешь, я расскажу о тебе? — Марк сменил тему. — Ты — учительница музыки. Учишь детей играть на скрипке. Они любят тебя. По выходным вы выступаете в городском парке. Ты играешь, а зрители смотрят на твой профиль. Знаешь, у тебя необыкновенный профиль! Как на луидоре.

Надо же! Профиль с луидора. А Саша говорил о ее внешности так: «Немоднявая наличность». То есть немодная наружность. На самом деле Наташа похожа на девушку с палехской миниатюры. Узкое лицо. Гибкая шея. Высокий лоб, высокие брови. Огромные светло-карие глаза с поволокой и взглядом — в самую душу. Тело не изглодано диетами. Она субтильна по природе.

Наташа сняла шляпу. «Тебе нравится мой профиль? Смотри, пожалуйста». Солнце добросовестно вырабатывало энергию. И нос у нее загорит и назавтра станет розовым, а послезавтра облупится. Неважно. Главное сейчас — это солнце справа. Теплое, доброе, ласковое.

— Никакой скрипки и никакой сцены в моей жизни не имеется. Я работаю в Ботаническом саду. В рабочий сезон ухаживаю за двенадцатью сортовыми яблонями. А зимой составляю букеты из сухих цветов. Раньше они назывались красивым словом «иммортели».

Наташа обожала свою работу, но в этот момент была готова променять и яблоки, и сухие цветы на сцену, скрипку и десяток случайных зрителей. Она видела себя одухотворенной, прижимающейся щекой к великой музыке.

— Разочарован?

— Напротив. Просто трудно представить тебя с лопатой и секатором. Натруженные руки ребенка, — улыбнулся он и накрыл своей широкой дланью, оказавшейся на удивление легкой и деликатной, ее тонкую, прозрачную до косточек руку.

— Глядите, у меня кожа уже на пятьдесят процентов из французского крема, — негодовала Мила. — Я раздеваюсь догола и сверкаю телесами у него под носом весь отпуск, а он и бровью не ведет. Не говоря уж об остальном. А эта, — Мила ткнула пальцем в Наташину сторону, — только шляпку сняла — и вот-те нате, он жмется к ней.

— Да, Милка, отпуск не в кайф получился. Ты писала меньше, чем плакала.

Мила скривилась. Она терпеть не могла, когда ее называли «Милкой». Тем более Галя. А та продолжала:

— Зачем он два шезлонга принес? Им и на одном было бы не тесно.

Чувствовалось, что Галя далека от желания забросать Марка камнями.

— Заткнись! Мне и так тошно, — огрызнулась Мила.

— Не ной. Для серьезных опасений повода нет, — успокоила ее Анна. — Он вернется. Не сейчас, так завтра утром.

И в подтверждение ее слов Марк поднялся и направился к подружкам. С преувеличенно независимым видом Мила принялась облагораживаться кремом.

— О! То, что мне нужно, — обрадовался Марк, забрал у нее тюбик, развернулся… и снова ушел к Наташе.

Мила посмотрела на колпачок от тюбика, оставшийся в руке, с силой швырнула его под ноги и зашагала к воде.

— Куда это она? Уж не топиться ли? — то ли в шутку, то ли всерьез встревожилась Галя.

— Пополнять запасы соленой воды, — ответила Анна и легла, подставив лицо солнцу.

Умащивание женского тела кремом для Марка — дело не новое. Сколько квадратных метров спин покрыл он килограммами снадобий для загара и от загара! Эта спинка узкая, с подробностями: позвоночки, ребрышки. Тонкую шейку не видно под густой косой. Внимательно, словно четки, Марк перебирал тугие сплетения русых волос. Наташа улыбнулась украдкой. Он гладил ее плечи медленно, вдумчиво. Так ваятель прикасается к своему творению, не веря, что это — дело его рук.

— Повернись ко мне, — попросил Марк.

Они сидели друг перед другом, и Марк легко притрагивался к доверчивому лицу. Лоб, подбородок, правая щека, левая щека. «Словно перекрестил», — подумала Наташа.

— Чума!.. — восторженно протянула Галя. — Сейчас что-то будет, — и она удобнее устроилась на своем посту наблюдения.

— Ничего не будет, — не оборачиваясь, сказала Анна.

— Почему?

— Снегурочка не сможет подойти к огню слишком близко. Растаять побоится.

— Э-эх! — вырвалось у Гали с досады. Ее уставшая от праздности душа жаждала зрелища.

— Спасибо, — проговорила Наташа.

— На здоровье, — пожелал Марк и вздохнул: — Жаль, что мне завтра уезжать. Мы бы могли познакомиться поближе.

В его тоне не было и намека на обольщение. Но все же Наташа не преминула уточнить:

— Для чего?

— Да хотя бы для того, чтобы имя твое узнать.

— Для этого не надо ждать завтра. Меня зовут Наталией. Обычное имя.

— Старинное. Мне с именем повезло меньше. Уж не знаю, по каким соображениям, родители нарекли меня Марксом.

— Ты — Маркс?!

Кинозвездная внешность никак не вязалась с идейным именем.

— То-то и оно. Благо, об этом знают немногие. Я не всем паспорт показываю.

— Знаешь, однажды на ярмарке самоцветов я увидела негра, торгующего малахитом. Выглядело очень экзотично. Ты со своим именем сочетаешься примерно так же.

— Будем считать знакомство состоявшимся. За это стоит выпить. Поскольку в настоящий момент достойной жидкости нет, то мероприятие откладывается до вечера. А сейчас отрабатываем дневную программу. Идем купаться!

Марк легко подхватывает Наташу на руки и несет к морю. Он бережно прижимает ее к себе. Его лицо настолько близко, что Наташа чувствует его дыхание на своей шее. Голова кружится и сознание меркнет. «Кажется, у меня солнечный удар…» Ее взгляд останавливается на собственной руке, которая покоится на загорелом плече. Чтобы увидеть такую картину, стоило пережить и дурацкую (теперь уже дурацкую) драму с Сашей, и поваляться неделями, уткнувшись носом в ковер, и преодолеть две тысячи километров в одуряюще душном вагоне на второй полке. Мама, бабушка, простите! Я очень люблю вас и мне с вами хорошо. Но мне не хватало этих рук. Не знаю, как жила я без их силы? И как я буду жить без них? Вот плечи. Они — моя земля обетованная. Вот глаза — они небо святого града.

Наташа будто парит над землей. Марк осторожно и медленно ступает по пляжной гальке.

— Я боюсь холода, — сказала ему Наташа, когда ее пятки лизнуло море.