Время и относительность

На утренней перемене была большая битва снежками.

Было жутко холодно. Из-за толстых мрачных туч утро казалось почти ночью. Сильный ветер словно вонзал в голую кожу иголочки, заставляя детей искать укрытия от него. У меня было неприятное чувство, словно оцепенение, как если бы столкновение с айсбергом уже случилось, но корабль ещё не затонул.

Формально мистер Каркер запретил снежки, но в этот раз начали игру учителя. Мистер Честертон попал снежком в затылок «Горилле» Оукхёрсту (который проводит «Игры») и крикнул «Первое апреля!». Мистер Оукхёрст поклялся жестоко отомстить, призывая своих футболистов помочь в его правом деле.

Ф. М., который не был любимчиком учителей (хотя его статус «кулигана» в Коул Хилл как минимум терпели), слепил маленький плотный снежок и метнул его, как ядро, в голову Джиллиан. Я была рядом с Джиллиан – мы возле нашего снеговика – и слышала треск, с которым её стукнул снежок. Снежок развалился. Внутри него было несколько стеклянных шариков.

Вот подлец! Какая подлая крыса!

Джиллиан покраснела и сжала кулаки.

– Что бы твой отец с тобой не делал, я сделаю лучше, – сказал Френсис.

С ним была его шайка.

У Джиллиан постоянно были неприятности из-за драк. На хоккейной площадке она может пробить себе дорогу через команду противника даже без клюшки. Иногда она теряет контроль над собой и безумеет от злости. Я знаю, что она пытается сдерживаться. И сейчас она пыталась. Когда она теряет самоконтроль, она может кого-нибудь ранить. Однажды она победила в драке парня из шестого класса, который тронул её грудь.

– Если после твоего отца тебе приходится идти в больницу, – сказал Ф. М., – то после меня сразу в морг направишься.

Если Джиллиан не выдержит, у шайки Ф. М. будет оправдание. Но она лишь подняла один из шариков – прозрачный, зелёный – и «выстрелила» им щелчком пальцев. Не знаю, целилась ли она ему в глаз, но попала чуть выше брови. Ф. М. закричал, у него пошла кровь.

Игра в снежки была такой шумной, что никто этого не заметил. Мистер Честертон попытался объявить перемирие, но Горилла не знал пощады. Учителя были заняты своей игрой.

Ф. М. достал свою биту для крикета и гадко улыбнулся. Половина его лба была синей, на виске была похожая на родимое пятно корочка крови. Я стала перед Джиллиан, надеясь, что меня Ф. М. битой не ударит.

– Не подходи к ней, – сказала я Ф. М.

На площадке есть правила. Не школьные правила, а правила детей. Есть вещи, которые мальчикам нельзя делать по отношению к девочкам. С точки зрения драки, Джиллиан не была девочкой. А я была. Но правила постоянно кто-нибудь нарушал.

Ф. М. замахнулся. Я была уверена, что моя голова сейчас отлетит в сторону.

Бита просвистела у меня перед носом, но это Ф. М. просто замахивался. Бита ударила по голове снеговика.

Его банда одобрительно закричала.

Со снеговика слетело несколько снежинок.

Крики утихли.

Голова снеговика осталась на месте. Удар только забил глубже в голову один из глаз-камешков и оставил вмятину.

Ф. М. выронил биту, его запястья странно дрожали.

Он произнёс такие слова, которые я не стану тут писать.

Удивившись, я подошла ближе к снеговику. Он, должно быть, превратился в ледяную статую, твёрдую, как мрамор.

Внутри снеговика что-то заскрипело. Его голова повернулась. Ф. М. закричал, как девчонка.

Я отошла подальше.

Снеговик ожил. Он поднялся на полметра, его слепленные ноги вытянулись в толстую колонну. Из боков вылезли руки, огромные руки с пальцами в виде острых сосулек. Сверху его покрывал пушистый снег, но внутри у него был прозрачный трескучий лёд.

Ф. М. кричал, и не удивительно.

На снеговике всё ещё был отпечаток от его биты. Кепка и шарф придавали ему задорный вид.

Снеговик проплыл по игровой площадке, похожий скорее на большого слизня, чем на человечка. Он стал над Ф. М. и направил на него руки. Ледяные стрелы вылетели из рук и вонзились мальчику в ноги, пробив штаны.

Ярко-красная кровь растеклась по белой площадке.

Ф. М. снова закричал, как ребёнок. Он обписялся. (Трудно ему будет поддерживать образ хулигана после того, как он обписялся на виду у всей школы. Я ему сочувствую? Ни капли.)

Бой в снежки остановился.

Снеговик замер.

Мистер Оукхёрст подошёл и спросил что случилось. Мистер Честертон пошёл за медсестрой.

– Выкладывай, Минто, – потребовал мистер Оукхёрст. – Кто это с тобой сделал?

Всхлипывая, Ф. М. указал на снеговика.

Тот сместился по площадке метра на полтора и наклонился, но руки у него уже были прижаты к бокам. На лице у него была невинная улыбка из кусочков коры, которую слепила я. Горилла не видел его ожившим.

Ф. М. не мог говорить. Он трясся от шока. Мистер Оукхёрст двумя руками схватил ноги хулигана, пытаясь остановить кровь, но при этом не касаться пятна мочи. Шайку Ф. М. как ветром сдуло.

Зазвенел звонок на урок.

– Это... это были они, сэр, – сказал Ф. М.

Я не сразу поняла, что он указывает на нас.

– Девочки? – недоверчиво сказал Горилла.

Я хотела возразить, на Джиллиан взяла меня за руку. Это было несправедливо, но она понимала, что может получиться. Если мы всё объясним, нам же будет хуже.

Пришла медсестра с бинтами и мазью. Остальные дети ушли в классы.

– Вы, малолетние преступницы, марш немедленно в кабинет директора! – сказал мистер Оукхёрст. Он посмотрел на свои измазанные кровью руки и покачал головой. – Не знаю, куда катится этот мир. Я бы понял, если бы такое отмочили парни. Но... девочки?!

Позже...

Нас наказали «задержанием». Причём не только на сегодня, а на всю неделю. Мистер Каркер назначил бы нам и больше, но дальше начнутся Пасхальные выходные. Упоминался «ремень». Если бы учителя не подозревали, что Ф. М. сам же и начинал все драки, в которых участвовал, мы бы, наверное, заработали «палку».

Джиллиан – единственная девушка в Коул Хилл, которая когда-либо зарабатывала «палку».

– Ваши родители будут поставлены в известность, – сказал директор. – Я им позвоню.

Джиллиан внезапно испугалась ещё сильнее, чем когда ожил снеговик. Сильнее, чем когда мы заходили в кабинет директора.

– Папа не берёт трубку.

Директор посмотрел на меня.

– Я живу с дедушкой.

– А у вас в доме есть телефон?

– Я его никогда не видела.

Мистер Каркер ударил линейкой по столу, словно перед ним лежала рука ученика. В его маленьком кабинете звук отдался гулким эхо.

– Ты что, юмористкой себя считаешь, Форман?!

Я не знала что сказать. Я не могла объяснить. В нашем «доме» можно найти очень много разных вещей, многие из них удивили бы большинство людей (сделанная в виде слоновьей ноги подставка для зонтов, в которой стоят африканские копья, хроно-синкластический инфундибулятор), но вот то, чему никто бы не удивился (телефон), похоже, отсутствовало. Я не могла утверждать, что у нас нет телефона, просто мне он никогда не попадался.

– Мальчик лежит в больнице. Я не потерплю шутки!

– Конечно, сэр.

Ни Джиллиан, ни я не пытались рассказать о снеговике. Со взрослыми это бесполезно. Они живут в другой реальности. Я не знаю, осознают они или нет, но у них есть странная способность игнорировать то, что у них прямо перед носом.

Мистер Каркер пошёл на компромисс и дал нам запечатанные конверты, которые нужно было передать «родителям или опекунам».

– Я полагаю, что когда вы придёте домой, вас там накажут не меньше, чем в школе.

Джиллиан ничего не сказала. Если она передаст конверт отцу, то уже завтра утром будет в больнице в ещё худшем состоянии, чем Ф. М. Мы об этом никогда не говорили, но я знала это. И я поняла, что директор это тоже знает, что все знают. Он просто принимал это как факт, ничего не говоря.

– Сэр, вы не можете так поступить, – сказала я. – Папа Джиллиан тогда...

Мистер Каркер осмотрел меня, как на биологический образец:

– Что тогда, Форман?

Джиллиан тоже смотрела на меня, перепуганная, и уже с настоящей ненавистью, гораздо большей, чем когда я проболталась о нашем возрасте возле «Помпы». Даже она предпочитает принять всё как есть, согласиться на порку, но не рассказывать о том, что с ней бывало дома.

– Ничего, сэр, – сказала я, сгорая от стыда.

Позже...

Раньше меня никогда не задерживали, но я знала, что это такое. Группа учеников, обвинённых в мелких правонарушениях (т. е. недостаточных для «ремня» или «палки», но за которые мало «строк»), задерживались в школе после уроков на два часа и использовались в качестве рабской рабочей силы для выполнения грязной работы.

Среди сегодняшних задержанных был Джо Гибсон, отец которого был представителем профсоюза. Он сказал, что «задержание» – это для школы возможность сэкономить на разнорабочих. Он был ветераном «задержаний», и в основном его наказывали за то, что он спорил с учителями и ставил под сомнения школьные правила.

Команда задержанных состояла из пяти парней – все из четвёртых и пятых классов, задержанные в основном за первоапрельские шутки после полудня[12] – и нас с Джиллиан, а командовал нами Горилла Оукхёрст. Когда все остальные ученики шли по домам или к автобусным остановкам, мы должны были явиться в зал для Собраний и получить задания и инструменты.

– Я слышал, что вы отправили этого неандертальца Минто в больницу, – сказал Гибсон. – Молодцы, дамы. Кто-то должен был преподать урок этому мерзавцу.

Джиллиан со мной не разговаривала.

Она много думала. О том, что я чуть не сказала директору. Это для неё было важнее, чем снеговик.

А я не могла перестать думать о снеговике, хотя от этих мыслей у меня болела голова. Это не было связано с моими обычными туманными зонами, но чем-то было похоже. Ведь от необъяснимых явлений всего один шаг до туманных зон.

Как только у Джона возникает желание поговорить о летающих тарелках, не дающих покоя ПВО, или о том, что Стоунхендж это древний космопорт, у меня тут же возникает мигрень – мозг предупреждает меня, чтобы я молчала.

Снеговик ожил.

Присутствие ощущалось не только на Тоттерс Лэйн. Здесь оно тоже было. И оно становилось смелее. Оно переставало прятаться. Разминало ледяные мускулы.

Мистер Оукхёрст велел нам надеть пальто, шарфы, перчатки, отвёл нас в подсобку и выдал большие инструменты. Кирки и лопаты. Паяльные лампы. Лестницы.

Немного подумав, он выдал нам непромокаемые плащи, чтобы мы надели их поверх своих пальто. Завсегдатаи «задержания» сразу застонали, предчувствуя, что задание будет не из приятных.

Сегодняшняя работа была связана со льдом. Его так много накопилось в сточных желобах на крышах, что желоба могли оторваться от стены. Мистер Оукхёрст не знал, что делать со мной и Джиллиан, думая (напрасно!), что мы не справимся с кирками и лопатами. В конце концов он решил, что мы с ней достаточно лёгкие, чтобы залезть на лестницы и растапливать наверху лёд паяльными лампами.

– А Хатчер – вон от лестниц, – приказал он.

Дадли Хатчер – прыщавый парень из пятого класса – отбывал наказание за то, что заглядывал девочкам под юбки. Его прозвище было «Грязный Гёрти».

Мы вышли на неосвещённую игровую площадку. Когда наши два часа истекут, наступит уже ночь, похолодает.

Я держалась подальше от снеговика. По борозде в снегу было видно, где он двигался. Он стал больше, как будто бы дети добавили ему объёма, прилепив снежки. Из его боков торчали шипастые ледяные ветви. На голове была борода из клыков-сосулек. Несмотря на кепку и шарф он был похож не столько на снеговика, сколько на какое-то страшное дерево.

Мальчики прислонили лестницы к стене, и Горилла указал вверх. Там, где желоба пристыковывались к водосточной трубе, скопился лёд. Он был похож на большой нарост, от которого вниз по трубе, словно щупальца грязно-белой медузы, спускались замёрзшие потоки.

– Словно тонна замороженной требухи, – сказал Гибсон.

– Залезайте наверх и принимайтесь за него, девочки, – велел мистер Оукхёрст. – А вы, парни, будете разбивать и отгребать в сторону сброшенные ими льдины. Гёрти, ты будешь отвозить лёд на тачке.

Во время «задержания» учителя могут называть детей как угодно.

На мгновение я заволновалась, что когда мы залезем наверх, Джиллиан направит на меня свою паяльную лампу, но я знала, что её обида будет длиться недолго. На меня, во всяком случае. Она не забудет этот случай, но голову терять из-за этого не станет. Она пережила субботний вечер возле «Помпы», переживёт и сегодняшний случай в кабинете директора.

Мы полезли наверх.

– Кто быстрее, – сказала она, всё-таки заговорив со мной.

Она быстро полезла вперёд и выиграла. Я решила лезть осторожно. Парни внизу подшучивали, но под юбки не заглядывали.