Кап­кан для Ски­фа

— Нет, Купер, я убежденный антинасильник. С национальным вопросом это никак не пересекается. Мы этому поганцу такой гембель забацаем… А ты молодец, оперативно и емко, — я начал загибать пальцы, перечисляя, — ЖЭК, участковый, школа, ВУЗ, дворовые приятели…

— Еще старушки-соседки по подъезду, паспортный стол, знакомые по пивбару «Креветка», их местный блатной Чита…

— Хватит, хватит. Я все понял. За исключением мэра города и начальника УВД области задействовал всех, и каждый помог в силу своей природной сообразительности и должностных возможностей. Здесь все понятно, давай по второму.

— Второй, — Костя перелистнул пару страничек, — его друган. Савельев Сергей Петрович. Двадцать семь лет. Сто четыре килограмма. Мастер-троеборец. Тяжелая атлетика. Срочная служба — ВДВ. Рота разведки. Чемпион округа по рукопашному бою. Кличка…

— Рембо? — выдохнул я.

— Уж не тот ли это Рембо… — Костя повертел в руках и закрыл блокнот.

— Да, это он. Савельев Сергей Петрович.

Купер замолчал и выжидательно уставился на меня. Я продолжил:

— Фирма «Витязь». Занимается строительными подрядами, попутно — торговлей стройматериалами. Держит несколько магазинов. С ним работают еще два компаньона. Обоих нещадно давит и обманывает. Предъяву они делать боятся. Связано это с тем, что Рембо тесно трется с бригадой Прохора. Имеет пятисотый «Мерседес». Знаю эту сволочь миллион лет. Еще с армии. Друг, брат, — я скривился, — оказалось — стукач, карьерист. Сука — одним словом. Кстати, нос у него сломан — моя работа. Бились в спарринге, в финале, так он все норовил мне «йоко» в сердце поставить…

— При ударе в область сердца на вдохе может очень запросто случиться летальный исход, — с пониманием закивал Костик.

— Именно. Утром следующего дня на левой стороне груди я насчитал шесть синяков от его пятки.

— Ну, а закончилось чем?

— Все просто. Я ему сломал нос, меня дисквалифицировали, а он стал чемпионом округа. Сам понимаешь, общались по армаде потом не сильно. После дембеля я его, конечно, видел. Гражданка не изменила наших отношений. Дистанция и еще раз дистанция. Хотя из поля зрения его не выпускаю — сукой был, сукой и остался, — я махнул рукой, — Толян, плесни нам коньячку, по соточке.

— Я так понял, — Купер заерзал на табурете, — этот Рембо от крутизны потерял почву под ногами. Хотя, по масти он кто? Коммерсант получается? Так?

— Прибандиченный и примусоренный.

— Думаешь, постукивает?

— Наверняка. И не постукивает, а барабанит. Люди не меняются. В армии по долгу службы, здесь народ тоже вроде бы при погонах… но уже за корысть малую… Или не малую. Как оно меряется? Хрен его знает.

— Так надо ему напомнить великого русского поэта Мандельштама: «Неужели я настоящий, и действительно смерть придет?» или, говоря языком современника: «Степень крутизны не влияет на начальную скорость полета пули».

— Напомним. Давай, Костик, — я поднял рюмку, — за закон талиона — пусть каждый получит то, что заслуживает.

Боевое регби

Набегаю на мяч. Он летит со стороны солнца, которое слепит глаза. Я высоко выпрыгиваю, протягиваю руки, выгибая все тело в стремлении завладеть мячом и… получаю удар ногой в живот. Второй — практически в то же мгновенье, идет по ногам, выше колен. Мяч уходит из поля зрения, навстречу летит земля. Чтобы уткнуться носом в траву, я прижимаю голову к груди и ухожу в кувырок. Встаю сразу в низкую стойку с блоком от «маваши» — кругового удара ногой в голову. Одновременно отвечаю прямым правым кулаком в солнечное сплетение и делаю контрольный круговой разворот на сто восемьдесят градусов с блоком. Кроме лежащего рядом противника — никого. Мяч и игра уже далеко — свалка происходит шагах в десяти. Я разгоняюсь и прыгаю ногой вперед, целясь в плечо ближайшему игроку из команды соперников:

«— Яяяааа!»…

Одеяло летит в сторону… Я в темноте… Удар ногой во что-то твердое. Приземление на левый бок. Пол. Темно. Дверь. Окно. Стол… Моя комната… Опять тот же сон…

Боевое регби…

Была у нас в части такая игра. Цель ее проста, точно такая же, как в обычном регби — занести мяч в зону соперника. На этом все сходство и заканчивалось. Состав команд любой, от трех до двадцати человек, правила… Правил нет. Заноси себе мяч в зону, используя любое средство. Разрешены удары, захваты, броски и приемы. Кроме, естественно, смертельных — спорт же все-таки. Да и противники все свои, из той же роты разведки.

После каждого такого сна я оказываюсь где-то за пределами кровати: то ногой во входной двери, то кулаками находя пол, а головой — тумбочку, то, замирая посреди комнаты в какой-нибудь нелепой позе с блоком или уходом от удара. До стекол в окнах не допрыгивал еще ни разу. И то хорошо.

Жалость вызывали существа, разделяющие со мной постель. Первый раз их это особенно впечатлило. Посреди ночи, в темноте, резкие перемещения по комнате, звуки ударов, грохот опрокидываемой мебели, зычные крики. Затейливо. Везло тем, кто, наблюдая мои перемещения в пространстве, не оказывался у меня на пути. Те, которым не везло, на вторую ночь почему-то не оставались, да и в первую нормальный сон после такого ни у кого не восстанавливался.

И вот я, в очередной раз совершив удар ногой в дверцу шкафа, сгруппировался и приземлился на левый бок. Сон. Комната моя. Слава Богу, все в порядке — я не в армии. Бодро вскочил на ноги. Морфей покинул меня окончательно. С опаской осмотрел свою огромную двуспальную кровать. Результаты проверки мне понравились — сегодня я спал один, никому ничего объяснять не надо.

После такого ночного моциона мне в голову приходила всегда одна и та же мысль: «Какой идиот придумал эту игру?» Сколько лет уже прошло после армии, а наследие никак не выветрится из головы.

Почему я не служил, скажем, в кавалерии, как Уинстон Черчилль? Чинно и благородно. Вот именно потому, что ты не из семьи герцогов Мальборо и денег на лошадь у тебя не было, ты и таскал РД и парашют. А что делать? Черчилль, по его же уверениям, проиграл всю войну в поло, а смотры, марши и сами военные действия были досадными перерывами в игре. Так он и оттачивал мастерство вместе со своим скакуном до того момента, пока не повредил руку при высадке с моря. На этом его занятия спортом и закончились. Пошла политика. Судьба.

И все-таки поло с его деревянным мячом, клюшками и лошадьми — это вам не боевое регби спецуры ВДВ. А Индия конца девятнадцатого века — не Кавказ конца двадцатого…

Я не заметил, как докурил сигарету до фильтра. Он покрылся черной обугленной корочкой. Сунул его в переполненную пепельницу и взглянул на часы: три часа ночи. Спать не хотелось. Прислушался к работе непростого организма под названием «студенческое общежитие номер два» государственного университета: приглушенный звон гитары, женский смех, возня в коридоре, какой-то западный хит в исполнении магнитофона, прочие неопознанные шумы. Сходить к кому-нибудь в гости? Перебрал в уме возможные варианты. Желание, так полностью и не сформировавшись, исчезло совсем. Взгляд остановился на компьютере. Сыграть партейку в шашки Го с этим железным ящиком? Лень почему-то. Попью-ка я лучше кофейку.

Вскипятив воду в электрическом чайнике, приготовил растворимый кофе и, от нечего делать, достал из-под подушки ствол. Игорек — приятель по университету; уроженец латвийского города Вентспилс, выражал свои мысли касательно этого предмета таким образом: «К превеликому моему сожалению, я не имею антиквариата, золотых реликвий, мировых шедевров живописи и прочих раритетов. Не увлекаюсь коллекционированием марок, монет, спичечных этикеток и значков. Не имею возможности в минуты скорбного одиночества пересматривать свои календарики и вымпелы футбольных команд все по той же пошлой причине — из-за отсутствия таковых. Поэтому, когда мне грустно, скучно и одиноко, я достаю свой револьвер, и общение с ним мне сполна заменяет все перечисленные удовольствия».

Я, в отличие от Игоря, гражданина Латвии, не особенно тяготел к оружию, но, в силу сложившейся специфики жизни, уже много лет старался держать пистолет неподалеку — по возможности на расстоянии вытянутой руки или даже ближе.

После беглого осмотра я понял, что моему пистолету не помешает профилактическая обработка. За пределами СНГ этот ствол называют «русским Вальтером ПП». У нас эту широко известную модификацию пистолета Макарова именуют ИЖ-71. Или по-простому — ПМ. Меня, как историка, давно занимал вопрос происхождения этой модели машинки для убийства. Насколько наш родной ПМ, которым вооружен сейчас каждый первый милиционер и каждый второй бандит, действительно, отечественная разработка?

Первая партия пистолетов Макарова была выпущена в 1949 году на легендарном Ижевском механическом заводе. Массовый выпуск начался с 1952 года. В послевоенном конкурсе на лучший самозарядный пистолет принимали участие многие выдающиеся конструкторы того времени: Токарев, Воеводин, Коровин, Раков. Фамилии авторов проектов были известны еще в предвоенное время, еще тогда, когда создатель «русского «Вальтера» ПП» был студентом. Тем не менее, победил Макаров. Его пистолет и был запущен в серию. Сам оружейник объяснял свой успех дикой работоспособностью. А именно — двадцатичасовым рабочим циклом. Изо дня в день. Без выходных. Благодаря такому жесткому графику работы он разрабатывал и расстреливал образцов в два, а то и три раза больше, чем его соперники. Это, конечно, дало возможность отработать надежность и живучесть пистолета.

За рубежом неоднократно высказывали предположение, что русские содрали с чертежей, найденных??? конструкцию ПМ в архивах завода «Вальтер». Такая версия имеет некую историческую подоплеку. Город Зелла-Мелис, где было расположено это предприятие, по решению Потсдамской конференции действительно входил в зону советской оккупации. Наши войска заняли этот населенный пункт в июне 1945 года. Естественно, что все оборудование с завода «Вальтер» было сразу же вывезено в СССР. Корпуса завода зачем-то взорвали. Это факт.

Но зарубежные историки всех мастей обычно опускают то, что освобождала от фашистов Зелла-Мелис несколькими месяцами раньше третья армия США. И у них был довольно большой отрезок времени для того, чтобы порыться в письменных столах конструкторов завода. Также ни для кого не секрет, что на заводе хранилась уникальная коллекция оружия, которая собиралась десятилетиями и содержала уникальные образцы. После американской оккупации там не осталось ни одного экспоната. Так что вряд ли к приходу советских войск на заводе сохранилась хоть одна мало-мальски стоящая бумажка. Не говоря уже о конструкторских документах.

Между тем, ПМ, действительно, имеет много общего в устройстве с «Вальтером», но наши историки, ссылаясь на оригинальные черты пистолета Макарова, считают его самостоятельной разработкой. По тем временам «Вальтер» был самой удачной разработкой в мире из всех пистолетов с самовзводным ударно-спусковым механизмом. Волей неволей, все остальные новые образцы сравнивались с эталоном. А все хорошее имеет одинаковую природу. Примерно к такому выводу и сводились мои размышления.

Так или иначе, пистолет Макарова заменил в пятидесятые годы пистолет Токарева. И тут уже идет анализ совсем другого характера. Личного. Какой пистолет предпочтительней носить в своей кобуре?

Какое оружие лучше? ПМ или ТТ? У каждого пистолета есть свои плюсы и свои минусы. Большая часть моих друзей-товарищей безоговорочно предпочитает «тетешник». В криминальных кругах этот пистолет можно встретить гораздо чаще, чем пистолет Макарова. Недаром ТТ прозвали «народным» пистолетом. А уж киллеры в девяноста процентах случаев пользуются Тульским Токаревым. Это статистика. А в жизни каждый определяется по-своему. Я лично давно остановился на пээме.

Девятимиллиметровый ИЖ-71, так же как и тульский Токарев, с калибром семь шестьдесят два миллиметра, является личным оружием защиты и нападения, предназначенным для поражения на коротких дистанциях. Оба пистолета просты в устройстве, удобны в обращении и всегда готовы к действию.

Но, по сравнению с ТТ, пистолет Макарова имеет меньшие габариты и массу; выигрывает по маневренности и безотказности, благодаря использованию меньшего по длине патрона и наиболее простого принципа работы автоматики — откату свободного затвора. По мощности патрон ПМ проигрывает, но больший калибр позволяет сохранить останавливающее действие пули.

Пистолет ИЖ-71 надежен, неприхотлив в обслуживании, но, как и всякое другое автоматическое оружие, требует систематического ухода, — чистки и смазки. Связано это с существенными недостатками наших патронов. Причем, это касается не только девятимиллиметровых патронов к пистолету Макарова, но и всех остальных. В капсюлях ударный состав состоит из гремучей ртути, которая является чрезвычайно агрессивным веществом. Оно вызывает коррозию стволов после стрельбы. Кроме того, пороховые газы воздействуют в момент выстрела на затвор, магазин и внутреннюю поверхность рамки.

Поэтому регулярные чистка и смазка оружия дело обязательное. Периодичность чистки зависит, в основном, от условий хранения, но исполняется не реже одного раза в неделю. Если, конечно, он лежит без дела. Если же пистолет используется, то — каждый день. Иначе в самый ответственный момент пистолет, вместо оказания помощи, скажет по-простому: «Фиг вам». А это чревато для владельца оружия довольно крупными неприятностями, и, как частный пример — может стоить жизни.

Посему я разложил на столе тряпку и достал все необходимое для чистки пистолета — ружейную смазку, ветошь, паклю и прочее. Отхлебнул кофе, закурил сигарету и занялся делом. Для начала быстро приготовил раствор для чистки ствола. Не напрягаясь, вспомнил пропорции: один литр воды, двести граммов углекислого аммония, три-пять граммов двухромовокислого калия, хромпика. Поскольку хранить раствор можно не больше недели, я попытался приготовить его на одну чистку и, как всегда, промахнулся. Получившейся жидкости могло хватить на чистку пары автоматов.

Отжал защелку, вытащил магазин. Проверил патронник. Чисто. Отделил затвор от рамки. Снял возвратную пружину. Смочил паклю в растворе и начал протирать канал ствола. Чистить оружие мне нравилось. Хотя бы только потому, что мозги в этом процессе никак задействованы не были. Мысли текли в несколько этажей, а руки занимались привычным делом.

Думалось мне, например, о том, почему у этого Рембо-Савельева пятисотый «Мерс», магазины, фирмы и полные карманы денег, а я живу в общаге, езжу на более чем скромной, «восьмерке» и с деньгами не особенно дружу. Из-за их отсутствия не страдаю, но и кубометрами не измеряю. Наверное, тут играет роль отношение к деньгам в принципе. Есть люди повернутые на деньгах и те, которые дышат к ним ровно. Или относительно ровно. Если поставить деньги во главу угла, плюя на способы и средства, то можно саккумулировать их неимоверное количество. В наше время это вполне возможно. Не всем только это по нутру. Причина, видимо, в этом. Вот здесь собака и порылась. Я не хочу денег любой ценой. Не стоят они того. А вот от того, что само идет в руки, отказываться грех.

Еще в голову прокралась старая мыслишка — вызвать этого козла на спарринг. Честный, но жестокий. И задвинуть ему челюсть ударом основания ладони под сорок пять градусов снизу в черепную коробку. От всей души. По «понятиям». По справедливости. По чести. По совести…

Хотя — ребячество это, нам давно уже не по двадцать лет…

Вспомнилось, как я впервые увидел Рембо-Савельева. Сегу, Серого — его тогда так называли. Серый-Рембо. Сега-Рембо…

Он явился с группой пополнения в нашу роту из учебки. На погонах сержантские лычки. Для вновь прибывшего — защита слабая. Погонами ни почки, ни печень, ни зубы прикрыть никак нельзя. Это в строю ты младший командный состав, а в казарме — чичеко — новичок, ганс, дух. И не волнуют тут никого ни лычки, ни регалии, ни спортивные звания. Мастеров-рукопашников в роте из каждых шести человек — пятеро. Сложно ему было поначалу, впрочем, как всем: никогда еще в ВДВ служба вновь прибывшим медом не казалась, а уж в роте разведки — тем более.

Сказать, что спас я его… не совсем правильно будет. Поддержка моя помогла ему процентов на пятьдесят, остальной полтинник он добрал сам: веселым нравом, стойкостью, смелостью и умом. Последнего у него было даже с избытком — проскакивала у него на лице периодически тень превосходства, просто никто на нее внимания не обращал, не до того было.

Прижился он быстро. И стало чемпионов по каратэ, которое принято в ВДВ называть рукопашным боем, в роте разведки двое: он и я. Сильные люди в армии тянутся друг к другу. Еще и земляки. Почти земляки. В его родном городе я закончил первый курс исторического факультета университета, откуда меня и подгребли на срочную. В институте у нас была военная кафедра, в универе таковой не имелась. Посему, несмотря на не совсем юношеский возраст, вперед — в сапоги. Указ об отсрочке для студентов вышел чуть позже — не повезло мне. А может, наоборот? Во всяком случае, я не жалел. Хапнул за два года всего. Чего было больше — хорошего или плохого, сказать трудно, только перемололось оно все вместе и трансформировалось в богатый жизненный опыт. Такой, которым владеют только граждане бывшего СССР, такой, который приобретается только в двух институтах: на зоне и в армии.

Корешевали мы с Рембо-Сегой крепко: совместные тренировки, отборочные и прочие соревнования, тяготы повседневности в широком диапазоне: от ночных прыжков со стрельбами до бесконечных марш-бросков с десятками навьюченных килограммов (десантник три минуты орел, остальное время ишак). Все это очень сближает, не говоря уже обо всех прелестях службы в эпоху перемен: Карабах, Кавказ, Афганская граница. Много народа в этих экзотических местах потеряла наша рота.

Был у нас ротный Саня. Саня — за глаза, конечно. Коробов. Капитан. Мировой мужик. Спец. Умница. Любили мы его и доверяли ему безгранично. Война есть война, объявленная она или так просто — это политикам видней, а для нас, коль по нам стреляют, и мы не молчим, значит — она. И кто руководит непосредственно при этом, для солдата очень важно.

Не стремился наш офицер на солдатской крови сделать себе звезд больших, за спинами в бою не прятался, глупых приказов не давал, без нужды не наказывал. Повезло нам, одним словом. Почему и памятен мне этот разговор с ним.

Стояли мы тогда в части. Выдернул он меня к себе в кабинет. Я по дороге ломал голову: за какой залет будет раздолбон, но никакой особой вины за собой не чувствовал и, как следствие, зашел к нему спокойно.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — вскинул руку к берету. Он посмотрел на меня со свойственным ему ироничным прищуром и непонятной грустью:

— Привет, Скиф, — подал руку, — садись.

В принципе, люди, побывавшие вместе под огнем, пулями, не особенно соблюдают при общении друг с другом субординацию, если это, конечно же, не происходит прилюдно. Однако жест его меня удивил и насторожил, — не отличался наш капитан панибратством.

— Я хочу, чтобы ты меня правильно понял, — начал он, — я тебе чуть позже все объясню, но вначале мне нужен откровенный ответ на один вопрос. Расскажи мне все, что ты знаешь и думаешь о старшем сержанте Савельеве.

— О Сеге?

— Да-да, о Рембо вашем.

— Ну, мы с ним по корешам, — вздохнул я с облегчением, — толковый рукопашник, отличный стрелок, замкомвзвода, командир БМД. Медали «За доблестную службу» мы с ним вместе получали…

— Это все я и без тебя знаю. И какие медали, и за что, и даже могу рассказать, как документы на них оформлялись. Ты меня не понял. Как человек он тебе как?

— Как человек? — недоуменно переспросил я, немного помедлил с ответом, озадаченный таким вопросом. Поднял отогнутый от кулака большой палец. — Во! И в огонь, и в воду!

— А медные трубы? — усмехнулся капитан.

— Само собой. Если голод пережили, переживем и изобилие.

— Понятно. Хороший ты пацан, Скиф. И старшина роты толковый. Жаль расставаться. Хочу тебя предостеречь на прощанье…

— Как на прощанье? — опешил я.

— Да вот так. Сейчас ты все поймешь. За этим и вызвал. Слышал поговорку: «Предают только свои»?

Я энергично закивал.

— Ты, разумеется, не знаешь, — продолжил он, — что меня представили на досрочное присвоение звания майора за наши подвиги на Афганской границе…

— Поздравляю…

— Не с чем, Скиф. Еще там на какой-то орден документы подавали, а сейчас переводят, — он зло ударил кулаком по колену, — меня, боевого офицера, командира роты разведки, командовать ремонтными мастерскими — в зампотехи. И о предыдущем ни слова. Аннулировали. Клево?

— Это… это с чего вдруг?

— Вот, Евгений, я тоже подумал, с чего бы это? Ответ нашел быстро — стоило немного мозги напрячь, и вот он — на поверхности. Твой друг, Савельев, прибыл к нам в часть из учебки, где по совместительству особисты сексотов клепают…

— Не может быть, — я вытаращил глаза и так и остался сидеть, не чувствуя, как отвисла у меня челюсть.

— Нарыл твой Рембо на меня что-то. Ума не приложу, в чем там дело. Видимо, не время — потом разъяснят. А что Савельева рук дело — это точно, — в штабе шепнули. Так что, Скиф, будем прощаться. Держи краба, десантник, — он протянул мне руку.

Я ее молча пожал. Он задержал мою руку в своей и неожиданно порывисто обнял:

— Подлость можно пережить. Держись, Жека. Извини, что от меня узнал такую новость. Сегодня он через меня перешагнул, завтра не преминет с тобой сделать то же самое. Удачи тебе.

Я был ошеломлен и растерян. Серега стукач? Сексот штатный? Шестерка особистская? Да мы же с ним…

И вот, оказывается, что он — дятел. Саня ошибиться не мог. Не тот человек, слова не сказал бы, если б сомневался хоть на йоту. Хотя ситуации бывают разные — может, все же накладка вышла? Не хочется верить в такое. Мозги отказываются. Не принимают. Непонятка нехорошая, прямо скажем. Ее надо разъяснить.

Первые дни после смены ротного (прислали какого-то абсолютно левого чайника, хотя это, может, он так воспринимался после Сани), я не раз порывался вызвать друга-Серегу на откровенный разговор, но все как-то не складывалось, а потом мы столкнулись, в буквальном смысле: возле КП-1 — штаба полка. Я засмотрелся на обтянутые узкой юбкой цвета хаки бедра телефонистки и врезался в Рембо в трех шагах от часового. Он рассматривал какие-то документы и тоже заметил меня, когда бумажки уже разлетелись веером по асфальту. Я наклонился, чтобы помочь ему их поднять, и заметил свежую запись в раскрывшемся военном билете: «Старший сержант Савельев С. П. переводится в часть №»… и т. д.

— А чего же ты молчишь? Не хвастаешься? — передавая ему военник, я попытался улыбнуться.

— А что, собственно, тут особо говорить? Родина нуждается в моей помощи. К сожалению, есть еще в нашей армии места, где без старшего сержанта Савельева дел не будет. — Он улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Странно, неужели в той части нет своего сексота? Или, может, его там своевременно вычислили и кастрировали? — я все-таки пересилил себя и тоже оскалился в улыбке.

Он замер. Улыбка сбежала с его губ, морщинки вокруг глаз разгладились, в них перестали прыгать искорки смеха. Взгляд стал злой, жестокий и циничный.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я отчетливо понял, что больше говорить не о чем — Саня прав, прав на все сто процентов. Я действительно дружил почти год с главной сукой роты, а, может, и всего полка. Уж слишком умен и изворотлив был Рембо, чтоб замыкаться на интересах роты. Грамотей, предавший все и вся из абсолютно непонятных мне, да и всем нормальным людям, побуждений.

Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но я прикрыл его разомкнувшиеся губы подошвой своего шнурованного ботинка — рефлекторно, даже не задумываясь, всадил бывшему другу «йоко» в лицо. От удара Савельев упал на спину. Бумажки опять рассыпались. Еще последняя находилась в воздухе, а Рембо был уже на ногах. Пружинистым подъем-разгибом, которым выстрелило его тело, он сократил расстояние между нами до ближнего боя. Который и начался…

Драка была жестокой, кровавой, но короткой. Нас разняли выбежавшие из штаба солдаты и офицеры. Сгоряча нам была обещана губа, но обошлось. Не знаю, что там объяснял или не объяснял Савельев, он сразу же убыл в новую часть, а я же твердо стоял на тренировочном спарринге в полный контакт и извинялся за то, что, исключительно по слабоумию, выбрал не подходящее для этого место…

За время службы мы встретились еще один раз — на чемпионате округа по рукопашному бою. Дрались мы в финале. Бой был насмерть. С таким остервенением драться могут только бывшие друзья. Бывшие навсегда…

Я часто потом задумывался: как мы оба тогда остались живы? Почему дело закончилось синяками в области сердца у меня и превратившимся в кашу носом у него? Успел растащить рефери. Учуял, скорей всего, что не просто спортивная злость присутствует в этом спарринге…

Еще мне не давал покоя вопрос — как? Как Сега — веселый, несгибаемый, умный Серега, мог оказаться стукачом? Как это происходит в человеке? В какой момент? Позитив, позитив, и вдруг — щелк. Что и где щелкает в человеке? Каким рычажком регулируется порядочность и подлость?

Как можно сдать своего товарища? Ведь Саня Коробов был нашим братом по пороху. Как можно спать под одной шинелью, есть из одного котелка, укрывать от пуль и, в то же время, кривляться и хихикать в спину, упиваться собственной значимостью и мостить нож закланья? Как? Как это происходит? Зачем? И где? В сознании? В душе? В голове? Какая часть мозга за это отвечает?

Все эти годы я мучительно искал ответ на этот вопрос. Ничего более умного, чем то, что честолюбие, перетекающее в тщеславие, толкает человека на подлость, не придумалось. И на этом я себя останавливал…

А сегодня вопрос стоит ребром. После армии мы старательно избегали как личного контакта, так и пересечения любых интересов. И вот теперь незнакомая мне Татьяна Малышева, изнасилованная Рембо, вернула нас опять на «татами» — кто кого? Сшибка неизбежна. Увы. Фатум.