Короткое правление Пипина IV

— Во всем есть свой смысл, — сказал Пипин. — Нам мой милый дядюшка не рассказывал, почему украли «Мону Лизу»?

— Погоди-погоди, дражайший племянник! — возмущенно воскликнул дядюшка.

— Обычно он начинает эту историю так: я не могу назвать имен, но я слышал… М-да, он слышал…

— Никогда не мог понять, — вмешался Тод. — Ее украли из Лувра. И через год вернули. Так что, вернули подделку?

— Вовсе нет, — ответил король. — В Лувр вернули настоящую «Мону Лизу».

— Может, мы наконец поговорим о делах? — обиженно спросила Клотильда.

— Подожди, Крошка, я хочу послушать.

— Продолжай, дядюшка, — сказал король, — раз это твоя история. Верно?

— Не могу сказать, что мне она нравится, — заметил дядюшка. — Но ведь ни один честный человек не пострадал.

— Рассказывайте скорее, и покончим с этим, — сказала Клотильда нетерпеливо.

— Хорошо. Я, конечно, не могу назвать имен, но пока «Мона Лиза» отсутствовала, восемь ее копий купили очень богатые люди.

— И откуда были эти люди?

— Откуда обычно появляются богатые люди? Из Бразилии, Аргентины, Техаса, Нью-Йорка, Голливуда…

— Но почему вернули оригинал?

— Когда нашли картину, перестали искать вора

— Ага! — воскликнул Тод. — А как насчет купивших подделки?

— Покупка краденого шедевра — преступление, — сказал дядюшка веско. — А эти люди, судя по всему, умеют скрываться и скрывать. Когда обнаружилось, что купленное — это, мягко говоря, копия, никто не захотел поднимать шум. Полагаю, не ошибусь, если замечу, что никому не хочется выставлять себя дураком.

Тод расхохотался:

— Значит, если бы они были честными…

— Именно, — сказал дядюшка Шарль.

— Так что королю не нравится?

— У него чувствительная совесть.

— Я знаю, — сказал Пипин медленно, — все люди честные, пока их не начинают искушать выгодой. Я знаю, что не все могут устоять. Но отыскивать в человеке слабые места — бесчестно.

— Сэр, у вас, наверное, будут трудности с вашим королевским бизнесом, — сказал Тод.

— У него уже трудности, — сказала Клотильда с горечью. — Он не только хочет возвыситься надо всем, над всякой человеческой слабостью, он хочет, чтобы и мы карабкались за ним. Он хочет, чтобы все были хорошими, а так не бывает!

— Замолчите, мисс! Я не потерплю подобных разговоров в моем присутствии! Люди добры, пока могут быть добрыми. Все стремятся быть добрыми. Потому я не терплю, когда людей вынуждают быть скверными.

— Перед тем как они сюда вошли, — мстительно заметил дядюшка Шарль, — ты говорил о власти. Ты, если я не ошибаюсь, говорил, что король без власти — нонсенс. Если так, мой дорогой племянник, что ты нам скажешь по поводу прописной истины про власть, которая развращает, и абсолютную власть, которая развращает абсолютно?

— Власть не развращает, — отрезал король. — Развращает страх. Страх потери власти в том числе.

— Но разве власть не создает в людях как раз то, что порождает страх в носителе власти? Разве может власть существовать без страха, который и развращает? Можно ли получить одно без другого?

— Если б я знал! — ответил Пипин.

— Если ты получишь власть, — сказал дядюшка устало, — те самые люди, которые надели на тебя корону, захотят ее сорвать. Ты в этом сомневаешься?

— И ты советуешь мне успокоиться! Для тебя все это — только абстрактные идеи! А для меня… я дышу ими, ношу их на себе, я ем их, я сплю… Для меня этот разговор не просто игра умными словами. Это мука!

— Бедный мой мальчик, — сказал дядюшка со вздохом. — Я не хотел причинять тебе боль. Погоди! Я достану еще бутылку. На этот раз выпьем не разбавляя.

От коньяка щеки короля порозовели, а руки перестали дрожать. Пипин развалился в мягких глубинах бархатного кресла.

— Спасибо, — сказал он дядюшке Шарлю, — коньяк великолепный.

— Естественно — он набирался великолепия еще со времен Гентского договора. Хочешь еще? Заметь, этим простолюдинам я не предлагаю.

Тод Джонсон взял руку Клотильды, зажал в своих ладонях.

— Тут, в общем, есть одна проблема, — начал он смущенно. — Вы знаете, я встречаюсь с вашей дочерью. Она мне нравится. Если б все было как обычно, я бы… ну… в общем, как всегда в таких случаях, но, видите ли, сэр, вы мне тоже нравитесь, да, и потому я хочу спросить у вас…

Пипин улыбнулся:

— Спасибо. Одна из неприятных особенностей королевского положения — никто не может себе позволить любить короля, и король не может отважиться полюбить кого-нибудь. Вы обеспокоены тем, что Клотильда — принцесса крови, не так ли?

— В общем, да. Вы же знаете, сколько у англичан было хлопот с принцессой. Я не хочу навредить Клотильде, да и себе тоже.

— Тодди, — сердито перебила его Клотильда, — ты что, пятки смазываешь?

— Мне кажется, я не совсем понял, — сказал Пипин. — Пятки? Смазывать?

Тод засмеялся:

— Клотильда берет уроки по берлицевскому курсу американского сленга. Мне кажется, она не совсем точно выразилась. Она имеет в виду, что я навострил лыжи.

— Собирается сказать «адью», — вставил дядюшка Шарль.

— А вы и правда собираетесь? — вежливо спросил король.

— Этого-то я как раз и не могу решить. Я тут почитал немного. Сэр, ведь французские короли всегда соблюдали Салический закон, правда? А по этому закону женщины наследовать не могут, верно? И потому ведь не важно, за кого принцесса выйдет замуж. Ведь так?

— Все правильно, — Пипин одобрительно кивнул. — Кроме одного. К Салическому закону это не имеет никакого отношения. Женщины знатных родов всегда использовались в качестве приманки для других знатных родов — вместе с их земельными владениями и титулами.

— Типа канифоли для пайки, — заметил Тод.

— Но Салический закон — не закон, — вмешался дядюшка Шарль. — Это обычай, принесенный нам германцами. Он тут ни при чем.

— Дядюшка, — возразил Пипин, — но, по твоему же определению, наши предки Эристаль и Арнульф — германцы. Что касается вас, мой молодой друг, — он повернулся к Тоду, — я не знаю, как раз решится вопрос с наследованием. Клотильда — мое единственное дитя. Я не разведусь с женой ради рождения наследника, а моя жена уже миновала тот возраст, когда… Вы меня понимаете. Не исключено, что общественное мнение вынудит Клотильду стать матерью королей. Обычаи, особенно обычаи бессмысленные, намного сильнее законов. Вы согласитесь… не смазывать пятки до того, как дело не прояснится? Кстати, какое масло имеется в виду? Машинное? Или, возможно, касторовое?

— Провалиться мне, если я знаю, — ответил Тод. — В сленге пытаются разобраться только те, кто им никогда не пользуется. Вы имеете в виду, сэр, что мне пока не стоит делать ноги?

— Именно, — сказал король. — Знаете, вторая наиважнейшая обязанность привлекательной аристократки — добыча денег для семьи.

— Если вы о Петалуме, то на это не рассчитывайте. Я знаю своего старика — распоряжаться он назначит попечителей.

— С попечителями или нет, Петалума все равно делает вас завидным женихом, — сказал дядюшка Шарль. — Французы отнюдь не любят оставаться в дураках. Выйти за богача, кто бы он ни был, во Франции никогда не считалось глупостью.

— Понятно. Спасибо за поддержку. Значит, я вроде как член семьи — до поры до времени, конечно. Потому я и спрашивал. Я знаю, вы король и старше меня, но опыта королевского у вас вроде как-то не слишком. На руках куча козырей, и каких, но стоит сыграть не так — и все полетит к чертям собачьим.

— Такое случалось в прошлом, — Пипин вздохнул. — И не слишком давно.

— Я бы хотел поговорить об этом, сэр, раз я сейчас, если можно так выразиться, подмастерье вашего семейного дела.

— С меня хватит! — заявила Клотильда. — Политика! Надоело. Сплошное занудство.

— Правильно! — Тод рассмеялся. — Говорят, мы, американцы, всегда на работе треплемся про секс, а в спальне — про работу. О’кей, мы собрались прошвырнуться, и нам уже пора. Но, сэр, я бы хотел переговорить с вами.

— С удовольствием. Приезжайте в Версаль, поговорим.

— Был я там. Там всяких дармоедов как тараканов. Я вам вот что скажу, сэр: может, заглянете ко мне, в мой номер в «Георге Пятом»?

— Одна из главных сложностей моего положения в том, — ответил король, — что я не могу поехать куда хочу. Приходится заранее предупреждать управляющих, оповещать тайную полицию, сообщать о визите газетам. Ваш номер обыщут, по крышам окрестных домов расставят по лицейских. Быть королем — не такое уж большое удовольствие.

— В «Георге Пятом» французы не появляются годами, — возразил Тод. — К тому же сейчас там остановились Грейс Келли и Ава Гарднер. Туда мышь не проскользнет. Во всей Франции укромней места для короля не найти.

— Пожалуй. А то я уже подумывал о переодевании.

— Ради Бога, не надо, — сказал дядюшка Шарль. — Ты же начисто лишен актерского таланта.

Королева придвинула кресло поближе к шезлонгу, где сестра Гиацинта обычно предавалась благочестивым раздумьям.

— Я всегда говорила, что Пипин не от мира сего, — пожаловалась королева. — Он за своим телескопом мира не видел, а сейчас и того хуже. Бродит, уставившись в пол, и бормочет. Когда я обращаюсь к нему, не слышит. Он мучается, я же вижу. Поговори с ним, Сюзанна. Прошу тебя. Ты же хорошо знаешь мужчин.

— Знаю, — согласилась сестра Гиацинта, — но хорошо ли?.. И что я ему скажу?

— Попробуй выяснить, что его тревожит.

— Возможно, он просто не хочет быть королем.

— Чепуха! — отрезала королева. — Всякому хочется быть королем.

Мари втянула супруга в комнату сестры Гиацинты за рукав.

— Это моя лучшая подруга, — сказала королева и спохватилась: — Ох! Совсем забыла! Мне нужно бежать! Извини, ради Бога.

И убежала.

Король равнодушно посмотрел на монахиню.

— Садитесь, сир, — предложила она.

— Боюсь, я не слишком хорошо исполнял свой христианский долг, — сказал он.

— В некотором смысле я тоже. Я двадцать лет провела на сцене.

— То-то мне показалось, я вас где-то видел.

— В этой сутане? Вы мне льстите, месье. Очень немногие, скажем так, обращали внимание на мое лицо.

— В таком случае, должно быть, вы обладаете несравненными прелестями…

— Под этой сутаной? Спасибо за комплимент. — Сестра Гиацинта засмеялась. — Я — школьная подруга Мари. Вы, наверное, слышали от нее рассказы про мадемуазель Леско. Вряд ли она упоминала о моей профессии. Мари принадлежит к числу тех счастливых людей, которые просто игнорируют то, к чему относятся с предубеждением. Я ей завидую.

— Моя жена — замечательная женщина. Но ни тонкость, ни хитрость к числу ее достоинств не относятся. Я иногда не догадываюсь, что именно у нее на уме, но есть у нее что-то на уме или нет, я всегда распознаю безошибочно.

Сюзанна откинула голову на спинку шезлонга и закрыла глаза.

— Вам интересно узнать, почему она привела вас сюда и оставила наедине со мной?

— Мне кажется, я догадываюсь.

— Она видит, что вы мучаетесь, не находите себе места. Что вас терзают сомнения.

— Меня часто мучили сомнения, а места я себе не нахожу почти всегда. Раньше это ее так не тревожило. Она противостояла этому с помощью соусов и всяких мелких вкусностей.

— Как всякая жена. Надеюсь, вам это помогало. Или по крайней мере вы говорили ей, что помогает.

— Не помню, наверное, говорил.

— Вы очень любезны, месье. Так скажите мне, что вас беспокоит? Чем мне успокоить Мари? Она тревожится за вас.

— Вряд ли я помогу вам успокоить Мари… Дело в том, что я не напрашивался в короли. Меня сорвали с места, как яблоко с ветки, и заставили играть роль, которую почти никто до меня не сумел сыграть хорошо, а некоторые играми из рук вон плохо.

— И вы не желаете покорно катиться, как сорванное яблоко?

— Да. К несчастью, я из тех, кто стремится все делать хорошо. Даже то, чего делать не хочется. Вы не поверите, сестра, но когда-то я мечтал научиться хорошо танцевать. Смешно, правда?

— Вы боитесь наделать ошибок?

— Ошибались даже лучшие из королей. Путь королей вымощен ошибками.

— Мне жаль вас.