Деревенская прелестница

— Вамъ Феклиста Герасимыча? Кажется, въ кабакъ или въ лавочку ушелъ.

— Отставной козы барабанщикъ! Да постучись ты въ окно-то. Видишь, я съ извозчикомъ разсчитываюсь, — обратился Швырковъ къ Перешееву. — А то стоишь, какъ ступа.

Перешеевъ бросился къ окну и забарабанилъ въ стекло. Изъ калитки выскочила Соня въ байковомъ платкѣ на головѣ.

— Здравствуйте, Кондратій Захарычъ, — сказала Сопя Швыркову. — Милости просимъ… Пожалуйте… Но тятеньки дома нѣтъ! Онъ на деревнѣ. Сейчасъ я его приведу. Здравствуйте, Романъ Карлычъ, здравствуйте, господинъ Перешеевъ, — кивнула она другимъ охотникамъ и побѣжала по улицѣ, насколько позволяла ей хромая нога.

Возницы забирали вещи и тащили въ избу. У Шнеля, кромѣ охотничьихъ вещей, были также плэдъ и подушка и, кромѣ того, широкій длинный плащъ съ башлыкомъ сѣраго солдатскаго сукна. Помогалъ вносить въ избу вещи и Перешеевъ.

Охотники вошли въ избу и стали располагаться по лавкамъ.

— Скажите на милость, никого пѣтъ. Пустая изба. Даже и чертенятъ-мальчишекъ нѣтъ, — проговорилъ Швырковъ, снимая съ себя яхташъ и фляжку, перекинутыя на ремняхъ черезъ плечи.

— Я дома, я… — откликнулась Клавдія изъ своей комнаты. — Только не могу выдти къ вамъ сейчасъ, потому что не одѣта. Здравствуйте, Кондратій Захарычъ.

— Ахъ, ты дома, моя прелесть? Ну, вотъ и отлично! — закричалъ Швырковъ. — Здравствуй, душечка! Можно войти къ тебѣ?

— Нѣтъ, нѣтъ! Я еще не одѣта. Погодите. Я сейчасъ выду, — послышалось изъ комнаты.

— Да мнѣ, ангелочекъ, и не нужно вашей одежи. Вы безъ одежи, я думаю, лучше. А пока тятеньки нѣтъ, я и поцѣлую тебя въ обѣ аленькія щечки!

Швырковъ сталъ напирать на запертую дверь изъ дюймовыхъ досокъ и оклеенную обоями.

— Да не входите-же, — упрашивала Клавдія. — Ну, что-жъ это! Даже крючекъ оторвали! Какое свинство.

И она стала задвигать дверь стульями, а на одинъ изъ нихъ даже сѣла, но Швырковъ оттолкнулъ стулья и все-таки вошелъ въ комнату. Клавдія была въ черной шерстяной юбкѣ, но еще безъ лифа.

— Ну, что-же это такое! Ну, какъ вамъ не стыдно! — кричала она. — Вѣдь это-же свинство.

Но Швырковъ, обхвативъ ее, цѣловалъ въ щеки и шею и говорилъ:

— Совсѣмъ купеческая штучка! И какъ такая сдобненькая и миндальная въ деревнѣ уродилась! Пупочка, совсѣмъ пупочка. Вотъ ужъ папенька-то твой тебѣ не подъ кадрель. Папенька чумазый, а дочка такая крупитчатая.

— Уймитесь. Послушайте, уймитесь-же пожалуста. Будетъ съ васъ, — упрашивала Клавдія. — Слышите, вонъ тятенька идетъ. Соня привела его.

На крыльцѣ дѣйствительно кто-то громыхалъ сапогами. Швырковъ чмокнулъ Клавдію въ губы и вышелъ изъ комнаты.

Въ дверяхъ стоялъ Феклистъ, держалъ въ рукѣ картузъ съ разорваннымъ козырькомъ и, кланяясь, говорилъ:

— Пожаловали, батюшка Кондратій Захарычъ. Вотъ и отлично. А у насъ тетеревиныхъ выводковъ сила. Я за грибами ходилъ, такъ-такъ и порхаютъ. И смѣлые какіе! Я ужъ писать вамъ хотѣлъ, а вотъ вы и сами пожаловали. Роману Карлычу добраго здоровья. Григорій Кузьмичъ, батюшка, здравствуйте.

И Феклистъ, раскланиваясь съ Швырковымъ и Шнелемъ, протянулъ Перешееву руку.

Перешеевъ сниходительно взялъ его руку и съ усмѣшкой задалъ вопросъ:

— Къ Семену Банкину въ стеклянную библіотеку благословитися бѣгалъ, что-ли?

— Только на пятачокъ, господимъ Перешеевъ, только на пятачекъ, — отвѣчалъ Феклистъ, бросился къ корзинкѣ Швыркова съ выпивкой и закуской и спросилъ:- Прикажете вынимать, Кондратій Захарычъ?

— Оставь. И безъ тебя вынутъ. Для этого Перешеева вожу. Ну, что собаки мои?

— Въ лучшемъ видѣ.

— Ты ихъ, поди, съ голоду заморилъ?

— Чего-съ? Овсянки не проѣдаютъ. Дайте ситника — носы воротятъ. Конечно, не сейчасъ, потому сейчасъ мы еще и сами не обѣдали и собакъ не кормили. А послѣ дачи корма — на ситникъ не глядятъ.

— Приведи ихъ сюда.

Феклистъ удалился и черезъ минуту въ избу вбѣжали два сетера и съ радостнымъ визгомъ бросились къ Швыркову.

— Собаки эти мнѣ все равно, что дѣти — вотъ какъ я ихъ предполагаю, — хвастался Феклистъ, а самъ не спускалъ глазъ съ корзинки съ провизіей и выпивкой. — Такъ какъ-же, батюшка, Кондратій Захарычъ, вы думаете: сейчасъ вамъ на охоту идти или прежде подзакусить желаете? — спросилъ онъ Швыркова, ласкавшаго собакъ.

— Милліонеръ! Какъ ты думаешь? — въ свою очередь задалъ Швырковъ Перешееву вопросъ и улыбнулся.

Перешеевъ какъ-то весь скорчился, съежился отъ такого вопроса и, потирая руки, произнесъ:

— Даже и съ медицинской точки зрѣнія на голодный желудокъ охотиться не подобаетъ.

— Будто? — опять улыбнулся Швырковъ и сказалъ:- Ну, будь хлѣбодаромъ и виночерпіемъ и вытаскивай все изъ корзины.

Феклистъ оживился, бросился къ столу, сталъ его выставлять на середину, и кричалъ дочери:

— Клавдія! Клавдюша! Столъ-то надо скатереткой закрыть. Тащи сюда скатерть! Да что ты тамъ копаешься! Иди скорѣй.

— Свою скатерть привезъ. Не надо вашей, — отвѣчалъ Швырковъ.

IX

Перешеевъ суетился около стола, разставлялъ бутылки, вынималъ изъ корзинки свертки съ закусками. Кусокъ сыру, копченыя языкъ и копченую корюшку положилъ онъ на поданныя Соней три тарелки, но остальное ему пришлось положить на столъ въ бумажкахъ. Соня, конфузясь, заявила:

— Извините. У насъ тарелокъ больше нѣтъ. Всего три тарелки.

— Куда-же вы ихъ дѣвали, черти полосатые? — спросилъ Швырковъ. — Прошлый разъ я пріѣзжалъ такъ было больше. Даже я самъ посѣялъ у васъ здѣсь двѣ свои тарелки. Вотъ эта фарфоровая тарелка моя.

— У насъ дѣйствительно было семь тарелокъ, — отвѣчала Соня:- Но вотъ тутъ какъ-то тятенька…

— Что тятенька? — закричалъ на нее Феклистъ. — Сама разбила, да на тятеньку воротишь.

— Конечно-же, когда вы во второй Спасъ были выпивши, то разбили ихъ.

— Молчи, хромоногая! Туда-же на тятеньку.

Швырковъ въ это время курилъ папиросу.

— Милліонеръ! — обратился онъ къ Перешееву. — Напомни мнѣ, чтобъ я имъ привезъ металлическихъ эмалированныхъ тарелокъ. Эти ужъ тятенька не разобьетъ.

— Да ужь и то давно пора, — заговорила Клавдія, выходя изъ своей комнаты. — А то ѣздить ѣздите къ намъ и кушаете здѣсь, и пьете, а нѣтъ того, чтобы посудки предоставить намъ.

— Ба! Королева! — всплеснулъ руками Швырковъ при видѣ Клавдіи. — Скажите на милость, какая она франтиха! Городской модницѣ не уступитъ. Фу ты, ну ты!

Клавдія была въ черной люстриновой юбкѣ и пунсовой канаусовой кофточкѣ, перетянутой на таліи серебрянымъ кавказскимъ поясомъ.

И Швырковъ протянулъ къ ней руки. Клавдія отмахнулась отъ него и попятилась.

— Только ужъ пожалуйста платье виномъ не обливать! — сказала она. — Держите себя въ аккуратѣ.

— Обольемъ, такъ и новое купимъ и подаримъ.

— Ну, насчетъ подарковъ-то вы не очень тароваты, — шепнула она ему. — Закусками и виномъ закормить и запоить рады, а что до подарковъ, то кромѣ вотъ этого тоненькаго браслета, я ничего отъ васъ не видала.

— А ты знаешь, умница, пѣсню: «мнѣ не дорогъ твой подарокъ, дорога твоя любовь?»

Клавдія посмотрѣла по сторонамъ, увидала, что отца въ избѣ нѣтъ, и отвѣчала:

— Да съ чего вы взяли, что мнѣ дорога ваша любовь? Вотъ еще что выдумали! Это вамъ должно быть дорога моя любовь.

— Королевѣ почетъ и мѣсто… Садитесь на лавочку посрединѣ, - указалъ ей на лавку Швырковъ. — Чѣмъ просить прикажете?

— Нѣтъ, ужъ сѣсть я не сяду. Я знаю ваши замашки. Вы сейчасъ облапливать, а я терпѣть этого не могу. А такъ на ходу бутербродъ съ икрой, пожалуй, съѣмъ.

— Милліонеръ! Бутербродъ съ икрой барышнѣ. А что выпить, мамзель?

— Выпить — ничего…

— Какъ такъ ничего? Не можетъ этого быть, чтобъ ничего.

— Да вѣдь утро еще. Что-жь спозаранку-то глаза заливать!

— Да не заливать, а просто выпить съ господами охотниками за компанію.

— Подите вы! Мнѣ и смотрѣть-то на вино съ утра противно. Ужъ одинъ нашъ тятенька съ своимъ пьянствомъ сдѣлалъ то, что подчасъ всѣ бутылки готова перебить.

Клавдія взяла отъ Перешеева бутербродъ съ икрой и отошла отъ стола. Швырковъ, переваливаясь съ ноги на ногу, подошелъ къ ней съ бутылкой рябиновой наливки и съ серебрянымъ стаканчикомъ.

— Здѣсь не тятенька вашъ, а влюбленный въ васъ купецъ Швырковъ выпить проситъ съ нимъ за кампанію.

— Не стану я пить. Отстаньте пожалуйста! — строго отвѣчала Клавдія.

— Отчего?

— Ахъ, Боже мой! Отчего! Да просто не хочу.

— За мое-то здоровье? Вѣдь я за мое здоровье прошу… Только одну единую за мое здоровье.

— Вотъ за ваше-то здоровье и не хочу.

— Почему такъ? За что такая жестокость съ вашей стороны? — приставалъ Швырковъ.

— Очень просто. Не стоите. Кабы вы для насъ, то и мы-бы для васъ… — проговорила Клавдія, лукаво улыбнувшись.,

Швырковъ недоумѣвалъ.

— Странно. Какъ я объ этомъ понимать долженъ? — спросилъ онъ.

— Какой вы глупый, посмотрю я на васъ. Давеча вы ворвались ко мнѣ въ комнату, начали меня по спинѣ хлопать, щипать, цѣловать, а какую я за все это отъ васъ корысть имѣю? Только одна корысть и есть, что вы тятеньку спаиваете, а онъ потомъ, проспавшись, наши вещи пропиваетъ. Поняли?

Клавдія нахмурилась и отвернулась отъ Швыркова.

— Гмъ… Что-же я долженъ дѣлать, чтобъ васъ умилостивить? — задалъ онъ вопросъ.

— И вы еще спрашиваете? Какой недогадливый! Съ подаркомъ пріѣхать, да не съ какимъ-нибудь, а съ настоящимъ.

— Гмъ… Что-жъ… Это можно. Какой-же вы подарокъ, мамзель Клавдинька желаете? Сережки золотыя?

— Зачѣмъ серьги? Наступитъ зима, а у меня шубки нѣтъ. Привезите мнѣ бѣличьяго мѣху на шубку.

— Ого-го! Это вѣдь ужъ совсѣмъ на городской манеръ! — покачалъ головой Швырковъ.

— А я чѣмъ хуже городской дѣвицы? Хотите если, чтобъ я къ вамъ чувствовала чувства, должны и сами свои чувства показать.

Швырковъ подумалъ и сказалъ:

— Ну, что-же, бѣличъяго мѣху можно привезти.

— Когда привезете?

— Да въ слѣдующее воскресенье пріѣду и привезу.

— Ну, хорошо. Не надуете?

— Купцу Швыркову тысячи рублей на слово вѣрятъ, — гордо отвѣчалъ Швырковъ и, протянувъ къ Клавдіи бутылку и стаканчикъ, спросилъ:- Такъ можете теперь съ купцомъ ІІІвырковымъ чокнуться?

— Давайте, — протянула руку Клавдія къ стаканчику.

— «Милліонеръ»! Давай сюда второй стаканчикъ! — крикнулъ Швырковъ Перешееву.

Тотъ подскочилъ съ серебрянымъ стаканчикомъ.

— Велите дать и второй бутербродъ съ икрой, — сказала Клавдія.

— «Милліонеръ»! Еще бутербродъ съ икрой королевѣ!

Швырковъ налилъ изъ бутылки въ два стаканчика — себѣ и Клавдіи, и они вышли. Вошелъ Феклистъ.

— Приказалъ ребятишкамъ лодку для вашей милости справить, — сказалъ онъ охотникамъ. — На лодкѣ до того лѣска, гдѣ выводки, мы живо доѣдемъ.

— Ну, вотъ спасибо. Пѣшкомъ-то я съ моимъ животомъ, ты самъ знаешь, не мастакъ ходить, — проговорилъ Швырковъ. — А то и до лѣсу-то ходи, да и въ лѣсу-то ходи.