Помоги проекту - поделись книгой:
Ф. Е. Зарин
Тайна поповского сына
I
НА РОДИНЕ
Солнце нестерпимо жгло, хотя был уже август месяц.
Блестящая поверхность реки слепила глаза. На ее широкой равнине не было видно ни баржи, ни лодки.
Словно все движение остановилось в этот томительный, знойный час на могучей Волге.
Казалось даже, что самое течение ее было замедленно. Только в прозрачном воздухе легко и свободно носились чайки, то задевая крылом гладкую поверхность реки, то взлетая к небу.
На высоком бугре под кустами, откидывающими скудную тень, лежал молодой человек лет двадцати двух. Ворот его ситцевой рубахи был расстегнут, широкополая шляпенка валялась рядом.
Подложив под голову руки, молодой человек, лежа на спине, задумчиво смотрел в мглистое, знойное небо.
Это был человек хрупкого, болезненного сложения. Выражение его кротких, больших голубых глаз было мечтательно. На широкий лоб падали влажные, мягкие кудри светло-русых волос.
Узкие плечи и впалая грудь не показывали крепкого здоровья. Лицо его с легкими, светлыми усиками было бело и бледно.
Высоко над его головой летали птицы, и, Бог весть, какие мечты волновали молодого человека, когда он следил за их свободным полетом.
Шум весел вывел его из задумчивости.
Он повернулся, взглянул вниз и увидел лодочку. В лодочке с непокрытой головой сидел седой старик.
Он лениво работал веслами, низко опустив седую голову.
Несколько мгновений молодой человек присматривался и потом закричал:
— Де-ду-шка-а! Де-ду-шка-а!
Старик поднял голову и взглянул наверх. Очевидно, у старика были еще зоркие глаза. Он узнал молодого человека, приветливо кивнул головой и направил лодчонку к берегу.
Он довольно бодро поднялся по крутому берегу и, отирая со лба пот, подошел к молодому человеку. Это был сильный рослый старик с густыми, совершенно белыми волосами, с широкой бородой и нависшими, тоже белыми бровями. Маленькие глаза его еще не утратили своего блеска, поступь — своей твердости, и только слегка согнувшийся стан говорил о тяжести лет, легших на могучие плечи.
— Здравствуй, Сеня, — слегка шамкая, но громко проговорил он, опускаясь рядом с молодым человеком.
— Здравствуй, дедушка.
— Благодать Божья, — вздохнул старик, — парит-то как… Хорошо!
Он с наслаждением вытянулся на земле под тощей тенью кустов.
— Тяжко грести, — продолжал старик. — Эх, прежде бывало, как таким-то был, как ты, устали не знал… Да-а…
— А давно это было, дедушка? — лениво спросил молодой человек, как повторяют машинально не раз сказанную фразу.
— А вот посчитай, ты ведь горазд на это… Сколько годов-от прошло… Да-а. Был жив еще атаман Степан Тимофеевич. Э-эх!
Старик оживился.
Он приподнялся на локте, устремил затуманенные глаза на широкую гладь Волги и задумчиво продолжал:
— Вот сидишь ты на этом бугре и ничегошеньки не понимаешь. А на этом самом бугре мы с атаманом песни пели. — И дребезжащим голосом он запел:
— Хе-хе!.. — засмеялся он и закашлялся. — Давненько это было. Тогда, как он на кошме из Царицына прилетел… Да…
— Как прилетел?
— Как? — отозвался старик. — Известно как! Сел и полетел… Вот как они, — и старик указал рукой на высоко реющих птиц.
— А ты видал эту кошму? — снова спросил молодой человек.
Старик сердито нахмурил брови.
— Видать не видал, а слыхал от людей, что помудрее нас с тобой… Да-а… — угрюмо продолжал он. — Колдун он был, вот тебе и весь сказ.
— Колдун, — повторил молодой человек, — а ежели кто бы придумал такую махину [1], что вот взял бы да и полетел…
— Не дадено это человеку, — возразил старик. Молодой человек не отвечал и, по-видимому, погрузился в задумчивость.
— А то вот еще, — воодушевляясь, продолжал старик. — То кошма его по воздуху летит, то по воде плывет… Да-а… Как, бывало, завидит батюшка купецкую баржу, сядет в свою кошму, свистнет да и полетит, а как долетит до того, что станет над самой баржей, как крикнет: «Сарынь на кичку», так и конец… Да-а… Сам царь Алексей Михайлович тогда послов засылал. Говорит, иди-тко ко мне, Степан Тимофеевич, всех недругов изничтожим, будешь ты у меня первый боярин. А того ему посланцы и не передали, боялись Степана Тимофеевича. Знали, что всех дьяков хотел он потопить да все приказы сжечь. Ну, и спужались бояре да утаили от него царские слова, а только шубу содрали с него. А шуба-то была соболья да жемчугом шитая. Отдал им Степан Тимофеевич шубу да и говорит: «Тащите, бояре, только не было бы из-за шубы шуму…» Да-а…
Молодой человек молча слушал.
— Эх! Степан Тимофеевич! — вздохнул старик и вдруг добавил: — А ты что думаешь, что и впрямь его казнили на Москве? — он лукаво прищурил глаза. — Ан и врешь… Ну, да что… Не про все можно говорить… Так-то… Да-а…
Как знакомы были эти речи молодому человеку! Старый сподвижник грозного Стеньки мог без конца говорить о своем атамане, и эти рассказы, сказочные и страшные, уже делавшиеся легендой, были с детства знакомы ему.
Утомленный старик повернулся на бок, закрыл глаза и тихо задремал.
Молодой человек молча продолжал лежать, устремив в небо свои задумчивые голубые глаза.
Недалеко от Саратова, почти на самом берегу Волги, раскинулась богатая деревня Артемьевка с хорошенькой белой церковкой на высоком холме верстах в двух от барской усадьбы, принадлежащей Артемию Никитичу Кочкареву, отставному лейб-гвардии майору.
Деревня была названа в его честь покойным отцом, души не чаявшим в своем единственном сыне Артеме, рожденном от позднего брака старого боярина Никиты Артемьевича с молоденькой дочерью стольника царя Алексея Михайловича боярышней Василисой Ивановной Кошкиной.
Старый боярин играл большую роль при дворе царя Феодора, а затем во времена Софьи был близким другом князя Василия Голицына и один из немногих разделял и его европейские вкусы, и любовь к просвещению.
Еще при царе Алексее он вместе с боярином Артамоном Матвеевым устраивал театральные зрелища и по своей природной любознательности занимался латинским языком и любил почитать заморские книги. Во времена могущества Голицына он немало приобрел себе всяких книг и диковинных заморских изделий, были у него и куранты, что звонили каждые четверть часа, и диковинный глобус с изображением светил небесных, и географические карты.
После падения царевны Софьи царь пощадил его, и одной из причин этого милостивого отношения была известная царю дружба Кочкарева с Артамоном Матвеевым и его по тогдашнему времени большая образованность.
Нуждаясь в просвещенных людях, царь даже хотел приблизить его к себе, но боярин был стар, кипучая деятельность царя, его беспощадная ломка всех преданий и обычаев, к которым он привык, несмотря на свою относительную образованность, пугали его. Царя окружали новые, молодые люди без роду и племени. И старый боярин уже не мог поспевать за этой возрождающейся, новой, яркой жизнью.
Он чувствовал себя чужим, многого не принимал, и царь отпустил его на покой.
Но за это старый боярин оставил царю своего единственного сына Артема.
И царь отправил Артема среди прочих за границу, где Артем провел несколько лет, а по возвращении был записан в Преображенский полк.
Редко удавалось Артему навещать своего старого отца в его родовом гнезде в Артемьевке.
То был он в походах, то за границей. Незаметно прошло время до Полтавской битвы, где участвовал Артем и был ранен.
Получив продолжительный отпуск, он помчался к отцу и едва успел принять последний вздох старика. Никита Артемьевич скончался за восемьдесят лет. Недолго протянула и жена его. И Артем остался одиноким.
Он вернулся в Петербург, некоторое время служил в адмиралтейств-коллегии, но полученные раны сильно беспокоили его. Он не на шутку расхворался и принужден был взять полный расчет.
С тех пор он поселился в своей Артемьевке, женился вскоре на дочери мелкопоместного дворянина Хрущева и зажил тихой и мирной жизнью.
С течением времени на привольной жизни и чистом воздухе здоровье его совершенно восстановилось.
Заграничная поездка, жизнь при дворе Петра, пример отца — все это не прошло даром.
Он любил почитать, сам писал сочинение «Об приложении некоторых умственных упражнений к воспитанию российских дворянских детей» и имел оставшуюся от отца, но большею частью пополненную им самим библиотеку на французском, немецком и латинском языках. Вообще, это был на редкость для того времени образованный человек.
Соседи хотя и уважали его, но несколько чуждались, считали его чуть не колдуном за его «ученость» и шепотом говорили, что он был другом известного чародея Брюса.
Крестьяне любили его, а жену его Марью Ивановну прямо боготворили за ее удивительную и деятельную доброту. Детей у них не было, и они взяли на воспитание круглую сиротку Настю Хрущеву, дочь покойного брата Марьи Ивановны, Алексея.
Шли годы. Скончался грозный и великий первый император, как живые картины промелькнули недолгие царствования Екатерины I и Петра II, едва заметные в темной саратовской глуши, и к тому времени, к какому относится этот рассказ, на российском престоле уже девять лет сидела императрица Анна Иоанновна, бывшая герцогиня Курляндская, дочь старшего брата Петра I, Иоанна.
Но все же как ни далека была саратовская глушь от Петербурга, особенно при российском бездорожье, новое царствование отозвалось и здесь.
Отозвалось оно почти сразу появлением указов о ценах на хлеб, что не особенно было на руку помещикам, затем вскоре из столицы приехал к саратовскому воеводе какой-то щуплый немец, едва говоривший по-русски, для надзора за воеводой, а больше для собственного прокормления. Воевода дрожал перед ним, а тот все пугал его графом Бироном.
Долго спервоначалу все недоумевали, какое дело русскому воеводе и русским дворянам до какого-то немецкого графа.
Но когда узнали, в чем дело, то прикусили языки, боясь, что их и вовсе отрежут. Потом узнали, что в Саратове немец приказал сжечь бабу, которую обвинили в поджоге, да утопил дьяка из судного приказа. Горожане и посадские почесывали в затылке и в толк не могли взять, что это делается на святой Руси.
Воевода был все же свой, хоть не всегда по закону должность правил, а тут на тебе, поди. Купцы тащили немцу свои товары.
Заехал немец и к соседним помещикам. Самым крупным был Кочкарев.
Кочкарев, воспитанный в школе Петра Великого, ценил иностранцев и относился к ним с уважением. Он честь честью принял немчика, на славу угостил его, напоил, подарил ему даже дорогих соболей, но зато выведал от него все, что хотел узнать о современном положении вещей.
Подвыпивший немец говорил, не стесняясь, и Кочкарев, хотя и отвыкший от немецкой речи, но некогда хорошо ее знавший, просидел с ним до глубокой ночи.
Когда упившегося немца увели спать, Артемий Никитич чуть не до самого рассвета ходил из угла в угол по своей комнате.
Он многое узнал, что больно ударило его по сердцу: о гибели славного рода Долгоруких, принесенных новой императрицей в жертву ее фавориту Бирону, немецкому выходцу, о преследовании былых сподвижников Великого Петра, об издевательствах Бирона над лучшими русскими людьми. Сердце его кипело, дряхлые руки подымались в бессильной угрозе… Немчику понравился тороватый боярин. Он участил свои посещения. Кочкарев принимал его с обычным радушием скрепя сердце.
Но вскоре немчик получил какой-то указ из Петербурга и, обремененный «добычей», покинул гостеприимное Саратовское воеводство, оставив по себе недобрую память.
Перед своим отъездом он в порыве пьяного восторга заявил Кочкареву, что никогда не забудет его, что в Петербурге доложит кому следует, каков таков Артемий Никитич.
Кочкарев не придал значения его словам…
Это было несколько лет тому назад.
После отъезда немца жизнь потекла своим обычным порядком.
Но доходили темные слухи о новом правлении.
Сурово стали взыскиваться недоимки. Нет-нет да и захватят кого-нибудь по доносу, пытают, бьют кнутом, а потом усылают Бог весть куда.
Люди становились осторожнее. О Бироне и о правительстве боялись говорить.
С некоторой опаской сосед смотрел на соседа, и даже во хмелю избегали опасных разговоров.
II
ПОПОВСКИЙ СЫН
Кроме красавицы Настеньки, племянницы Кочкаревых, которой шел уже семнадцатый год, близким к семье человеком был, обласканный Артемием Никитичем, сын попа из Артемьевки, Семен.
Кочкарев обратил на него внимание уже давно, когда Семену было лет восемь.
Все знали и уважали старого, сурового попа Ивана. Вел он жизнь строгую, чуть не монастырскую. Был сильно грамотен и сына своего воспитывал в строгости и благочестии. Семен рос кротким и тихим ребенком. Обычные шалости детства не увлекали его. Он рано выучился грамоте и помогал отцу в службе в церкви, заменяя пономаря, а потом и в отписках.
Но любимым его занятием было устраивать разные затейные игрушки. Он первый соорудил не виданного до той поры в Артемьевке воздушного змея, и, когда этот змей взвился на воздух и стал плавно парить, собралась вся деревня, а мальчишки обезумели от восторга.
Только от матери сильно попало ему, так как для змея он откромсал изрядный кусок только что натканной ею холстины.
Но это не остановило юного изобретателя.
Этот змей и обратил на него внимание Артемия Никитича. Он призвал мальчика к себе, смотрел, как летал змей, причем маленькая Настенька хлопала крошечными ручонками и визжала от удивления и восторга.
Артемий Никитич взял мальчика на боярский двор, и с той поры Сенька стал товарищем игр Настеньки.
Почти целыми днями пропадал там Сенька.
Он делал для Насти чудные кораблики, которые бегали по пруду во дворе как живые. Сеня хитро устраивал руль, искусственные весла, потом как-то навертывал бечевку, быстро дергал ее, весла вертелись, и кораблик плыл сам собою, разбрызгивая воду.
Как-то Артемий Никитич позвал его к себе и показал ему чудные книжки. Чего-чего там не было! Были нарисованы корабли с веслами в три ряда, птицы, сделанные из дерева и железа, что могли подниматься с земли и летать.
Жадными глазами смотрел на них мальчик и потом говорил Насте:
— Вот и я сделаю такую птицу, сядем мы с тобой и полетим, полетим…
— Сделай скорей, — просила Настя.
И Сеня принимался за работу, но птицы его не летали.
А чудные книги были на странном, непонятном языке.
Поделиться книгой: