Тайны политических убийств

Друзья актера винили во всем алкоголь. Бут неумеренно пил «с горя» после того, как пришло известие о капитуляции 9 апреля армии Ли. Правительственная версия оказалась противоречивой. С одной стороны, власти стремились доказать, что Бут действовал по прямому указанию Джефферсона Девиса и других руководителей Конфедерации. Однако тогда возникал неудобный для властей вопрос: каким образом северная секретная служба, военное министерство проморгали столь широко проводившуюся подготовку? Возникла вторая, резервная, версия — нельзя, мол, было предусмотреть заранее действия человека, находившегося едва ли не в состоянии белой горячки.

Имеются свидетельства, что Бут не раз заговаривал в предшествовавшие месяцы об убийстве Линкольна. Актер, возможно, далее поручил Л. Пейну подкараулить президента, когда он выйдет на прогулку, и попытаться убить его тут же, у ворот Белого дома.

11 апреля, когда официально отмечалась победа армии Гранта над войсками Ли, восторженная толпа подошла к Белому дому. В речи, обращенной к собравшимся, Линкольн говорил о том, что после окончания войны негры должны получить право голоса. Бут и Пейн, стоявшие в толпе, пришли в ярость, услышав слова президента. Актер предложил своему подручному тут же застрелить из револьвера Линкольна. Пейн отказался — шансы на удачу были невелики. Уходя, Бут злобно прорычал: «Это последняя речь, которую он произносит!»

В течение всего дня 14 апреля актер, по всей видимости, бесцельно шатался по Вашингтону — потом многие люди подробно расскажут о встрече с Бутом за несколько часов до убийства. Позднее следствие установит передвижения Бута, включая и тайное посещение им театра Форда, — актер успел тщательно осмотреть правительственную ложу, просверлить дырку в двери; замок в ней не действовал. Он заранее отогнул деревянную планку для того, чтобы задвинуть ее в ручку второй двери, ведущей в коридор. Через него надо было пройти, чтобы попасть в правительственную ложу. Теперь Бут мог рассчитывать, что никого не будет в коридоре, когда, всматриваясь через просверленную дырку, он станет дожидаться удобного мгновенья. Следствие установило действия Бута час за часом. Правда, в цепи показаний свидетелей есть и лакуны: Бут исчезает из поля зрения всех примерно на два часа. Вероятно, это были самые важные часы — может быть, Бут давал последние инструкции Пейну — об убийстве Сьюарда, и Этцеродту — о покушении на вице-президента Джонсона.

Впрочем, получил ли Этцеродт такое указание и было ли у Бута вообще намерение угрожать жизни Эндрю Джонсона? В 3.30 дня Бут совершил свой самый необъяснимый поступок за весь день. Он явился в отель Кирквуд и спросил у портье, дома ли мистер Этцеродт. «Нет, его нет дома». Бут как будто собирался уйти, но вернулся и спросил, дома ли вице-президент Джонсон. Получив ответ, что Джонсон отсутствует, Бут попросил бумагу и набросал несколько слов: «Не желаю Вас тревожить. Дома ли вы?» Оставив также записку Этцеродту, Бут быстро покинул отель.

Что скрывалось за этим таинственным письмом Эндрю Джонсону? Одни считали, что Бут предполагал сам убить вице-президента. Но убийство Джонсона раскрыло бы весь заговор и помешало осуществить покушение на Линкольна. Другие были склонны думать, что Бут собирался обследовать место намечаемого убийства Джонсона, чтобы дать инструкции Этцеродту. Это опять-таки сомнительное объяснение: осмотреть место, не возбуждая подозрений, мог легко сам Этцеродт, поселившийся в отеле. Может быть, говорят третьи, Бут решил поручить убийство Джонсона не Этцеродту, а какому-либо другому лицу и поэтому решил сам оглядеть сцену задуманного покушения. Эта гипотеза, не подтвержденная никакими данными, малоубедительна. Высказывалось предположение, что смысл записки Бута — в надежде получить вежливый ответ, что, мол, Джонсон будет готов принять Бута. Подобная записка от вице-президента, найденная у убийцы Линкольна, несомненно, должна была вызвать сильнейшие подозрения против Джонсона, побудить его подать в отставку, увеличить смятение и хаос в правительственных верхах. Такой ход — вполне в духе заговоров во многих театральных трагедиях, хорошо знакомых Буту. Но тогда зачем Бут планировал убийство Джонсона? Была ли это лишь мистификация, или записка являлась запасным вариантом, на случай неудачи покушения? Вот вопросы, на которые не были получены ответы и которые становятся особенно важными, учитывая необъяснимое поведение самого Джонсона в вечер убийства Линкольна и в ночь с 14 на 15 апреля.

Репутация вице-президента была в это время очень подмочена. 4 марта 1865 г., в день вступления в должность, Джонсон сильно превысил обычную норму выпиваемого им бренди, и речь в сенате нового вице-президента очень походила на откровения охмелевшего человека. Этот и без того малопривлекательный эпизод, конечно, во всех красках расписали «медноголовые», ненавидевшие Джонсона — «белого бедняка» с Юга, которого тогда считали радикалом. Линкольн со своим обычным великодушием постарался замять неприятное происшествие, разъяснив, что это просто срыв, что «Энди не пьяница».

Свою записку Джонсону Бут оставил портье отеля Кирквуд Р. Джонсу. Портье отдал ее секретарю вице-президента Браунингу. Осталось невыясненным, передал ли Браунинг записку Джонсону 14 апреля или забыл о ней и она попала — если попала — в руки адресата лишь на следующий день. По какому-то недоразумению (еще одно недоразумение!) карточка, как утверждали впоследствии, оказалась в конце концов в почтовом ящике бывшего губернатора штата Висконсин Эдварда Соломона, который жил рядом с Джонсоном. Неизвестно, видел ли вообще Джонсон записку Бута.

Вечером 14 апреля вице-президент принял у себя бывшего губернатора Висконсина Леонарда Фарвелла, которому сказал, что очень устал и собирается рано отправиться спать. Джонсон действительно улегся в кровать примерно в 9 вечера. Через два часа он был разбужен тем же Фарвеллом, принесшим известие о гибели Линкольна. К полуночи Джонсон, сопровождаемый охраной, прибыл в гостиницу Петерсона, где лежал Линкольн. Однако Джонсон недолго оставался у постели умирающего и поспешил обратно в отель Кирквуд. Такие равнодушие и бесчувственность были уже явным политическим промахом, так как давали врагам Джонсона обильную пищу для нападок. Друзья могли объяснить его поступок только слишком сильным нервным потрясением, тем, что он не мог вынести страшной картины приближающейся смерти Линкольна. Другие утверждали, что он спешил обсудить со своим секретарем приготовления, необходимые для его предстоявшего после смерти Линкольна вступления на пост главы государства. Самое странное, что ночью Джонсон неожиданно покинул отель Кирквуд, ушел в дождливую тьму, кажется, не сопровождаемый никем, и вернулся только на рассвете. В 8 утра 15 апреля к нему пришел сенатор от штата Невада У. Стюарт. Он утверждал позднее, что Джонсон находился в состоянии совершенного опьянения, костюм его был в полном беспорядке, растрепанные волосы запачканы грязью. Потребовались услуги доктора и парикмахера, чтобы быстро привести Джонсона в приличный вид перед последовавшей вскоре церемонией вступления на пост президента.

Цепь малообъяснимых поступков — если учесть, что Джонсон отнюдь не был ни глупцом, ни запойным пьяницей. Некоторые исследователи, учитывая, что современники не упоминали о присутствии жены Джонсона в Вашингтоне, склонны подозревать какую-то любовную интригу. Еще меньше понятен отказ Джонсона давать какие-либо объяснения по поводу записки Бута. А вопросы задавались настойчиво — единственная причина могла заключаться в том, что Джонсон был действительно знаком с Бутом и боялся это прямо отрицать, дабы его не уличили во лжи. Сыщики уверяли, что Джонсон в бытность губернатором штата Теннесси познакомился с Бутом в Нэшвилле.

Смерть Линкольна, утверждали враги Джонсона, была единственным для него шансом стать президентом. После всего происшедшего во время его вступления на должность вице-президента Джонсону было трудно рассчитывать на выдвижение его кандидатуры на следующих выборах. Через несколько лет, во время разбора конгрессом дела Джонсона, не раз всплывал вопрос о его поведении в день убийства Линкольна. Конгрессмен Б. Лоан заявлял: «Пуля убийцы, которую нацелила и послала рука мятежника, сделала Эндрю Джонсона президентом… Платой за это возвышение было предательство республиканцев и преданность партии измены и мятежа». Другой конгрессмен, Д. Эшли, говорил, что Джонсон «пришел на пост президента через врата убийства». Сторонники Джонсона с негодованием отвергали эти обвинения. И обвинители и защитники президента неоднократно обещали представить доказательства правильности своих утверждений. Однако ни та, ни другая сторона не сдержала этих обещаний. По всей вероятности, противники Джонсона опасались, что им не удастся собрать достаточно неопровержимые данные, сторонники же — что всплывут обстоятельства, которые усилят подозрения.

Но вернемся к Буту, которого мы оставили покидающим отель Кирквуда. Ему без труда удалось проникнуть в правительственную ложу и в упор выстрелить в Линкольна.

В шуме представления майор Рэтбоун, находившийся в ложе, первый расслышал звук выстрела. За спиной у него раздался хриплый выкрик, что-то вроде «Свобода!», «Да погибнут тираны!». Рэтбоун не был силачом, подобно майору Экерту, гнувшему руками железную кочергу. Бут вырвался, нанес офицеру кинжалом глубокую рану в руку. Рэтбоун отпрянул, но через секунду снова бросился на убийцу, схватил его. Однако Рэтбоуну, к тому же раненому, было не под силу справиться с атлетически развитым Бутом. Тот протиснулся к краю ложи, отшвырнул Рэтбоуна и перемахнул через барьер, повис на руках над сценой и спрыгнул вниз. Позже Рэтбоун свидетельствовал: «Время, прошедшее между выстрелом из пистолета и моментом, когда убийца выпрыгнул из ложи, не превышало и 30 секунд». При прыжке Бут зацепился шпорой за флаг, которым была украшена президентская ложа, материя не выдержала, и Бут упал на сцену вместе с оторвавшимися разноцветными кусками ткани. При падении он повредил ногу — но в лихорадке бегства не заметил этого. Только теперь утих смех в зрительном зале, вызванный репликами персонажей веселой комедии, и публика стала осознавать, что произошло. Бут стрелой промчался между застывшими в недоумении актерами, отбросил пытавшегося остановить его дирижера оркестра, поранив того кинжалом. Майор Д. Стюарт, вашингтонский адвокат, первым сообразивший, что происходит, бросился за Бутом с криком «Стой!». Однако дверь со сцены, в которую скрылся Бут, оказалась захлопнутой неизвестно чьей услужливой рукой. Никем более не остановленный, убийца вскочил на лошадь и исчез в темноте…

В зале началось невероятное смятение, раздались отчаянные крики, женщины падали в обморок. Несколько человек попытались через сцену вскарабкаться в правительственную ложу, чтобы оказать помощь президенту, другие ринулись преследовать убийцу. В зал ворвались солдаты президентской охраны со штыками наперевес. Они очистили зрительский зал от публики. А тем временем в президентской ложе врачи, сразу определив смертельный характер ранения, дали согласие перенести находящегося без сознания Линкольна через улицу в гостиницу Петерсона — до Белого дома было слишком далеко. На улице кавалерия с трудом оттеснила возбужденную толпу, расчищая проход, через который пронесли умирающего Линкольна…

Вскоре после того, как раздался выстрел в театре Форда, к одному из мостов на окраине столицы, примерно в трех милях от театра Форда, подскакал всадник. Это был Бут, далеко опередивший погоню. На мосту его встретили часовые с примкнутыми штыками. Двое солдат и их командир сержант Сайлес Кобб ничего не подозревали — просто время еще было военное и принимались обычные меры предосторожности.

— Кто вы такой? — последовал вопрос Кобба.

— Бут, — с наглой откровенностью объявил убийца. — Я живу близ Бинтауна в графстве Чарлз.

Сержант поинтересовался, почему Бут едет так поздно, разве ему неизвестно, что после 9 вечера действует комендантский час. Однако преступник спокойно (недаром он профессиональный актер) объяснил: он просто дожидался луны, свет которой облегчит его поездку. Сержант Кобб решил, что не стоит быть формалистом. Конечно, существует приказ, но ведь надо понимать, что война по существу окончилась. Он разрешил Буту уехать.

Через 10 минут к мосту подъехал какой-то паренек.

— Фамилия? — строго спросил Кобб.

— Смит.

— Джон, наверное? — ехидно заметил сержант, иронически помогая несообразительному малому придумать имя, столь же распространенное, как и названная тем фамилия.

Назвавшийся Смитом отвел глаза и сердито пробурчал:

— Меня зовут Томас.

— Ладно, пусть Томас, — добродушно согласился Кобб. — Куда держишь путь?

Парень объяснил, что он засиделся с друзьями за столом и теперь спешит домой в Уайт Плейнс. Сержант знал это место и не видел причины задерживать молодого прожигателя жизни, настоящее имя которого было Дэвид Геролд. Последний отлично разыграл эту сцену. Вскоре Геролд нагнал своего шефа.

Примерно еще через полчаса у моста появился третий всадник. Это был конюх Джон Флетчер, у которого Геролд угнал лошадь. Кобб не возражал против того, чтобы конюх продолжал погоню за парнем, укравшим лошадь, но предупредил, что не сможет пропустить Флетчера обратно в город. Немного поколебавшись, Флетчер повернул назад.

Кобб был единственным из представителей власти, имевшим полную возможность задержать убийцу президента. Он упустил эту возможность. Были ли его действия вполне простительной ошибкой человека, и не подозревавшего о случившейся трагедии, или сознательным поступком соучастника заговорщиков? Конечно, Кобб не выполнил приказа, но, вероятно, он не раз уже нарушался со времени капитуляции армии Ли. Возможно, эти нарушения не были бескорыстны — каждый раз несколько долларов перекочевывали в карманы караульных. Сержанта Кобба позднее не раз упрекали разные лица; только военное начальство сочло, что в поведении сержанта не было ничего достойного порицания. Еще интереснее другое. Караул сменялся в полночь, и к этому времени Кобб все еще не знал об убийстве Линкольна. По крайней мере, он никому не сообщил тогда, что Бут проехал через мост. Командующий войсками в столице генерал Огэр до полуночи так и не удосужился или не счел нужным послать своих людей к мосту, чтобы узнать, не видел ли караул бежавшего убийцу… Более того, никто не потревожил сна сержанта Кобба и его подчиненных, отправившихся в казармы после смены караула, не поднял их с постели вопросом: не произошло ли чего-либо на мосту до полуночи 14 апреля. Свои показания Кобб давал уже много позже, выступая свидетелем во время суда над заговорщиками.

Правда, Джон Флетчер, вернувшись назад в город, заявил в полицию о похищении Геролдом лошади. Флетчер был немедленно доставлен к генералу Огэру, но никаких дальнейших мер принято не было. Начальник контрразведки полковник Л. Бейкер, появившийся в столице только через двое суток, так объяснял поведение властей: им не верилось, что убийца мог сообщить караулу свое подлинное имя. Пусть так, но разве не стоило разыскать «двойника» убийцы, принявшего на себя его личину в самый напряженный момент бегства?

…А тем временем Бут и Геролд дожидались своих сообщников — очевидно, Этцеродта, который должен был убить Джонсона, и Пейна, совершившего покушение на Сьюарда. Однако Этцеродт не рискнул выполнить возложенное на него поручение. После тщетных розысков надежного убежища в столице он удрал в дом, где прошло его детство (в 22 км от Вашингтона). Там через четыре дня его и нашли.

Пейн, совершив покушение, долгое время рыскал по окрестностям Вашингтона, ночуя по оврагам, тщетно надеясь на встречу с другими заговорщиками. Так продолжалось до 17 апреля, когда тупо соображавший гигант, лишенный указаний Бута, сам направился в ловушку. Поздно вечером он появился в доме миссис Саррет, как раз когда в нем производился обыск. К этому времени были арестованы уже Мэри Саррет, Майкл О’Лафлин, Сэмуэл Арнолд.

Правда, Бут и Геролд находились еще на свободе. Получив приют и медицинскую помощь в доме доктора Мадда, Бут продолжал свое бегство. Несколько дней он скрывался на ферме полковника С. Кокса. (Впоследствии за крупную взятку тому удалось выйти сухим из воды.) С помощью встреченных по дороге офицеров южной армии, которые были недавно выпущены из плена, убийца и его подручный нашли убежище на ферме Гаррета, ярого сторонника Юга.

Здесь мы оставим их на время, чтобы возвратиться в Вашингтон и присмотреться к тому, как были организованы розыски убийцы президента и других заговорщиков.

Утраченная нить и ложные следы

Убийство Линкольна вызвало смятение в правительственных сферах. Джонсон — второе после президента лицо в государстве — самоустранился от руководства действиями властей в ночь с 14 на 15 апреля. Следующий по рангу — государственный секретарь Сьюард лежал тяжело (как полагали, смертельно) раненный сообщником убийцы президента. Фактическим главой исполнительной власти в эти часы и дни оказался военный министр Стентон. Именно он начал отдавать приказы, находясь у постели умирающего Линкольна. Стентону подчинялись армия и разведка, тайная полиция и военная цензура. Он осуществлял контроль над телеграфной связью. Для поимки преступника решающее значение имело своевременное оповещение местных властей и населения о происшедшей трагедии. Всякое промедление увеличивало возможность заговорщиков уйти от преследования, укрыться в надежных убежищах или бежать за границу.

О. Эйзеншимл и шедшие по проложенному им пути другие исследователи внимательно изучили все телеграммы, посланные военным министром после выстрела в театре Форда. Первая депеша была написана Стентоном не ранее 1.30 ночи, более чем через три часа после убийства, а отправлена из Вашингтона еще через три четверти часа, в 2.15 ночи. Это очень существенное промедление помешало страшному известию попасть в утренние газеты, которые как раз примерно в 2 часа ночи начинали печататься в типографиях. Большинство из газет не держали собственных корреспондентов в Вашингтоне, да и те, которые имели, побоялись бы сообщить без официального подтверждения столь сенсационную новость, как смертельное ранение президента.

В посланной с таким запозданием телеграмме Стентона была опущена самая важная подробность — фамилия Бута, хотя убийцу опознали тут же в театре Форда. Знание же фамилии преступника в любом случае облегчало бы его розыски, особенно поскольку дело шло об известном актере. Бут был назван впервые только в депеше, посланной через два часа после первой. Между тем совершенно несомненно, что военный министр от самых различных лиц успел получить сведения о том, что убийца — Бут. Однако и масса последующих телеграмм (за одним исключением), называвших фамилию Бута, не сообщала приметы убийцы, хотя они были отлично известны властям. Любопытно, что имя Бута не упоминал в своей телеграмме, посланной в 11 вечера, и корреспондент «Ассошиэйтед пресс» Л. А. Гобрайт. Более того, вскоре он послал другую телеграмму — совсем непонятную по смыслу. Она была напечатана в утреннем издании газеты 15 апреля 1865 г. в следующем виде: «Наш вашингтонский представитель приказал «остановить» депешу относительно президента. В телеграмме ничего не сообщается о том, правдива или ложна эта депеша». В своих воспоминаниях, написанных в 1868 году и вышедших в следующем году, Гобрайт предпочел по каким-то причинам говорить о чем угодно, кроме этой непонятной «второй телеграммы». Может быть, потому, что люди, бывшие у власти в 1865 году, сохраняли эту власть и в момент подготовки мемуаров к печати?

Между прочим, вскоре после убийства полицейские ворвались в номер, который Бут снимал в отеле «Националь», и нашли среди его вещей неопровержимые доказательства того, что актер был южным разведчиком.

Еще более необъясним случай с Геролдом. Один из детективов, Рош, уже к полуночи 14 апреля установил, что Геролд — сообщник Бута. Но еще 20 апреля военное министерство в своих телеграммах и официальных заявлениях называло его по-разному, но всегда неверно: «Гаролдом», «Гарролдом», «Геродом», «Гарродом» и «Герродом», что крайне усложняло розыск.

В ночь с 14 на 15 апреля произошло еще одно странное происшествие. На два часа из-за какой-то неисправности прекратил работу военный телеграф. В печати высказывали подозрение, что заговорщики перерезали провода. Если это так, то число участников заговора было значительно большим, чем это представлялось на суде. Странно, однако, что по прошествии двух часов злоумышленники сами взяли на себя труд снова соединить провода. Никакого официального извещения ни о причинах нарушения связи, ни о самом этом факте не последовало. Выступавший свидетелем перед юридической комиссией палаты представителей майор Экерт сослался на технические причины на передаточных станциях и утверждал, что прекратилась связь лишь по некоторым, но не по всем линиям. Надо добавить к тому же, что это нарушение связи имело место еще до того, как Стентон собрался послать в 1.30 ночи свою первую телеграмму об убийстве президента.

Власти блокировали к утру 15 апреля почти все шоссейные тракты и железные дороги, ведущие из Вашингтона. Но эти меры запоздали. Принимая их, полагали, что убийца находится в столице, тогда как Бут и Геролд были уже в 30 милях от Вашингтона. К тому же в густом оцеплении, которое было постепенно создано военным командованием, остался один просвет. То была хорошо известная дорога из Вашингтона в селение Порт-Табакко. Отсюда вел основной путь в южные штаты, где Бут мог надеяться на помощь. Неохраняемой (до 7 утра 15 апреля) оказалась как раз дорога, по которой двинулся Бут… Непонятная оплошность! Ведь то была трасса, многократно использовавшаяся южными шпионами и контрабандистами. По этому пути заговорщики первоначально намеревались увезти похищенного ими президента (о чем власти были также информированы благодаря показаниям Виехманна и других лиц). Если бы Бут не повредил ногу, то утром он уже находился бы на территории южного штата Вирджиния, далеко опередив любую погоню.

Более того, начальник вашингтонской полиции Ричардс, получив информацию о заявлении конюха Флетчера и, очевидно, сопоставив ее с другими имевшимися у него данными, правильно угадал, в каком направлении бежал убийца. Ричардс вскоре после полуночи 14 апреля обратился к генералу Огэру с просьбой снабдить полицию лошадьми, чтобы быстро сформировать полицейский отряд и послать его по свежему следу. Шеф полиции натолкнулся на категорический отказ, и ему было рекомендовано не совать нос не в свое дело. Неизвестно, консультировался ли Огэр со Стентоном, отказывая Ричардсу в лошадях, но несомненно, что этот отказ лишил власти шанса еще до рассвета нагнать и захватить Бута и Геролда.

Еще более странный эпизод произошел в ночь на 22 апреля, когда майор О’Бирн случайно напал на след Бута и Геролда, покинувших дом доктора Мадда и перебиравшихся через реку Потомак в штат Вирджиния. Майор послал телеграмму в Вашингтон с просьбой разрешить продолжать погоню на вирджинской территории. Но разрешения не последовало. Причина на этот раз могла быть одна — очищалось поле для тех лиц, которым военный министр поручил розыск Бута. Главным из них был начальник контрразведки полковник Лафайет Бейкер, которого днем 15 апреля Стентон спешно вызвал в Вашингтон. Надо учитывать, что 20 апреля военным министерством была объявлена награда в 50 тысяч долларов за поимку Бута и по 25 тысяч долларов за Геролда и Джона Саррета. Так что дело шло и об устранении соперника, могущего перехватить столь крупный куш. В книге, которую Бейкер написал, уже находясь в отставке, он утверждал, что, когда приехал в Вашингтон, ему лишь сообщили общеизвестный факт, что убийцей президента был Бут. Но ведь к воскресенью 16 апреля военное министерство располагало значительно большими данными, чем только имя убийцы. Почему они не были переданы Бейкеру, трудно сказать. Бейкер уверяет, что генерал Огэр вообще отказал ему в помощи и получении необходимой информации.

Любопытная история произошла с плакатом, опубликованным 20 апреля, в котором объявлялась награда за поимку Бута. В нем наряду с портретом убийцы была помещена фотография Геролда в возрасте, когда он еще ходил в школу, и неизвестного лица, якобы являвшегося Джоном Сарретом. Это более чем странная ошибка, если учесть, что Джона Саррета знали в лицо множество людей и можно было легко установить, действительно ли это его фотография. Немудрено, что такое объявление мало помогло розыскам. Но самое интересное другое — много позднее для публики, которая в огромном большинстве так и не видела плаката, была сфабрикована фальшивка. Она также датирована 20 апреля 1865 г. и внешне напоминала подлинный плакат. Однако все снимки заменены: новая, лучшая, фотография Бута, снимок Геролда, сделанный уже после его поимки на ферме Гаррета, и, наконец, портрет Саррета, относящийся к значительно более позднему времени (вероятно, уже к 1867 г.). И подлинный и фальшивый плакаты сохранились в архиве, и одного взгляда на них достаточно, чтобы убедиться в подлоге.

К тому времени, когда «американский Фуше» взялся за работу, один военный отряд чуть ли не столкнулся лицом к лицу с беглецами. Им командовал брат заместителя военного министра лейтенант Д. Дан, которого явно не послали бы из Вашингтона без особо важного поручения. Действия Дана, в том числе и прямое нарушение письменного приказа о наблюдении за рядом возможных путей бегства Бута, до сих пор приводят в недоумение историков, считающих, что вряд ли он мог действовать так, не получив неофициального разрешения от своего начальника генерала Огэра. Только необъяснимые промахи лейтенанта Дана помогли преступникам ускользнуть и на этот раз.

Бейкеру и его людям в конце концов посчастливилось напасть на след Бута. Актер и Геролд были настигнуты в ночь с 25 на 26 апреля на ферме Гаррета. Сарай, запертый на висячий замок, где скрывались Бут и Геролд, был окружен отрядом солдат под командованием лейтенанта Эдварда Догерти и разведчиками, возглавляемыми подполковником Эвертоиом Конджером и лейтенантом Лютером Бейкером, двоюродным братом шефа секретной службы. Бут отказался сдаться, но Геролд поспешил выбраться из амбара и был немедленно схвачен преследователями. Актер все еще продолжал упорствовать, и сарай подожгли. Неожиданно раздался выстрел, и Бут был смертельно ранен. Солдаты взломали дверь и вынесли его из горящего строения.

Кто выстрелил в Бута вопреки прямому указанию военного министерства захватить преступника живым? Сержант Корбетт заявил, что это сделал он. Через 22 года сын фермера Роберт Гаррет будет утверждать, что видел Корбетта, стрелявшего в Бута. Но в 1865 г. Роберту Гаррету было всего 12 лет, и вообще в его показаниях много неясного. Подполковник Конджер также заверял, что видел, как стрелял сержант Корбетт. Однако, судя по показаниям других лиц, с места, где стоял в момент выстрела Конджер, нельзя было видеть Корбетта. Лейтенанту Бейкеру показалось, что выстрелил сам Конджер! Впоследствии он заявил в своих показаниях: «Я тогда предполагал, что Конджер застрелил его, и спросил: «Зачем вы его застрелили?» Он ответил: «Я не стрелял в него». Тогда мне пришла в голову мысль, что, если он и стрелял, лучше, чтобы об этом не знали». Стентон, когда ему доложили официальную версию, что Корбетт нарушил приказ и застрелил Бута, воскликнул: «Мятежник мертв — патриот жив. Он спас нас от продолжающегося возбуждения, отсрочек и издержек. Патриота следует освободить!» Позднее был пущен слух, что у сарая, помимо главной двери, была еще запасная, через которую, возможно, скрылся преступник. Он мог бежать либо до того, как подоспели солдаты, либо даже после их прибытия, если они не заметили этого бокового выхода. Бут или человек, которого считали Бутом, жил еще некоторое время после выстрела и был в полном сознании. Однако никто из присутствовавших не подумал задать ему напрашивающийся вопрос — стрелял ли он в себя. У Бута обнаружили небольшую красную тетрадь-дневник. Открытые наудачу подполковником Конджером страницы были заполнены разглагольствованиями, полными хвастливого самолюбования, повторением имен Брута, Вильгельма Телля или перефразированными репликами из сыгранных Бутом ролей.

Забегая вперед, надо сказать, что первоначально власти вообще умолчали о дневнике, о нем не было сказано и на процессе заговорщиков. Лишь через два года уволенный в отставку Бейкер опубликовал «Историю секретной службы Соединенных Штатов», в которой сообщил о существовании дневника. Юридическая комиссия, производившая расследование обстоятельств убийства Линкольна, попросила Бейкера под присягой повторить свое утверждение о дневнике. Бейкер не только сделал это, но и добавил, что с тех пор из тетради были вырваны некоторые страницы. Генеральный прокурор армии Холт в тот же день поспешил под присягой объявить, что документ был сохранен в целостности и неприкосновенности. Но Холт не мог знать, какой вид первоначально имел дневник, так как получил его из рук своего начальства в военном министерстве. Позднее Холт, пытаясь отвести подозрения от Стентона, утверждал, что страницы, возможно, были вырваны самим Бутом, опасавшимся дать властям какие-то сведения о своих сообщниках. Стентон поддержал версию о том, что тетрадь попала к нему с вырванными страницами.

Бейкер, правда, утверждал обратное, но он находился уже в ссоре с военным министерством и вообще, мягко выражаясь, отнюдь не являлся образчиком человека, сообщавшего только и единственно одну лишь правду. Скорее ему приходилось говорить ее — правду — лишь от случая к случаю. Был ли это такой случай? Обратились к свидетельству полковника Конджера — тот не мог ничего припомнить определенного: «кажется», дневник был с вырванными страницами. При последующем допросе Бейкер показал (и это подтвердил Конджер), что Стентон принял дневник без всяких расспросов. Трудно поверить, зная характер Стентона, чтобы он поступил так в случае, если бы дневник уже был с вырванными страницами. Последующие показания Бейкера о том, что через несколько дней после захвата Бута он якобы нашел одну из исчезнувших страниц, разорванную на мелкие клочки (это было письмо к некоему доктору Стюарду с просьбой о предоставлении убежища), еще более запутали картину. Загадка вырванных страниц так и не была разрешена.

Тело Бута доставили на военный корабль. В Вашингтоне труп предъявили нескольким лицам, знавшим Бута. В их числе был доктор Д. Ф. Мей, который за два года до этого делал Буту операцию по удалению опухоли на шее. След от операции служил дополнительным доказательством, это был труп Бута. Впоследствии протокол об опознании тела многократно подвергался критическому разбору. В нем находили отдельные противоречия, сомнительные места, вроде замечания Мея, что труп очень сильно изменился и что повреждена была правая нога (тогда как Бут 14 апреля сломал левую ногу). Для опознания не привели почему-то посаженного в тюрьму старшего брата Бута — Эдвина. Понятно, что симпатизировавшие Югу да и просто любители сенсаций сразу пустили слух, будто убитый на ферме Гаррета — не Бут, что подмена была произведена с целью получить обещанную награду и вывести правительство из неудобного положения, поскольку оно не смогло организовать успешный розыск убийцы.

Много позднее были высказаны подозрения, что, быть может, какие-то влиятельные люди сознательно дали Буту уйти от преследования.

В 1869 г. президент Джонсон разрешил родным преступника перезахоронить тело на кладбище. Эту церемонию многие рассматривали как инсценировку, тем более что при новом погребении Эдвин Бут так и не взглянул на труп и, следовательно, не мог «опознать» его. Правда, это сделали остальные участники похорон, в том числе другой брат Бута — Джозеф. Но даже если бы они и убедились, что хоронят тело чужого человека и что, следовательно, их брат жив, они, вероятно, промолчали бы об этом.

Не было недостатка в самозванцах. Наиболее известный из них — Дэвид Джордж — алкоголик и наркоман, покончивший с собой в январе 1903 г. Адвокат из города Мемфиса Финис Бейтс утверждал, что он знал покойного еще в 1870 г. под именем Сент-Элен и тот, опасно заболев и считая свою болезнь смертельной, просил известить о его смерти брата — Эдвина Бута в Нью-Йорке. В 20-е годы всплыл рассказ племянницы Бута, якобы видевшей его после 1865 г. 31 марта 1922 г. два бывших кавалериста, участвовавшие в преследовании Бута, показали под присягой, что раненый, которого они вытащили из амбара, был одет в форму солдата южной армии и что с них взяли клятву хранить это в глубокой тайне. В 1937 г. писательница Изола Лаура Форрестер, объявившая себя правнучкой Бута, опубликовала «семейные воспоминания» о своем «предке». Она уверяла, будто генерал Джеймс О’Бирн — другой свидетель поимки убийцы президента — еще 30 лет тому назад дал понять ей, что актер бежал из сарая на ферме Гаррета. Все эти утверждения не подкреплены никакими доказательствами.

В истории убийства Линкольна много непонятного: странная халатность властей, препятствия, чинившиеся поимке убийцы, фабрикация признаний свидетелей, освобождение заведомых участников заговора и многое другое. Но все эти факты в целом и почти каждый из них в отдельности допускают различные толкования. Стентон совершил немало загадочных действий, особенно в первые сутки после убийства, хотя не следует забывать, что, по показаниям многих современников, он действовал в лихорадочном возбуждении, каждую минуту ожидал, что после покушения на Линкольна и Стюарда дойдет очередь и до него. Многие «подозрительные» действия можно объяснить перипетиями политической борьбы после смерти Линкольна, а вовсе не опасениями, что вскроются какие-то тайны заговора. То, что военным министерством с помощью лжесвидетелей были сфабрикованы показания об участии Джефферсона Девиса и других лидеров Юга, еще не значило, что они не ведали о заговоре — просто у Стентона не было в руках подлинных доказательств. Наконец, многое связано с соперничеством Бейкера и других лиц, участвовавших в преследовании заговорщиков, погоней за наградой.

И все же кое-что остается необъяснимым. Долгое время репутация Стентона как политического деятеля и как «неподкупного» военного министра стояла очень высоко. В последние годы американские историки сделали немало, чтобы подорвать репутацию Стентона. То была несомненно «критика справа», с позиций благожелательного отношения к плантаторам. Эти историки вскрыли немало фактов, характеризовавших Стентона как честолюбца, ничем не брезговавшего, когда дело шло о собственном возвышении. Эйзеншимл и его последователи пошли дальше. Стентон, говорят они, считал, что Линкольн даст побежденным южным штатам право посылать своих представителей в конгресс, что там вновь может создаться большинство из «медноголовых» и южан, республиканская партия потеряет власть, Гражданская война окажется напрасной. А без Линкольна, полагал Стентон, он будет править руками Джонсона, который тогда еще был радикалом, и, кто знает, может быть, и соучастником заговора, направленного на устранение Линкольна. Как известно, события пошли по-иному: Джонсон порвал с радикалами, но вплоть до 1868 года не осмелился освободиться от Стентона, хотя тот был заведомым врагом политического курса нового президента. (Эйзеншимл считает, что Джонсон боялся разоблачений Стентона.)

Существовали ли какие-либо дополнительные мотивы для того, чтобы власти и после отставки Стентона упорно прятали концы в воду? Безусловно, существовали, отвечают единомышленники Эйзеншимля. Ведь на президентском кресле долгие годы сменяли друг друга северные генералы, отличившиеся в Гражданской войне (Грант, Хейс, Гарфилд), и поддержание престижа военного министерства имело особо большое значение для их политической карьеры. Выявление того факта, что военное ведомство спасло от возмездия главных виновников смерти президента, было бы для этих генералов непоправимым ударом.

Такова в целом гипотеза Эйзеншимля и его последователей.

Непроницаемая «маска измены»

Автор книги «Маска измены. Процесс участников убийства Линкольна» В. Шелтон справедливо отмечает что за 100 лет, протекших со времени убийства Линкольна, были приложены огромные усилия, чтобы полностью раскрыть причины и всех участников преступления. Однако все эти усилия привели к совершенно ничтожным результатам. Обнаружены сотни противоречий, сознательных умолчаний и искажений, подрывающих доверие к официальной версии, но тайна от этого стала еще более непроницаемой. Мы, заключает Шелтон, оказались еще дальше, чем прежде, от решения загадки.

Суд над участниками заговора, приведшего к убийству Линкольна, продолжает Шелтон, проводился с нарушением традиционных норм правосудия; судьи были заинтересованы в том, чтобы осудить, а не в установлении истины.

На самом процессе убийц Линкольна власти установили вину одного лишь Пейна, совершившего ряд злодеяний в доме государственного секретаря Сьюарда. По теории Шелтона, Пейн был вовсе невиновен и лишь в результате несчастного стечения обстоятельств попал на скамью подсудимых, а потом на виселицу. Он стал случайной жертвой того же заговора, который привел к убийству Линкольна и который пытались скрыть власти, подменяя его совсем другим, вымышленным заговором. Подобные попытки возложения вины за убийство предпринимались с разных сторон.

В 1865 г. Стентон и его судьи хотели объявить ответственной за убийство южную разведку. А через какие-нибудь несколько месяцев президент Э. Джонсон стал намекать на виновность своих врагов — радикальных республиканцев.

По мнению Шелтона, Эйзеншимл совершенно правильно нащупал факт существования другого заговора — совсем не того, о котором говорилось на суде, и установил, что в этом заговоре участвовал Стентон. Однако Эйзеншимл не распутал все нити, не выявил его пружины и главных действующих лиц. Все это Шелтон считает возможным сделать, анализируя роль Пейна, которая казалась всем наиболее ясной и поэтому не привлекала особого внимания. Как считает Шелтон, мы имеем дело с двумя разными людьми. Шелтон пытается доказать, что существовали похожие друг на друга двоюродные братья Льюис Пейн и Льюис Пауэлл, солдат южной армии, и что первый был посажен на скамью подсудимых за действия, совершенные вторым.

Присоединяясь к Эйзеншимлю, Шелтон думает, что Стентон был заинтересован в убийстве Линкольна, надеясь в обстановке растерянности, которая должна была последовать за устранением президента (его преемника тогда всерьез не принимали в расчет), приобрести фактически диктаторские полномочия и потом тем или иным путем добиться их формального закрепления на длительный срок. Подобным планам должен был сочувствовать Л. Бейкер, который мог стать в этом случае главой тайной полиции при новом диктаторе. Вероятно, он даже подталкивал к действиям нерешительного Стентона, оппортуниста по природе.

Какое же все это, однако, имеет отношение к «двойникам» Пейну и Пауэллу? По мнению Шелтона, самое непосредственное.

Стентон посетил дом Сьюарда вскоре после тяжелого ранения государственного секретаря неизвестным преступником. Очевидно, военный министр хотя бы бегло опросил лиц, которые видели этого преступника. Тем не менее из первых телеграмм Стентона следует, что он считал покушение на Сьюарда делом рук Бута. Но ведь актер был среднего роста, его черные, обрамляющие рот усы служили характерной приметой. Искали также еще какого-то низкорослого худого юношу с козлиной бородкой. Все это мало напоминает великана Пейна, который не носил ни бороды, ни усов. Но можно ли в таком случае доверять показаниям свидетелей — домочадцев Сьюарда, впоследствии утверждавших, что они хорошо разглядели преступника и опознали его в подсудимом Пейне? Тем более, что, по свидетельству тех же лиц, газовые фонари плохо освещали прихожую в доме государственного секретаря, оставляя ее погруженной в полумрак. Описание внешности Пейна дано только в первом плакате (объявлявшем о награде за поимку Бута и его соучастников), который был напечатан по приказу Бейкера. На основе анализа ряда косвенных данных, в том числе мемуаров Бейкера, Шелтон склонен полагать, что этот плакат был вывешен лишь во вторник 18 апреля, а не днем раньше, как было принято считать в литературе. Разница эта очень существенна. 17 апреля незадолго до полуночи был арестован Пейн, и, если плакат появился на следующий день, вполне возможно допустить, что описание внешности Пейна Бейкер взял не из показаний родственников и слуг государственного секретаря, а привел внешние данные человека, которого задержали в доме вдовы Саррет. Но если это предположение верно, действительно ли Пейн нанес тяжелые ранения Сьюарду и другим обитателям его дома?

Шелтон пытается доказать, что Пейну было многое известно о его двойнике Льюисе Пауэлле. Но кое-что Пейн не знал, путал, обнаруживая, что он не тот, за кого себя выдает. Этот факт был известен некоторым свидетелям, например Маргарет Брэнзон и ее сестре Мэри (последнюю даже не вызвали в суд и самое ее существование скрыли от адвоката, защищавшего Пейна). Показания сестер, данные на предварительном следствии, непонятно куда исчезли, а свидетельство Маргарет на суде — это уже результат нажима со стороны властей.

Шелтон считает Пауэлла главным агентом высокопоставленных заговорщиков, решивших убить Линкольна. Именно Пауэлл подстрекнул тщеславного актера Бута совершить покушение на президента. Не ему ли принадлежит и демонстративный визит в отель Кирквуда с письмом Бута к Джонсону? Ведь то, что туда явился самолично Бут, — лишь недоказанное предположение. По мнению Шелтона, аптекарский ученик Геролд получил от Пауэлла указание отравить Бута сразу после убийства Линкольна, чтобы «убрать» опасного свидетеля. Геролд, воспользовавшись страстью актера к виски, подсыпал в спиртное яд. Он выполнил поручение, но не вполне успешно — актер не умер сразу, а почувствовал себя больным лишь в дороге и добрался до дома доктора Мадда уже в состоянии почти полной прострации. Он должен был шесть дней проваляться на ферме полковника Кокса, несмотря на смертельную опасность, связанную с такой задержкой. Бута смертельно ранили при поимке далеко не случайно — опасно было брать актера живым.

Шелтон отвергает знакомую нам версию о спасении Бута. Секретность похорон убийцы президента, которую власти объясняли желанием воспрепятствовать превращению могилы актера в место паломничества южан, а сторонники версии о спасении — тем, что в землю было зарыто тело не Бута, а другого человека, Шелтон объясняет по-своему. Просто на трупе были ясно видны следы отравления, отсюда и изумление присутствовавших при опознании по поводу «сильного изменения» трупа.

Почему же, однако, Геролд молчал на суде о своей роли, даже после оглашения смертного приговора? Почему молчала миссис Саррет, эта (по мнению Шелтона) соучастница Геролда? Возможно, они не хотели признаваться на суде в убийстве Бута, предпочитая изображать из себя невинные жертвы? Бейкер мог их до последней минуты успокаивать обещаниями помилования, угрожать расправой с близкими, даже использовать наркотики — это в манере «американского Фуше». Геролд и миссис Саррет поняли, что их обманули, только в тот момент, когда, окруженные плотным кольцом сыщиков, полицейских и солдат, они подошли к эшафоту. Но было уже поздно.

Активным участником заговора Шелтон считает Джона Саррета, который, по его мнению, был шпионом-двойником, обслуживая и Бейкера и южан, а организатором заговора, наряду со Стентоном, спровоцировавшим Линкольна на посещение театра Форда, также майора Экерта. Как показал уже Эйзеншимл, майор отказался по приказу Стентона сопровождать Линкольна в театр, ссылаясь на спешные служебные дела, которых у него вечером 14 апреля явно не было. Вероятным участником заговора можно считать также вице-президента Джонсона.

Такова новейшая модификация теории Эйзеншимля, скорее выдвинутая, чем доказанная, в книге Шелтона «Маска измены» и вызвавшая скептические отзывы критики.

Но, к сожалению, историки еще не располагают достаточными данными, чтобы ответить на вопрос: кто направлял руку убийцы, лишившего американский народ его выдающегося президента.

Б. Борисовский

ОХОТА НА АЛЕКСАНДРА II

Крамола

Был ясный, солнечный день. Ласковый и теплый. Необъятная голубизна неба радовала глаз. Она была по-весеннему чистой и прозрачной, как хрусталь. Со стороны Петропавловской крепости прозвучал орудийный выстрел, извещающий жителей Петербурга о том, что наступил полдень.

В это время из здания университета вышел студент. Он был в отличном расположении духа, и улыбка не сходила с его лица. Радовало все: и весеннее солнышко, и подарок отца — новые часы на золотой цепочке, и особенно — предстоящее вечером свидание с курсисткой Аней…

Студент сел на скамейку и, поджидая товарища, стал разглядывать прохожих. Быстро прошел человек с хмурым лицом, бедно, но опрятно одетый, за ним просеменил какой-то чиновник, потом прошли двое мастеровых, сумрачные, усталые. Николай — так мы назовем нашего героя — посмотрел в сторону университета и увидел, что к его дверям подошел высокий молодой человек в фуражке и коротком черном пальто, которое было явно маловато для него и туго обтягивало всю фигуру; из-под рукавов высовывались манжеты ярко-красной рубашки. Николай удивленно посмотрел на него: «Студент? Непохоже. Уж больно странно одет. Мастеровой? Нет, пожалуй. Высокий лоб, умные проницательные глаза, интеллигентное лицо…»

Между тем молодой человек огляделся кругом, взялся за ручку двери, но вместо того, чтобы войти в здание университета, повернул обратно и направился прямо к Николаю. Шел он медленно, слегка покачиваясь. От неожиданности Николай встал со скамейки и невольно сделал несколько шагов вперед. Молодой человек, поравнявшись с Николаем, в упор посмотрел на него, резко рванул руку из кармана и, протянув ему запечатанный конверт, сказал густым басом:

— Возьмите! Вскройте и прочтите через неделю!

— Хорошо… — пробормотал Николай.

Он машинально взял конверт, осмотрел его с обеих сторон. Ничего примечательного на нем не было. Обычный почтовый конверт. Только размашистым почерком написано: «Вскрыть через неделю». Когда Николай поднял голову, молодого человека и след простыл.

Из дверей университета вынырнула шумная, говорливая группа студентов. Весельчак и балагур Александр, которого поджидал Николай, окликнул его. Поспешно спрятав глубоко в карман конверт и зачем-то придерживая его рукой, Николай вместе со всеми направился на Колокольную улицу в студенческую столовую, кухмистерскую. Настроение было явно испорчено. Неотступно преследовала одна мысль: что в этом злосчастном конверте и почему молодой человек вручил его именно ему. Смешанное чувство страха и любопытства овладело Николаем. Вскрыть конверт и немедленно прочесть! Конечно, он не будет ждать назначенного срока. Зачем? С какой стати?

Николай торопливо пообедал. Обычно после обеда он оставался сыграть партию в шахматы с Александром, но теперь, сославшись на головную боль, ушел домой.

К счастью, в доме никого не было. Не раздеваясь, Николай вынул из кармана конверт и надорвал его. Достал оттуда несколько страниц, исписанных торопливым почерком, и стал читать…

«Друзьям рабочим.

Братцы, долго меня мучила мысль, которая не давала мне покоя. Отчего любимый мною простой народ русский, которым держится вся Россия, так бедствует?»

Первые строки насторожили Николая.

«…Отчего ему не идет впрок его безустанный труд, его пот и кровь и весь век свой он работает задаром. Отчего рядом с нашим вечным тружеником, простым народом: крестьянами, фабричными и заводскими рабочими и другими ремесленниками — живут в роскошных домах, дворцах люди, ничего не делающие, тунеядцы дворяне, чиновничья орда и другие богатеи, и живут они на счет простого народа, чужими руками жар загребают… Чего, наконец, смотрят наши цари, ведь они на то и поставлены от народа, чтобы зло уничтожать и заботиться о счастии всего народа…»

Николай на минуту оторвался от письма. Он вспомнил, что недавно кто-то из студентов университета вслух читал в кухмистерской герценовский «Колокол», где то же самое говорилось… Студенты спорили, шумели, а Николай молча сидел в стороне: он чурался разговоров о политике. А когда того студента, который принес «Колокол», выгнали из университета, Николай зарекся никогда не вмешиваться в политические разговоры. Подальше от греха. Он пришел в университет учиться и только учиться…

«Но как неуважительно пишет этот неизвестный о царе!.. И какая страшная крамола само это письмо! Если хоть одна живая душа о нем узнает… В тюрьму посадят, в Сибирь упекут…» — содрогнувшись, подумал Николай.

Он с ужасом взглянул на письмо, мелкая дрожь пробежала по всему телу. Но глаза опять невольно скользнули по строчкам.

«…Цари-то и есть настоящие виновники всех наших бед. Цари завели у себя чиновников, чтобы обирать народ, а чтобы крестьяне не могли сопротивляться, было устроено постоянное войско. Никогда царь не потянет на мужицкую руку, так как он самый сильный недруг простого народа, самый главный из помещиков. Правда, нынешний царь дал волю крестьянам. Но что это за воля? Отрезался от помещичьих владений самый малый кусок земли, да и за этот крестьянин должен выплатить большие деньги; а где взять и без того разоренному мужику денег, чтобы выкупить себе землю, которую он испокон века обрабатывал? По-прежнему в течение нескольких лет должен мужик отбывать барщину и платить оброки за землю…»

Николай слышал, что крестьяне были недовольны царской реформой, что в Казанской, Пензенской и других губерниях они выступали против помещиков и даже иногда поджигали их имения. А чем все это кончилось? Николай продолжал читать.

«Присмирели мужики, приняли эту волю-неволю, и стало их житьишко еще хуже прежнего… За неплатеж откупных денег в казну, за недоимки у крестьянина отнимают последнюю лошаденку, последнюю корову, продают с аукциона и трудовыми мужицкими деньгами набивают царские карманы».

На короткое время Николай опять оторвался от письма. Ему показалось, что кто-то идет, приближается, сейчас вот откроет дверь в комнату, а тогда… Может быть, это уже полиция? Его выследили… Того молодого человека схватили, и он указал на него как на соучастника. Ужас охватил Николая. Он подошел к двери, осторожно открыл ее и, услышав какой-то неясный шум, замер на пороге. Но тревога оказалась напрасной. В коридоре никого, кроме большого пушистого кота, не было.

Николай вернулся в комнату. Любопытство оказалось сильнее страха. Он продолжал читать: