Кап­кан для Ски­фа

— Где служил? — спросил я.

— В мотопехоте. А что? — с вызовом ответил он.

— Да так, ничего. Вы меня извините за позднее, вернее, раннее вторжение, — я сделал раскаивающееся лицо и приложил руку к груди, — у меня только один вопрос…

— Сахара нет, — прервал меня лежащий на кровати.

— Спичек, соли — тоже, — оттесняя меня к двери, с усмешкой добавил второй.

— Ну что вы, что вы, я б не посмел беспокоить вас по таким пустякам, — я выдержал паузу, рассматривая их снисходительные лица.

— Тогда что хотим?

— Да, чем, собственно, мы обязаны столь позднему визиту?

— Безусловно, я сейчас удовлетворю ваше любопытство…

— Живее, командир. Нам спать пора, — начал откровенно борзеть бывший мотопехотинец, взял меня за руку и попытался подтолкнуть к открытой двери.

— Не стоит так себя вести, — мягко освободился я от его захвата, — я уже ухожу. Скажите мне только одну вещь: где делают таких говнюков? И почему вас так много?

С этими словами я собрал в пятерню лицо стоящего передо мной абитуриента и толкнул изо всей силы. Он перелетел через всю комнату, ударился о шкаф и растянулся на полу. Второй не дернулся, только плотней укутался в одеяло и сжался.

— Там, — я указал в сторону комнаты четыреста одиннадцать, — один из нигеров проглотил ненароком двадцать баксов. Следите за его дерьмом — доллары не перевариваются. Только смотрите, не передеритесь за двадцатку, ложкомойники. Ясно?

— Да, — пискнул лежащий на кровати.

— Не слышу!

— Да! — в один голос заорали оба.

— Вот так-то.

Хлопнул дверью так, что из-под косяка посыпалась штукатурка. «Абитуриенты, мотопехота, мать-перемать, мужики называется… Что за уроды…»

Тут я увидел ее, и гнев сразу прошел. Дите стояло возле лифта и сжимало в руках металлический совок для мусора. Видимо, уборщица оставила на этаже. Она уже не плакала, руки не дрожали:

— Вы знаете, — зазвенел в пустом холле ее голосок, — я хотела вам помочь.

Представив себе ее, размахивающую этой железякой, я улыбнулся:

— Я знал, что тыл у меня надежно прикрыт. Ты молодец. Теперь, если ты, конечно, не хочешь взять в другую руку веник, можешь спокойно ложиться спать, — порывшись в кармане мастерки, я выудил оттуда ключи и отдал ей. Она благодарно улыбнулась и зачем-то смущенно спрятала совок за спину:

— Знаете, я боюсь туда идти…

— Можешь не бояться. Топай смело.

— Не скажите. А вдруг…

— Ничего вдруг быть не может, — прервал ее я, а сам подумал про бредни Боба и Мика относительно сана нокаутированных мной особ: «Черт его знает — принцы не принцы, но оба залетные, как бы, очухавшись, не отыгрались на ребенке». Внимательно посмотрев на еще окончательно не пришедшую в себя девчонку, я неожиданно для себя выдал:

— Хорошо. Идем, я тебя отведу в самое безопасное место в этом общежитии.

Она посмотрела вопросительно, но ничего не сказала. Мы поднялись на седьмой этаж. Открыв замок своей комнаты, я гостеприимно распахнул дверь:

— Прошу.

Достал из шкафа комплект свежего белья. Хотел протянуть ей, но, заметив, что девчонка смутилась вконец, быстро застелил одну половинку огромной двуспальной кровати:

— Все, ложись, спи. Я тебя закрою. — И уже в дверях, спохватившись, спросил:

— А зовут тебя как, чудо?

— Юля. А вас?

— Скиф. Тьфу ты. Женя. Евгений. Спи спокойно.

— Спасибо.

— Не за что. Приятных сновидений, — выключил свет, аккуратно прикрыл дверь и повернул ключ в замочной скважине.

Разбудил вахтера, взял ключ от нашего спортивного зала и окунулся в свой, наверное, единственно по-настоящему любимый мир. Хорошенько размялся на груше, постучал по макиваре, покрутил нунчаки и, окончательно разогрев тело и созрев душой, начал мучить штангу.

Был такой гениальный банкир в Англии. Звали его Томас Ливен. Во время второй мировой войны его подставил компаньон, и попал денди в лагерь к нацистам. Там его быстро заметило и подгребло гестапо, затем абвер. Личность была уникальная. Уже к середине войны он полным ходом работал на все серьезные разведки мира: и на «Секрет Сервис», и на «Второе бюро», и на гестапо, и на абвер. По-моему, из всех легендарных спецслужб, только наше НКВД не привлекало его к работе.

В каждом документе о сотрудничестве с той или иной организацией он приписывал свои условия. Не будет, мол, совершать следующие действия, а именно: убийство, шантаж, похищение людей, вымогательство и тому подобные действия, порочащие его человеческое достоинство. Проще говоря, он занимался экономическими аферами и финансовыми махинациями. Через его руки текли потоки золота, драгоценностей и всевозможных валют: от оккупационной марки до доллара. Довольно долго французское «Сопротивление» финансировалось благодаря его комбинациям.

Но самое интересное в этом человеке было то, что все свои хитроумные комбинации он сочинял, планировал и оттачивал на кухне, в процессе приготовления широчайшего ассортимента блюд, в изготовлении которых был непревзойденным мастером. В досье на него у каждой разведки была графа: «Кулинарные наклонности».

Я готовить толком не умел, видимо, в связи с этим все умные мысли мне приходили в голову в спортзале. Эдакий спортзальный Томас Ливен с уклоном в современный криминал. Вот и сейчас я насиловал мышцы, а мысли сами собой вертелись вокруг Савельева-Рембо и Ивана-Парфена. Прошло уже три дня с момента получения аванса под насильников, а никакого варианта не было. Вернее сказать, их была масса, но четкого плана по этим двоим мы так и не сложили.

Я жал штангу, рычал от натуги, пот тек градом, мышцы были готовы лопнуть от перенапряжения, а мысли, как волны, лизали камень преткновения. Что ж, время камень точит, а терпенье города берет. Не будем торопиться. Что мы имеем?

А имеем мы на сегодняшний день точки, по которым надо ударить. С Купером наметили их еще вчера: по Рембо-Савельеву — деньги и тщеславие, по Нюме-Ивану — деньги и страх… Вернее сказать: нажива и тщеславие по первому, и шантаж и страх, соответственно, по второму. На пересечении этих качественных пороков и надо строить свой расчет. Слабые стороны каждого мы определили правильно.

Где и как пересеклись эти двое — неизвестно. Нам это и не пришло в голову выяснять, за ненадобностью. Главное — это то, что их связывало: десантника-бизнесмена и студента-юриста. А связывал их совместный бизнес. И бизнес, надо сказать, неплохой. Занимались они конвертацией или, если говорить по-простому — обналичкой.

Этот вид услуг развивался уже давно — как только появилась возможность залезть государству в карман, называя это коммерцией. Давно прошли сладкие времена, когда здоровому частнику был дан зеленый свет. Какая была сказка — одно только освобождение от налогов вновь образованной фирмы в течение года чего стоило. Клепай себе раз в год по фирме, меняя зицпредседателей, и горя не знай. Увы, увы, «шара» прошла. Тяжелый налоговый пресс государства придавил бизнесменов — пискнуть тяжело. Принято так у нас — то полную «лафу» давать, то гайки до упора затягивать. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.

К тому времени превращать расчетные счета бюджетных учреждений и государственных предприятий в шуршащие бумажки уже понравилось многим. Тут нужен наш менталитет — совдеповский, с нашей совестью, с нашим пониманием законов и нашим мышлением. Томасу Ливену, не хочу умалять его гениальность, до такого элементарного и, в то же время, откровенного грабежа государства никогда б не додуматься.

Выглядело это просто и незатейливо. Директор учреждения сливал энную сумму денег, оговоренную заранее с коммерсантом, который поставлял предприятию по завышенным расценкам товар или, вообще, оказывал надуманные услуги. Например, компьютерное обеспечение. То есть передавал предприятию содранную где-нибудь бухгалтерскую, юридическую или любую иную программу, записанную на дискету. Директор или иное лицо, имеющее право перечислять эти деньги, получало сразу же свой откат, причем иногда эти дивиденды значительно превышали доходы коммерсантов. Кто платит, тот и заказывает музыку — истина общеизвестная.

Все хорошо, но неувязочка выходит — надо показывать, если работать легально, документики на приход этого товара и налоги платить добрячие.

Вот так бизнесмен покрутится, покрутится (чиновники при печатях весь навар забирают), пригорюнится и пойдет к другу, который под большим секретом будет денежки ему обналичивать и давать бланки документов с печатями — пиши, что хочешь: хоть тонну стали, хоть танк, хоть реактивный двигатель.

И процент платится за такую услугу не в пример меньше, чем налоги, и документы в порядке, и свою фирму пачкать сомнительными сделками не надо.

Обрадуется бизнесмен и будет работать по новой схеме, недоумевая, а как же там ребята выкручиваются? Как решают вопросы с налоговой, с банком, пенсионным фондом и прочими прихлебателями?

Вот такими Санта Клаусами и были Рембо со своим другом Парфеном: загоняйте, ребята, бабки на указанный расчетный счет и через пару дней получайте деньги (причем в долларах — по среднему курсу между покупкой и продажей) и пустые накладные с печатями. Нет проблем, рады были помочь, приходите еще, проценты, сами видите, у нас небольшие. Вот такой вот сладкий бизнес — непыльный. Незаконный, правда, но что у нас в стране законного? Сникерсы с тампаксами разве что.

Делили обязанности они так. Парфен через тяги в исполкоме открывал фирмы-фантомы. Происходило это примерно один раз в два-три месяца. Фирмы эти нигде больше не регистрировались и не числились. По истечении срока (который зависел, видимо, от степени засветки) все документы уничтожались, и открывалась новая ЛТДешка. Основное действо происходило в банке, где Ваня был на короткой ноге с управляющим (отнюдь не безвозмездно, естественно). Именно здесь деньги превращались из безналичной формы в аккуратные пачки купюр с симпатичными лицами американских президентов в белых буклях.

Самые серьезные концы хоронились здесь же. Каждый банк — своеобразный форт Нокс, и так запросто к нему не подъедешь.

Функций у Савельева, как мы определили, было всего две.

Первая — поставка клиентов: друзей-коммерсантов и всяких чинуш, желающих слить по-тихому бабульки из какого-нибудь поднадзорного фонда себе в карман. «Охраняющий сакуру питается плодами с нее».

И вторая — прикрытие от чересчур навязчивых и вечно голодных. Таких в городе пруд пруди: и в погонах, и так просто — душевных парней при стволах. Разница между ними была только в одном, как определял я, — в наличии удостоверения. У офицера есть, а у бандита нет. И все. Во всем остальном — близнецы-братья. Не отличишь. Костик обычно настаивал еще на одном различии — и тот, и другой бегут, только один впереди, а другой немного сзади. На мой взгляд, это было несколько спорным отличием. Уж больно часто преследуемый и преследователь меняются местами, чтобы записывать это в различия.

И Рембо, и Парфен крысятничали, но чуть-чуть — не зарываясь. Если Парфена проверить было практически невозможно (для этого Рембо должен получить информацию от самого управляющего), то Савельев подставлялся при каждой сделке. Парфен, видимо, не шел на обострение в виду перспективности бизнеса в целом. Так они и закрывали глаза на проделки друг друга. А если этих красавцев…

— Вот, вот где их столкнуть можно — на явном кидке! Треснуть лбами, чтоб звон пошел! Создать конфликт финансовых интересов!

Я даже штангу бросил на стойки, не дожав двух раз до положенных двенадцати. Стокилограммовая железяка обиженно звякнула. Я не обратил на возмущение снаряда никакого внимания. Схватил, не отдавая себе отчета, нунчаки, и они засвистели вокруг тела…

— Да, да и еще раз да! Найдено последнее звено, которое замыкает всю цепочку. Отдельные фрагменты мозаики сложились в цельную картинку.

Я поймал нунчаки в захват и с разворота ударил ногой в макивару: «Я-я-я-е-есть!» Не зря я затеял тренировку в пять утра!

В эйфории от найденного решения я легко взлетел на седьмой этаж, распахнул дверь и… замер.

На моей кровати спала… русалка: белые шелковистые волосы разметались по подушке, нежное личико было спокойно, а алые пухлые губки что-то шептали. Гибкие линии только-только сформировавшегося девичьего тела проступали через тонкое покрывало. Что, интересно, она видит во сне: строгого экзаменатора, родителей, принца на белом коне? Я застыл и даже задержал дыхание. О том, что в моей постели лежит такое… я и забыл.

Полюбовавшись несколько минут этим нежным созданием, я тихонечко взял мыло с полотенцем и отправился в душ: «Странное чувство, однако, — намыливая голову, подумал я, — такое умиление я испытывал только при виде играющих котят». Моя обычная реакция на людей такая же, как у Шатобриана: «Чем больше узнаю людей, тем сильнее люблю животных». А тут… такое дело… хм… надо же.

Фаза I. Парфен

Студент пятого курса факультета правоведения был томим смутными сомнениями. Парфенов Иван Сергеевич, попросту — Парфен, терзался давним вопросом — сколько денег оставляет себе его компаньон Рембо. Проверить это было просто — подставить Рембо своего клиента, пропустить деньги через Савельева и по разнице легко установить сумму прилипших к рукам Сергея наличных.

Эту нехитрую комбинацию Парфен планировал провернуть уже давно, но побаивался. Результаты проверки были известны заранее — никаких иллюзий по поводу чистоплотности своего компаньона Иван не испытывал. А раз он наверняка узнает о крысятничестве, то следует делать какие-то конкретные шаги.

Между тем, Серега обладал реальными тягами и с бандитами, и с силовиками, поэтому делать корешу предъяву было просто небезопасно. Хотя обидно терпеть такое положение вещей, ведь, в отличие от Рембо, у Парфена обналичка была единственным источником дохода… Ну, ничего, еще пару недель — и он официально станет членом семьи полковника МВД и тогда можно будет другу-Рембо крылышки чуть подрезать. Планчик уже вырисовывается…

Подобные мысли, далеко не впервые, витали в голове у будущего зятя Каца: «Такое положение вещей терпеть нельзя, нет, никак нельзя. И не будем. Скоро не будем». Он неторопливо гнал свою «бэшку» по городу, постукивая руками по рулю в такт музыке, заполняющей салон. Остановившись на красный сигнал светофора, увидел пацаненка с «Секундой» в одной руке и тряпкой в другой. Тот, с азартом борзой, бросился к лобовику и просто с фанатической скоростью натер стекло до блеска.

— Дядя, дай на мороженое!

— Молодец, шустро, — Парфен достал мелочь и, приоткрыв окно, снисходительно протянул пацаненку, — держи, трудяга.

— Сам дурак, — малый, вместо того, чтобы взять протянутые монеты, смачно харкнул в лицо растерявшемуся водителю и бросился наутек через зеленую клумбу.

— Ах, ты, гаденыш! Вот я тебя! — мелочь зазвенела по асфальту. Парфен поднес ладони к лицу и утерся.

Замешательство длилось не больше секунды. Спустя мгновение Иван уже мчался за неблагодарным подростком. БМВ стоял в крайнем левом ряду дороги с односторонним движением. За лужайкой было движение в другую сторону. В три прыжка перемахнув через насаждения, Парфен пропустил две машины и бросился к грузовой «Газели», припаркованной на обочине. Именно за ней скрылся дерзкий сорванец.

Задние дверцы грузовика были открыты — там мелькали два грузчика — между ними и проскочил обидчик. Парфен попытался повторить этот же маневр, но налетел на кулак одного из «грузчиков». Ему показалось, что в грудь угодила кувалда: дыханье сперло, из глаз посыпались искры, ноги стали ватными. В ту же секунду второй «грузчик» подхватил бесчувственное тело и швырнул в темное чрево фургона, прыгнул вслед и запер дверцы. Еще через секунду «Газелька» неспешно съехала на дорогу и влилась в поток машин.

* * *

Спустя минуту Костик, который исполнял роль первого грузчика, уже отъезжал на трофейном БМВ от места событий, восхищаясь фантазией пацанят, — этот трюк с плевком детвора придумала для угона машин. Причем тырили машины без корыстной цели — просто покататься. И как лихо срабатывает — в десяти случаях из десяти. Вообще, молодняк интересный подрастает…

Купер улыбнулся, вспоминая еще одно изобретение дворовой босоты: зимой, на высоком заборе, ограждающем какие-нибудь строительно-ремонтные работы в центре города, сидит крохотный пацаненок. Завидев идущего мужчину, начинает жалобно скулить: «Дяденька, снимите меня. Дяденька, пожалуйста, мне страшно». Доверчивый подходит, протягивает руку, а подлый мальчуган рвет с его головы норковую шапку, лихо спрыгивает с другой стороны забора и «делает ноги»…

«Вот чертенята!» — Костя неторопливо двигался к месту встречи, прислушиваясь к работе немецкого аппарата. В кармане у него лежали приготовленные пятьдесят долларов для случайного гаишника, если вдруг не повезет: «Извини, братан, документы в другом пиджаке оставил. Опаздываю на сделку серьезную. Давай порешаем на месте без штрафплощадок и прочих никому не нужных прелестей».

Выехал на объездную дорогу и добавил газ. Машина послушно понеслась вперед, набирая скорость. Купер не удержался и витиевато выматерил Скифа за чистоплюйство.

Вчера, на общем сборе, при окончательном утверждении плана действий, их мнения относительно этого БМВ полярно разошлись. Костя предложил загнать ее сразу пацанам на разборку. Машина хоть и не новая, но получить за нее сразу полторы-две штуки зеленью было реально. Жека же настаивал на обязательном возврате владельцу, мотивируя целой кучей аргументов.

Если изъять машину, можно реально навредить плану — раз. Нельзя упускать возможность поставить Парфена на прослушку — два. Отсутствие БМВ может пробудить ненужный интерес со стороны того же Рембо, — три. И, наконец, такой беспредельный акт, наверняка, озлобит клиента и может подтолкнуть на непредсказуемые шаги — четыре.

Боря Геракл и Рома Бес, задействованные в операции, угрюмо молчали, справедливо полагая, что встревать в разговор старших нетактично, и платят им совсем не за полемику. Купер видел, что оба бойца на его стороне, но апеллировать к их мнению не стал. Он прекрасно знал, что переспорить Скифа они не смогут даже втроем, и, скрепя сердце, согласился.

Теперь же, сидя в трофейном БМВ, Костя засомневался, не стоит ли проигнорировать мнение сидящего сейчас в фургоне «Газели» Жеки и к месту встречи приехать на такси, но с прессом денег — победителей не судят. Не в Риме же мы, в конце концов, где казнят за несанкционированную победу. Этот говнюк, студент-юрист Иван, сам виноват — не хрен насиловать баб. Кроить мудака до трусов сам Бог велел.

Машина въехала в дачный пригород. Слева и справа замелькали зеленью садовые участки. Купер остановился у обочины, вышел из машины и закурил. Обошел, внимательно осматривая, БМВ. Присел, заглянул под крылья — коррозии не видно. Открыл капот, с удовлетворением оглядел двигатель: «Блин, хоть и далеко до нулячей, но два косаря дадут, только в путь. А главное — ни головной боли, ни проблем, ни риска. Подгони, получи деньги и отваливай. Люди Клима дело свое добре знают — раскурочат машину до винтика за пару часов, и разойдется она запчастями по всему городу в считанные дни. Принесет двойную-тройную прибыль Климу и его братве. Барыги, опять-таки, тоже наживутся. Всем кушать надо… Все довольны будут… Кроме Скифа».

Купер отбросил окурок, выматерился вслух, достал инструменты и полез под торпеду прилаживать микрофон.

* * *

В фургоне было темновато, но света для того, чтобы заметить, что Парфен уже не корчится от боли, а лежит спокойно и вглядывается в мое лицо с целью определения личности, хватало. Помогать ему в этом я не стал, а, наоборот, достал лыжную шапочку и натянул ее ему на голову до самого подбородка. Немного посомневался, но все же защелкнул на его кистях наручники и несильно двинул кулаком по затылку. Не то, чтоб я боялся подвоха со стороны нашего клиента, просто начал настраивать его психологически на предстоящий разговор.

Боря Геракл (получил свою кличку за исполинскую накачанную двухметровую фигуру атлета), сидевший за рулем «Газели», уже подруливал к даче, которая была куплена нами специально для таких дел.

Я выпрыгнул из фургона, помог ему открыть ворота и, когда он заехал, закрыл огромные створки. Ворота и забор были почти трехметровой высоты.

Боря подогнал грузовик дверцами вплотную к добротному каменному строению, которое, по всей вероятности, служило бывшим хозяевам мастерской. Взяв за шиворот нашего пленника, Геракл одним рывком придал ему вертикальное положение и не очень деликатно препроводил в помещение.

Мы надели шапочки с прорезями для глаз и рта, с нашего пленника напротив — сняли. Он был до синевы бледен и насмерть перепуган. После того, как Парфен осмотрелся, его буквально затрясло от страха.

Испугаться, действительно, было от чего — бывшая мастерская была оборудована под средневековую комнату пыток: верстак с ремнями; кандалы на цепях, вмурованных в стену; жаровня с остывшими углями и прокопченными прутьями в ней; стол, на котором были разложены всевозможные колющие, режущие, устрашающе поблескивающие инструменты, напоминающие увеличенные стоматологические. Стены, пол и предметы были густо забрызганы кровью.