НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 21

СБОРНИК НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

ВЫПУСК 21

ИЗДАТЕЛЬСТВО “ЗНАНИЕ”

МОСКВА 1979

РЕДКОЛЛЕГИЯ:

Э.А.Араб-оглы

И.В.Бестужев-Лада

Д.А.Биленкин

Е.Л.Войскунский

Вл.Гаков

Г.М.Гречко

М.Б.Новиков

Е.И.Парнов

“БУДЕМ ЖЕ ЧУТОЧКУ УМНЕЕ…”

(об авторах и темах сборника)

Фраза, вынесенная в заголовок, прозвучала не по-юношески мудро в рассказе самого молодого из авторов сборника, который вы держите а руках. Однако думаю, что и остальные участники дискуссии, развернувшейся на страницах сборника “НФ”, все как один, подписались бы под этим резюме. Дискуссия посвящена проблеме, которая так или иначе присутствует в большинстве рассказов. Проблема серьезная, попытки отмахнуться от нее уже поставили человечество перед лицом грозной опасности, подстерегавшей его на многовековом и многотрудном историческом пути.

Основной лейтмотив рассказов, с которыми вы познакомитесь,— охрана окружающей среды. Не будем останавливаться на сегодняшнем состоянии проблемы — в последнем разделе вы прочтете статьи ученого и критика, в которых об этом сказано достаточно подробно. И если для какого-то читателя эта проблема до сих пор пребывала в разряде “отвлеченных”, далеких от реальности, то хочется надеяться — после чтения этого сборника заблуждение рассеется. И как только будет закрыта последняя страница, еще одним защитником окружающей среды станет больше.

Отбирая произведения для этого выпуска “НФ”, составитель не ставил перед собой задачу кого-то пугать, как не собирался и успокаивать. Попытаться показать проблему во всей ее сложности и в ее взаимосвязях, заставить читателя задуматься над ее возможными проявлениями — вот в чем виделась цель книги.

Не пугать и не успокаивать… Экологическая литература (не научно-фантастическая) уже испытала эти две крайности. На Западе, например, четко различают два полюса этой литературы — “алармистская” (от английского слова “alarm” — тревога) и “утешительная”. Авторы-алармисты только стращали читателя экологической катастрофой, что и понятно — ужасы всегда высоко котировались на книжном рынке; пророки новой “технотронной” эры уповали на технологию, которая, мол, вывезет сама.

Со временем включились в экологическую кампанию и писатели-фантасты. Точка зрения прогрессивных западных фантастов на проблему в этом сборнике представлена двумя рассказами—крупнейшего современного английского писателя-фантаста Джеймса Болларда и ведущего фантаста ФРГ, известного ученого-физика и популяризатора науки Герберта Франке. Невеселы их рассказы, но их никак не назовешь коммерческими “ужасами” на потребу обывателю. Это и не образец социального пессимизма, вотум недоверия человеку. Скорее мы имеем дело со страстным, хотя и внешне скупым и лаконичным, призывом опомниться, остановиться, пока еще не поздно. Иногда даже в самых мрачных пророчествах сквозят искренняя человеческая боль, обличающий гнев, надежда. Будем же чуточку умнее…

“Алармисты” и “утешители” сознательно или же подспудно, но упустили из виду главное — экологическая опасность в наши дни неотвратимо перерастает в проблему социальную. В странах социализма, где вся окружающая природа является общенародной собственностью, где она охраняется законом, причин для паники, отчаяния нет. Как нет причин для беспочвенной веры в то, что все образуется само собой. Сейчас мы уже не можем позволить себе относиться к природе, как к чему-то изначально данному, неизменному, не подверженному влиянию общества.

Проблема существует, существует и в условиях социализма — об этом говорят постановления партии и правительства и выступления крупнейших советских ученых. Бессмысленно нынче взывать к сохранению природы в ее первозданном вида — современной экономике без использования природных ресурсов не обойтись, от этого никуда не денешься. Вопрос в том, как использовать, осваивать природу, с какими мерками подходить. Советский философ Г.Волков, говоря о капиталистическом природопользовании, метко заметил: “Если по отношению к рабочему применяется система “выжимания пота”, то по отношению к природе естественна доктрина “выжимания ресурсов”… В социалистическом обществе впервые поставлена задача рационального природопользования, под которым понимается целый комплекс проблем — тут и преодоление отраслевого природопользования, и перевод производства на замкнутый экологический режим, и, учет географических факторов, и многое-многое другое. Причем проблем — непростых, зачастую весьма запутанных. Но мы глядим в будущее с надеждой.

Убежденность в том, что проблема может и должна быть укрощена, вера в собственные силы покоятся на твердом фундаменте знания. Наука, само общество создали эту задачу — науке, обществу и решать ее Поэтому экологическими вопросами у нас в стране заняты десятки тысяч специалистов из научно-исследовательских институтов, а забота об охране окружающей среды вменена в обязанность каждому предприятию, каждому хозяйственнику.

К проблеме стали относиться серьезнее, возник даже термин — “экологическое сознание”. Подтверждение этому мы находим в пока неявных, но уже различимых сдвигах в массовом сознании. Достаточно вспомнить, сколь популярны сейчас телепередача “В мире животных” или специальная полоса “Литературной газеты”, с какой фантастической скоростью исчезают с прилавков книги Троепольского и Даррелла.

Позиция советских писателей-фантастов отлична от точки зрения их западных коллег, как разнятся и социальные среды, в которых живут и творят писатели. Вы найдете в произведениях советских авторов светлые картины будущего, в котором человек не только охраняет природу, но и “реставрирует” ее там, где предки уж чересчур перестарались. И откроете для себя новую мораль, в основе которой — обостренная ответственность за жизнь на Земле и в космосе, существующую и даже еще не рожденную. И заразитесь тревогой и озабоченностью. И обнаружите новые, неожиданные грани в проблеме, которую неоднократно пытались упростить.

Но все без исключения рассказы сборника (а жанровый и тематический спектр их достаточно широк — тут и гротеск, и полусказка, и “охотничий рассказ”, и просто шутка; психологическая проза, нравственно-этическая, лирическая; повесть, рассказ, миниатюра, даже “роман-конспект”…) проникнуты научным мировоззрением. А наука сейчас — это и диалектика, и системный подход, и логике и экстраполяция, и доказательство методом “от противного”, и многое-многое другое. Главное же, чем вооружает наука писателей, это умением преодолеть как панические, так и прекраснодушные настроения, неистребимым желанием четко сформулировать проблему и во что бы то ни стало решить ее.

В этом выпуске “НФ” слово дается как признанным мастерам научной фантастики, так и тем, кто только начинает свой путь в этой литературе. В первом разделе вас ждет встреча с авторами, представлять которых нет необходимости,— на счету Ольги Ларионовой из Ленинграда, москвичей Дмитрия Биленкина, Георгия Гуревича и Кира Булычева не один десяток опубликованных рассказов, романы, повести, авторские сборники. Имена молодого писателя-ленинградца Андрея Балабухи и ученого-астрофизика из Баку, кандидата физико-математических наук Павла Амнуэля тоже не раз встречались вам на страницах антологий и периодики.

Следуя хорошей традиции, сложившейся в сборниках “НФ”, целый раздел предоставлен начинающим авторам.

Ленинградский инженер, в прошлом рабочий завода, Феликс Дымов уже опубликовал несколько рассказов в периодике, однако это имя еще предстоит открыть широкому читателю. А для другого ленинградца, аспиранта-востоковеда Вячеслава Рыбакова, участника 1-го Всесоюзного семинара молодых фантастов и приключенцев, выступление на страницах этого сборника — дебют. Дебютантами по праву могут считаться и харьковчанин Эрнест Маринин (это имя было открыто широкому читателю в предыдущем выпуске “НФ”), и учительница из Ленинграда Галина Усова, известная до сих пор как переводчица. Что касается инженера-изобретателя из Свердловска, кандидата технических наук Сергея Другаля, то он написал пока немного, всего несколько рассказов, однако и по ним можно с уверенностью судить: в советскую фантастику пришел сформировавшийся, самобытный художник.

Итак, одиннадцать писателей из пяти городов страны. Различен их возраст (на одном конце этого спектра заслуженный ветеран Г.Гуревич, на другом — В.Рыбаков, которому едва исполнилось двадцать пять), разнообразны творческие манеры; неодинаков и “угол атаки” проблемы. Различные точки зрения авторов ведут иногда и к полемике, но одно их всех объединяет и роднит: нет среди них равнодушных. Каждый по-своему, но беспокоятся, думают, ищут.

От необходимости думать, от ответственности решать не уйти ни в космические дали (повести О.Ларионовой и К.Булычева), ни под соблазнительное для многих прикрытие “чистой” науки (рассказ Ф. Дымова). Так же опасно упрощение экологической проблемы, сведение ее к лозунгу защиты животных (в рассказе Д.Биленкина читатель не найдет однозначных ответов на поставленные вопросы, но, прочитав рассказ, убежден в этом, непременно задумается над тем, что только что казалось очевидным).

Вмешательство в природное равновесие… А ведь еще три века назад были произнесены мудрые слова Фрэнсиса Бэкона о том. что подчинить себе природу можно только подчинившись ей. И коль скоро прогресс неотвратим и необратим, а воздействие технологической “второй” природы на “первую”, естественную, столь фатально, то не заняться ли перестройкой самого человеческого организма, вместо того чтобы заниматься перестройкой окружающей среды (рассказ П.Амнуэля)? В любом случае вмешательство должно быть обдуманным, спокойным и строго научным — иначе природа жестоко отплатит нам, какими бы благими намерениями мы не оправдали вмешательство. Результатом может быть отравленная вода (рассказ Г Усовой) и даже погубленная в зародыше жизнь целой планеты (рассказ В.Рыбакова)…

Впрочем, термин “окружающая среда” можно не ограничивать только средой природной, хотя именно эта тема представляется фантастам самой животрепещущей. Тем не менее не забыта и “третья” природа, ноосфера — социальное, духовное, культурное окружение человека. Мир, сконструированный непосредственно сознанием и подсознанием человека, впервые описал, кажется, Станислав Лем в “Солярисе”. Как вести себя человеку, какими моральными, этическими нормами руководствоваться, когда все вокруг, в тем числе и люди, построено по “чертежам” собственного мозге? Думается, что Э.Маринин в своем рассказе оригинально отвечает на этот вопрос. В рассказе Рэя Брэдбери снова звучит мысль о необходимости для человека еще одной “среды”—культурной: оказывается, в мире так же важно сохранить животных и растения, как и героев детских сказок… А исследователям на других планетах для нормальной жизни потребуются не только знакомые детали земной обстановки, но и… болдинская осень (рассказ А.Балабухи). Наконец, в весьма своеобразном по форме произведении (это даже не рассказ, а конспект ненаписанного романа) Г.Гуревич доказывает, насколько существенной является среда социальная.

В конечном итоге именно она, социальная среда, и определит решение экологической проблемы.

Прогресс будет продолжаться, и люди будущего, покуда они будут оставаться людьми, никогда не станут безгрешными богами, как не превратятся — хочется верить! — в безошибочных автоматов. И поскольку грандиозность задач, которые поставит перед собой человечество, будет возрастать, не исключены и ошибки. Но пока в людях будущего будет поддерживаться ответственность за окружающий мир, за жизнь, рожденную и нерожденную, они сохранят природу. И вместе с ней сохранят себя.

Они будут умнее (в этом уверены все писатели, с которыми вам предстоит познакомиться).

Вл.ГАКОВ

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

ОЛЬГА ЛАРИОНОВА

Где королевская охота[1]

Генрих поднялся по ступеням веранды. Типовая гостиница — таких, наверное, по всем курортным планетам разбросано уже несколько тысяч. Никакой экзотики, бревен там всяких, каминов и продымленных антисанитарных потолков с подвешенными к балкам тушами копченых представителей местной фауны. Четыре спальни, две гостиные, внутренний бассейн, рассчитанный на четырех любителей одиночества. Да, телетайпная — она же и библиотека. С видеокассетами, разумеется.

Он вошел в холл. Справа к стене был прикреплен длинный лист синтетического пергамента, на котором всеми цветами и разнообразнейшими почерками было начертано послание прошлых посетителей Поллиолы к будущим:

НЕ ОХОТЬСЯ!

Не пей сырую воду после дождя.

Бодули бодают голоногих!

Пожалуйста, не устраивайте помойку из холодильной камеры.

За гелиобатареями гляди в оба!

НЕ ОХОТЬСЯ!

Жабы балдеют от Шопена — можете проверить…

Какой болван расфокусировал телетайп?

НЕ ОХОТЬСЯ!

Последняя запись была выполнена каллиграфическим готическим шрифтом. Несмываемый лиловый фломастер.

Этот пергамент привлекал внимание только первый день, да и то на несколько минут. Они не впервые отправлялись по путевкам фирмы “Галакруиз” и уже были осведомлены о необходимости приводить в порядок захламленный холодильник и настороженно относиться к сырой воде. С бодулями же они вообще не собирались устанавливать контакта, тем более что еще при вручении путевок их предупредили, что охота на Поллиоле запрещена.

Стараясь не глядеть в сторону пергамента, Генрих прошел в спальню. Тщательно оделся, зашнуровал ботинки. Что еще? Фляга с водой, индивидуальный медпакет, коротковолновый фон. И самое главное — ринкомпас, или просто “ринко”. Все взял? А даже если и не все, то ведь дело-то займет не более получаса.

На всякий случай он еще прошел в аккумуляторную и, не зажигая света, отыскал на стеллаже пару универсальных энергообойм, подходящих для небольшого десинтора. Вот теперь он полностью экипирован. Он подошел к выходной двери, за которой в глубокой мерцающей дали зыбко подрагивали земные звезды, досадливо смел с дверного проема эту звездную, почти невесомую декоративную пленку и, отряхивая с ладони влажные тающие лоскутья, спустился на лужайку, где на свернувшейся траве еще розовели пятна крови. Прежде всего надо было настроить “ринко”.

Компас был именной, нестандартный: вместо стрелки на ось надета голова Буратино с длинным красным носом. Нос чутко подрагивал, запахи так и били со всех сторон. Генрих положил “ринко” на розовое пятно и включил тумблер настройки.

Нестерпимое солнце Поллиолы, до заката которого оставалось еще сто тридцать шесть земных дней, прямо на глазах превращало розовую лужицу в облачко сладковатого пара. Сколько полагается на настройку? Три минуты…

Только три минуты. А сколько уже прошло с тех пор, как прозвучал выхлоп разряда?

Этого он сказать не мог. Что-то произошло с системой внутреннего отсчета времени, благодаря которой раньше он мог обходиться без часов темпоральная ориентация была развита у него с точностью до двух минут.

Здесь что-то разладилось. Виноват ли был жгучий нескончаемый полдень Поллиолы, длящийся семь земных месяцев, спрятаться от которого можно было лишь внутри домика, где с заданной ритмичностью условное земное утро сменяло условную земную ночь и так далее? Или виной было то, что произошло вчера?

Хотя тем условно земным днем, который можно было бы определить как “условное вчера”, ровным счетом ничего не произошло. Перед обедом Герда отправилась купаться. Эристави поплелся за ней. Генрих же, убеждая себя тем, что последнее обстоятельство нисколько его не раздражает, пошел в телетайпную и от нечего делать врубил уже отфокусированный кем-то экран. Так и есть, депеша с подопечной Капеллы. Опасения, причитания. С той поры как он покинул свою фирму на Капелле, на этой неустоявшейся, пузырящейся, взрывающейся планете все время что-то не ладилось. Если бы не ценнейшие концентраты тамошнего палеопланктона, каким-то чудом вылечивающие лучевую болезнь в любой стадии, все работы на Капелле следовало бы безоговорочно закрыть. Но пока этот планктон не научились синтезировать, Генриху приходилось периодически нянчиться с Капеллой.

Он пробежал глазами развертку депеши и вдруг с удивлением отметил, что не уловил сути сообщения. Что-то отвлекало. И так с ним бывало именно там, на Капелле, когда внезапно все его тело превращалось в настороженный приемник, пытающийся уловить сигнал опасности. Он знал, что такое бывает с животными — собаками, змеями, лошадьми. В таких случаях, не дожидаясь этой самой тревоги, его рука заблаговременно нажимала сигнальную сирену, и люди, побросав все, прыгали на аварийные гравиплатформы и поднимались на несколько десятков метров над поверхностью, которая уже начинала пучиться, как недобродившее тесто, плеваться комьями вязкой зеленой глины, уходить в преисподнюю стремительными бездонными провалами. В таких условиях строить, разумеется, можно было только на гравитационных подушках, а ведь это такое однообразное и неувлекательное занятие…

На Земле это состояние тревоги он испытал дважды: в Неаполе перед четырехбалльным толчком и в Шаршанге перед шестибалльным. С тех пор во время своих недолгих отпусков он забирался только на те планеты, которые были “тектоническими покойницами” — как и Поллиола. И вдруг — сигнал. Что бы это значило?

А что надо отсюда убираться, вот что.

Генрих ударил кулаком по выключателю — экран погас. Ах ты, черт, опять что-нибудь расфокусируется. Но это поправимо. Он выскочил из телетайпной, скатился по ступенькам веранды, помчался по горячей траве. До берега было метров сто пятьдесят, и он отчетливо видел, что на самом краю берегового утеса стоит Эри, глядя вниз, на озеро. Значит, ничего не случилось. Ничего не могло случиться. И все-таки он бежал, не разбирая дороги, и когда выскакивал из спасительной тени под отвесные лучи солнца, его обдавало жаром, как из плавильной печи. На таких местах трава сворачивалась в трубочку, подставляя лучам свою жесткую серебристую изнанку. Бежать по ней было сущей каторгой.

Эристави не обернулся, когда Генрих остановился за его спиной, тяжело переводя дыхание. Ох уж эта восточная невозмутимость! Торчит, не шевелясь, на этом утесе уже битых полчаса в своей хламиде и бедуинском платке, а под складками одежды четкие контуры портативного десинтора среднего боя. А ведь человеку в Поллиоле ничто не угрожало, иначе она не числилась бы в списках курортных планет. Озера и реки вообще были пустынны, если не считать белоснежных жаб почти человеческого роста. Но все-таки голос предков не позволял Эристави доверять зыбкости неверной воды, и каждый раз, когда Герда, оставив у его ног свое кисейное платье, бросалась с крутого берега вниз, он не следовал за ней. (Это было абсолютно не нужно, но он стоял на страже).

Генрих не разделял его опасений и теперь неприязненно созерцал его спину в аравийской хламиде. И что это Герда повсюду таскает за собой этого художника? Раз она объяснила мужу, что Эристави — это тот друг, который отдаст для нее все и ничего не потребует взамен. Но ведь ничего не требовать — это тоже не бог весть какое достоинство для мужчины. Генрих еще раз посмотрел на Эри, на кисейное платье, доверчиво брошенное у его ног, потом вниз. Герда нежилась у самого берега, в тени исполинских лопухов. Дно в этом месте круто уходило вниз метров на двадцать, а то и больше, и, как всегда бывает над омутом, вода казалась густой и тяжелой.

Так вот и заглох он, чуткий звоночек тревоги, а ведь послушайся Генрих голоса своей безотказной интуиции — летели бы они сейчас к матушке-Земле. Если не втроем, то уж вдвоем, это точно.

А теперь он сидел на корточках над розовой лужицей и, хотя “ринко” уже давным-давно настроился, все еще не мог найти в себе решимости подняться и идти выполнять свой долг.

Долг человека — самого гуманного существа Вселенной.

Он выпрямился, машинально достал платок и вытер руки, словно пытаясь стереть с них запах крови.

Правда, этих пятен на траве было не так много, но по их расположению нетрудно было догадаться, что появлялись они при каждом выдохе раненого животного, которое должно было истечь кровью в ближайшие часы. На такой жаре — мучительная перспектива. Генрих никогда не баловался охотой, но стрелять ему все-таки приходилось — не на Земле, правда, и, естественно, в безвыходных ситуациях. Поэтому сейчас он думал только об одном: бросить подраненное животное медленно погибать от зноя — это всегда, во все времена и у всех народов считалось постыдным. Он задумчиво глянул на десинтор, перекинул его в правую руку. Заварили кашу, а ему расхлебывать.

Он направился к зарослям, куда вели окровавленные следы бодули. Вот один, другой… Копытца раздвоены как спереди, так и сзади. След странный. Никогда прежде не встречалось таких бодуль — с позволения сказать, двустороннекопытных. Хотя видел он и однорогих, и многорогих. И плюшевых, и длинношерстных. И куцых и змеехвостых. Попадались также плеченогие и винтошеие. Что ни особь — то новый вид. Но при всем невероятном множестве всех этих семейств здесь ни водилось ни рыб, ни птиц, ни насекомых. И всяких там членистоногих, земноводных и моллюсков — тем более. Полутораметровые пятнистые жабы, передвигавшиеся в основном на задних конечностях, могли бы составить исключение, если бы не молочно-белое вымя, которое четко просматривалось между передними лапами. И вообще все животные здесь были до удивления одинаковыми по габаритам — их рост составлял от ста пятидесяти до ста восьмидесяти сантиметров.

И похоже, что здесь совершенно отсутствовали хищники.

Все эти кенгурафы и единороги, гуселапы и бодули, плешебрюхи и жабоиды, которым люди не успели дать хоть сколько-нибудь наукообразные определения, а ограничились первыми пришедшими на ум полусказочными прозвищами, между тем заслуживали самого пристального внимания уж хотя бы потому, что они умудрялись безболезненно переносить не только двухсотдневный испепеляющий жаркий день, но и столь же продолжительную ледяную ночь.

Генриху, хотя он и не был специалистом по интергалактической фауне, не раз приходила в голову еретическая мысль о том, что Поллиола начисто лишена собственного животного мира, и все это сказочное зверье привнесено сюда с какими-то целями извне, тем более что следы пребывания здесь неизвестной цивилизации налицо: Черные Надолбы, радиационные маяки на полюсах и все такое. Вот только что здесь было создано — полигон для проведения экологических экспериментов или просто охотничий вольер?

И пока он теоретически склонялся к первому, Герда решила практически узаконить второе.

Каприз этой очаровательной соломенной куколки — что значил перед ним мир какой-то захолустной Поллиолы? Ведь главное — это то, что беззащитное мифическое зверье обеспечивало ей поистине королевскую охоту!

Генрих передернул плечами, словно сбрасывая с себя всю мерзость сегодняшней ночи. Как там с ориентацией? Он положил на ладонь легкую черную коробочку, и носик-указатель безошибочно ткнулся туда, где заданный ему запах был наиболее свеж и интенсивен. А теперь — только бы не было дождя.

Он прошел по следу до самого края лужайки, давя рифлеными подошвами тугие трубочки свернувшейся травы — от капель крови она пожухла и скукожилась, как от прямых солнечных лучей. Уж не ядовита, ли эта кровь?.. А, пустое! Предупредили бы, в самом деле. Он дошел до “черничника” молодая поросль этих исполинских деревьев (а может — кустов?) окаймляла лужайку, щетинясь черными безлистными сучками, ломкими, как угольные электроды. Да, в таких джунглях не разгуляешься, так что бодуля не могла уползти далеко. Вот и обломанные сучки — сюда она вломилась. Он заглянул в просвет между сучьями — внизу, на рыхлой и совершенно голой почве отчетливо обозначалась ямка, где упала бодуля, и дальше — неровная борозда, уходящая в глубь зарослей. Справа от борозды монотонно розовели пятна крови. Уползла-таки. И теперь ему нужно идти по следу. А может, все-таки послать Эристави добить животное? Он не только художник, он и охотник.

Но Генрих знал, что, пока он находится здесь, на Поллиоле, ни один из этих двоих больше не получит в руки оружия. Так что придется все заканчивать самому. Он бросил последний взгляд вниз, на ямку, и вдруг среди сбитых сучков заметил что-то чуть поблескивающее, свернутое спиралькой… Рога. Небольшие, изящные рожки… Это ж надо умудриться одним выстрелом сбить оба рога. А, не это сейчас важно, главное поторопиться, а то она заползет невесть куда.

Он обошел стороной заросли черничного молодняка и некоторое время двигался по какой-то звериной тропе. Понемногу заросли стали реже и выше кроны над головой сплетались, образуя сплошную темно-оливковую массу, и внизу можно было идти даже не нагибаясь. Генрих проверил направление по “ринко” — все правильно, он идет наперерез движению раненого животного, и если оно успело проползти вперед, то след должен вот-вот показаться. Прозевать он не может, земля, несмотря на жару, мягкая и влажная, ну просто мечта для следопыта-новичка. Да вот и следы. Только вот чьи следы? Не бодулины же в самом деле! Он хорошо помнит ее след: копытце, раздвоенное как сзади, так и спереди. А тут когтистая четырехпалая лапа. И зеленоватая слизь в углублениях почвы и на древесных корнях.

Объяснение тут могло быть только одно: кто-то цепкий и скользкий, словно громадный ящер, полз прямо по следу раненой бодули, не отклоняясь ни на дюйм. Зачем?

Впрочем, это ясно. Желаемая развязка наступит даже раньше, чем он попытается вмешаться. И почему на Поллиоле не должно быть хищников? Пусть не опасных для человека, но — хищников?

Он уже хотел повернуть назад, но что-то его остановило. Может быть, мысль о тех, что оставались там, в ночном коттедже — ведь чем дольше он будет отсутствовать, тем больше надежды на то, что они догадаются покинуть Поллиолу до его возвращения и тем самым избавят его от тягостного диалога. И, кроме всего прочего, оставался долг перед бодулей, долг, который он сам наложил на себя. Долг требовал однозначно убедиться в том, что эта злосчастная коза убита или покончила счеты с жизнью иным способом. Иначе до конца дней своих будет он чувствовать свою вину. И потом его разбирало любопытство — ящеров они не наблюдали еще ни разу. Он поставил десинтор на предохранитель и двинулся дальше по жирному поллиольскому чернозему. Удивительно он плодороден на вид, и как-то странно, что из него не торчит ни мелкой травки, ни мха. Одни литые, непоколебимые стволы совершенно одинаковых деревьев.

Время шло, и Генрих чувствовал, что начинает раздражаться. Влажная атмосфера тенистых джунглей отнюдь не располагала к быстрой ходьбе. Однако каков запас сил, да и крови у здешних тварей! Или бодулю подгоняет страх перед преследующим ее ящером? Да и ящер ли это?

Это был ящер, и в просветах между черными гладкими стволами Генрих наконец разглядел это странное, нежно-зеленое тело. Он напоминал огромного панголина, только уж больно неуклюжего; крупная грубая чешуя тускло поблескивала, когда на нее падал редкий солнечный зайчик. Двигался панголин и вовсе несуразно, как человек, имитирующий на суше плавание на боку. Генрих рискнул приблизиться, но панголин повернул к нему заостренную морду, зашипел — черный узкий язык свесился до земли. Черт ее знает, эту тварь, может быть, она ядовита…

Генрих решил обогнать своего конкурента. Он ускорил шаг и, держась на приличном расстоянии, короткими перебежками обошел ящера и двинулся вперед как можно быстрее, стараясь снова выйти на след бодули. Если верить не подводившему раньше чувству ориентации в пространстве, то подранок вел его по плавной дуге, чуть склоняясь влево. Значит, след будет вон за теми деревьями. Он присмотрелся к посветлевшим стволам и чертыхнулся: вот напасть, огуречные пальмы! Мало того, что они почти не дают тени, но к тому же и ходить под ними практически невозможно. Россыпи лиловых огурчиков — чтобы поставить ногу, нужно прежде разгрести целую груду этих плодов. А чтобы найти след, как бы не пришлось встать на четвереньки.

Это предположение заставило его еще раз выругаться про себя и полезть в карман. Совсем забыл про “ринко”. Тоже мне охотник!

Он щелкнул затвором, и блестящая игрушечная головка завертелась вокруг оси, отыскивая точку, откуда шел заданный запах. Сейчас он уткнется в груду аметистовых плодов… Ничего подобного. Носик прибора точно указал вправо, где должен двигаться зеленый панголин. Генрих встряхнул “ринко”, снова спустил затвор — носик неуклонно тяготел к ящеру.

Так. Приборчик спонтанно переориентировался на другой запах, следовательно, придется положиться на естественный индикатор — чутье хищника, который сам приведет охотника к намеченной жертве. Надо только держаться не очень близко, вдруг этот ползучий гад обладает маневренностью яванского носорога, который тоже на первый взгляд кажется неповоротливым…

Но панголина пока не было видно, и он не торопился выбираться из-под тенистых деревьев на эту огуречную поляну. Генрих присел, вытирая пот. Ох, до чего же противно! Изменил своему золотому правилу — никогда не заниматься не своим делом. И — вот вам. Болтайся в этой тропической бане, тычься в след, как фокстерьер. А там, позади, в прохладной тиши земного пространства и времени, ограниченного стенами их домика, уже потускнели призрачные заоконные звезды, и крик магнитофонного Шантеклера возвестил приход зари… Пастораль! А что? Да, да, пастораль, и втайне ему хочется туда, назад, во вчерашнее утро, когда еще ничего не случилось и ничто не обещало случиться.

Он недобро усмехнулся собственным мыслям: вчера, когда ничего еще не случилось… Оказывается, он уже обзавелся точкой отсчета времени! При одном воспоминании о тиши и прохладе вчерашнего утра струйки горячего пота еще проворнее побежали у него по спине, и пришлось почесаться лопатками о графитовую древесную ветку. Так что же там было вчера утром?

Да ничего особенного. В ожидании традиционного парного молока Генрих с Эрнстави сидели на тенистой лужайке в легких плетеных креслах. Да, все было так, как и каждый день.

Герда вынырнула из зарослей, волоча за собой на белом пояске некрупного упирающегося единорога.

— Одного зверя таки заарканила, — констатировала она и без того очевидный факт. — Больше нету, кругом одни жабы. И все трутся о деревья. К чему бы это?

— К дождю, — отозвался Генрих.

Вероятно, он сказал это так, занятый собственными мыслями, но тем не менее это было похоже на истину. Дней десять назад, перед первым и единственным дождем, на местную фауну напала повальная почесуха: и единороги, и гуселапы, и бодули всех мастей оставляли клочья своей шерсти на прибрежных камнях, стволах исполинского черничника и даже на углах их коттеджа. Жабы, кстати, страдали меньше остальных. То, что они снова стали сходиться к озеру, тоже предвещало дождь, и не просто дождь, а тропический ливень, который, еще не достигнув земли, будет скручиваться в тугие водяные жгуты, способные сбить с ног мастодонта; через десять минут после начала дождя по размытым звериным тропам уже помчатся ревущие потоки, и полиловевшие от холода жабы будут прыгать с нижних ветвей в эту мутную стремительную воду, которая понесет их прямо в озеро…

— Сходи за хлебцем, Эри, — попросила Герда, — а то эта скотина и минуты спокойно не простоит.

Эри проворно сбегал на кухню, выгреб из духовки еще теплые хлебцы, но обратно на лужайку предусмотрительно не пошел, памятуя о пристрастии некоторых рогатых к голым ногам. Он высунулся из кухонного окна, подманивая единорога только что отломленной дымящейся горбушкой.

— Не давай скотине горячего, — велела Герда.

— Ты полагаешь, что трава на солнцепеке холоднее? — Он все-таки подул на хлеб, потом обмакнул его в солонку. — Ну, иди сюда, бяша!

Единорог дрогнул ноздрями и потрусил за подачкой, проворно перебирая мягкими львиными лапами. Герда догнала его и, когда он тянулся за горбушкой, ловко подсунула под него ведерко. Зверь жевал, блаженно щурясь, и в подойник начали капать первые редкие капли. Герда, придерживая ведерко ногой, принялась чесать пятнистый нерпичий бок — единорог фыркнул, в ведро ударили белоснежные струи. Это животное не нужно было даже доить — оно отдавало избыток молока абсолютно добровольно. Герда выдернула ведерко, нацедила молока в кружки, положила в маленькие корзиночки по теплому хлебцу, угостила мужчин. Потом скинула туфли и забралась в свою качалку с ногами.

— А ты что, постишься? — спросил ее Генрих.

— Как-то приелось. Да и жарко.