Четвертая энциклика Бенедикта XVI, подписанная его преемником. Она же "первая энциклика Франциска"

Международная ассоциация защиты  наследия Бенедикта XVI

Papst Press

Энциклика "Свет Веры" - Lumen Fidei

Перевод на русский с латыни

Четвертая энциклика Бенедикта XVI, подписанная его преемником.

Она же "первая энциклика Франциска"

1. Свет веры: этим устойчивым выражением традиция Церкви указывает на великий дар, полученный от Иисуса, так говорящего о себе в Евангелии от Иоанна: «Я свет пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме» (Ин 12,46). Те же слова употребляет Св. Павел: «Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца» (2 Кор 4,6). В жаждущем света языческом мире развился культ бога Солнца, Sol invictus, призываемого на восходе. И хотя солнце ежедневно рождается заново, было очевидно, что оно неспособно пролить свет на все бытие человека. Ибо солнце не освещает все сущее, его луч неспособен проникнуть до тени смертной, туда, где человеческое око закрыто для его сияния. «Никто и никогда, – утверждает Иустин Мученик, – не был готов умереть за свою веру в солнце».[1] Сознавая великие горизонты, открытые для них верой, христиане призывают Христа, истинное солнце, «лучи которого дарят жизнь».[2] Марфе, оплакивающей смерть своего брата Лазаря, Иисус говорит: «Не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?» (Ин 11,40). Кто верит - видит; видит благодаря некоему свету, озаряющему всё течение жизни, поскольку он исходит от Христа Воскресшего, незакатной утренней звезды.

Обманчивый свет?

2. Стоит нам, однако, заговорить об этом свете веры, как мы услышим возражения многих наших современников. В наше время принято считать, что подобного света могло быть достаточно для древнего общества, но он ничем не поможет в новые времена человеку повзрослевшему, гордому своим разумом, желающему исследовать будущее по-новому. В этом смысле вера кажется обманчивым светом, который мешает человеку культивировать тягу к знаниям. Молодой Ницше предлагает своей сестре Элизабет отважиться на «новые пути... в беззащитности, которая сопутствует независимости». И добавляет: «Здесь расходятся пути людей: если ты желаешь обрести мир в душе и счастье — верь; если ты желаешь быть учеником истины — вопрошай».[3] Вера как будто исключает поиск. Исходя из этого, Ницше будет развивать свою критику христианства как сужающего сферу человеческой экзистенции, отнимая у жизни все новое и необычное. В таком случае вера оказывается светом ложным, преграждающим нам, свободным людям, дорогу в грядущую вечность.

3. Так постепенно вера стала ассоциироваться с темнотой. Полагая, что это поможет ее сохранить, ей старались подыскать место, дабы она уживалась со светом разума. И пространство для веры открывалось там, куда свет разума не дотягивался, там, где человек не мог больше сохранять безусловную уверенность. Тогда веру стали воспринимать как прыжок в пустоту, который мы совершаем из-за нехватки света, подталкиваемые слепым чувством, или же как свет субъективный, возможно способный согреть сердце, принести личное утешение, но его нельзя предложить другим в качестве света объективного и всеобщего для прояснения поприща. Мало-помалу, однако, выяснилось, что свету независимого разума не удается в полной мере прояснить будущее, в итоге оно по-прежнему скрыто во мраке, и человек остается в страхе перед неизвестностью. И так человек отрекся от поиска великого света, великой истины, чтобы довольствоваться огоньками, вспыхивающими на миг, но неспособными указать дорогу. Когда не хватает света, все теряет очертания, и невозможно отличить добро от зла, дорогу, ведущую к цели от той, что водит нас по кругу, без всякого направления.

Свет, открываемый заново

4. Поэтому настоятельно необходимо, чтобы характеристика света была вере возвращена, поскольку, когда ее пламя гаснет, иные светочи тоже лишаются своей силы. Свет веры обладает на поверку уникальной особенностью: освещать все бытие человека целиком. Cтоль мощный свет не может исходить от нас самих, он должен проистекать из источника самого что ни на есть изначального, должен исходить, в конечном счете, от Бога. Вера рождается от встречи с Богом живым, который призывает нас и открывает свою любовь; ту любовь, что нам предшествует, и на которую мы можем опереться, чтобы быть стойкими и созидать жизнь. Преображенные этой любовью, мы начинаем смотреть на все новыми глазами и ощущаем, что в ней заключено великое обещание полноты [бытия], и она открывает нам образ будущего. Вера, которую мы получаем от Бога как сверхъестественный дар, изливается светом на дорогу, светом, направляющим наш путь во времени. С одной стороны, он идет из прошлого, это свет некой фундаментальной памяти, сияние жизни Иисуса, где проявляется его любовь, целиком достойная доверия, способная победить смерть. Но в то же время, так как Христос воскресший влечет нас за пределы смерти, вера есть свет, идущий из будущего, открывающий перед нами обширные горизонты и выводящий нас за рамки изолированного «я» к просторам общения. Воспримем же веру не как обитающую во мраке, она сама есть свет для наших потемок. Данте в «Божественной Комедии», исповедовав свою веру перед св. Петром, описывает ее так: «искра здесь живая, / Чье пламя разрослось, пыланьем став / И, как звезда небес, во мне сверкая».[4] Именно об этом свете веры я и хотел бы поговорить, дабы он рос, озаряя настоящее, до того как сделается звездой, указывающей горизонты нашего странствия, в то время, когда человек особенно нуждается в свете.

5. Накануне своих страстей Господь заверяет Петра: «Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя» (Лк 22,32). Затем он просит «утвердить братьев» в той самой вере. Сознавая задачу, ввереную Преемнику Петра, я [Бенедикт XVI] пожелал объявить этот Год веры, время благодати, которое помогло бы нам почувствовать великую радость веровать, заново воспринять необъятные горизонты, которые вера открывает нам, чтобы мы исповедовали ее в единстве и целостности, верные воспоминанию о Господе, укрепляемые его присутствием и действием Святого Духа. Убежденность веры, делающая жизнь великой и полной, в центре которой Иисус и сила его благодати, воодушевляла миссию первых христиан. В «Актах мучеников» мы читаем такой диалог между римским префектом Рустиком и христианином Гиераксом: «Где твои родители?» – спрашивал судья мученика, и тот ответил: «Наш истинный отец – Христос и наша мать – вера в Него».[5] Для этих христиан вера как встреча с Богом живым, явленным во Христе, была своего рода «матерью», поскольку помогла им «явиться на свет», порождая в них божественную жизнь, новый опыт, новый просветленный взгляд на бытие, о чем они были готовы публично свидетельствовать до самого конца.

6. Начало Года веры имело место в 50-летнюю годовщину открытия Второго Ватиканского Собора. Это совпадение позволяет нам увидеть, что Ватикан II стал Собором о вере[6], поскольку он призвал нас вновь поместить в центр нашей церковной и личной жизни первенство Бога во Христе. Ибо Церковь никогда не считает веру само собой разумеющимся фактом, но знает, что этот дар Божий следует питать и укреплять, дабы он продолжал направлять ее путь. Второй Ватиканский Вселенский Собор заставил веру озарить изнутри человеческий опыт, проходя для этого путями современного человека. Таким образом, стало очевидно, как обогащает вера человеческое существование во всех его измерениях.

7. Эти размышления о вере, в согласии со всем тем, что Учительство Церкви объявило об этой богословской добродетели[7], соединяются с написанным Папой Бенедиктом XVI в энцикликах о любви и надежде. Он уже практически закончил первую редакцию данной энциклики о вере. Я благодарю его сердечно и, в духе братства во Христе, принимаю его драгоценный труд, добавив к тексту несколько собственных размышлений. Преемник Петра вчера, сегодня и всегда призван «утверждать братьев своих» в безмерном сокровище веры, которую Бог посылает как свет на дорогу каждого человека.

В вере, даре от Бога, сверхъестественной добродетели, Им вдохновленной, мы признаем, что нам дана великая Любовь, что к нам обращено благое Слово, и что, если мы примем это Слово, которое есть Иисус Христос, Слово, ставшее плотью, Святой Дух преобразит нас, озарит наш путь в будущее и окрылит нашу надежду пройти его с радостью. Вера, надежда и любовь в удивительном переплетении создают динамику существования христианина, его движение к общению с Богом в полноте. Каков путь, который открывает нам вера? Откуда исходит ее мощный свет, позволяющий осветить дорогу совершенной и плодотворной жизни? (Франциск)

Глава первая

Мы уверовали в любовь

(ср. 1 Ин 4,16)

Авраам, наш отец по вере

8. Вера прокладывает нам путь и направляет нашу поступь в истории. Вот почему, если мы хотим понять, что такое вера, нам нужно проследить ее маршрут, путь верующих людей, засвидетельствованный, прежде всего, в Ветхом Завете. И особое место здесь занимает Авраам, наш отец по вере. В его жизни происходит нечто невообразимое: Господь обращает к нему Слово, открывает себя как Бог, который говорит [с человеком] и называет его по имени. Вера сопряжена со слушанием. Авраам не видит Бога, но слышит его голос. Таким образом, вера приобретает индивидуальный характер. Бог проявляется, следовательно, не как божество местное или связанное с неким сакральным временем, но как Бог личности, а именно Бог Авраама, Исаака и Иакова, способный вступить в контакт с человеком и заключить с ним завет. Вера есть ответ на Слово, вопрошающее лично, то есть ответ, адресованный «Ты», что зовет нас по имени.

9. Суть того, что Слово говорит Аврааму, заключается в призыве и обещании. Это, прежде всего, призыв выйти из своей земли, приглашение открыться новой жизни, начать исход, который ведет его к непредсказуемому будущему. Мировоззрение, которое вера даст Аврааму, будет всегда связано с этим шагом вперед: вера «видит» по мере того, как продвигается, вступая в открытое пространство Слова Божия. Наряду с этим Слово содержит обетование: семя твое умножится, ты станешь отцом великого народа (Быт 13,16; 15,5; 22,17). Поистине, являясь ответом на предваряющее Слово, вера Авраама всегда останется актом памяти. Однако эта память не фиксируется на прошлом, но, будучи памятью об обетовании, в состоянии раздвинуть завесу будущего, быть светом в дороге. Отсюда видно, как вера, являясь памятью о будущем, памятью потомков, теснейшим образом связана с надеждой.

10. И от Авраама требовалось довериться этому Слову. Вера сознает, что слово, реальность как будто эфемерная и преходящая, в устах Бога верного становится самой что ни на есть надежной и нерушимой, что делает возможным непрерывность нашего пути во времени. Вера принимает это Слово как надежную скалу, на прочном фундаменте которой можно созидать. Потому в Библии вера обозначается еврейским словом ’emûnah (эмуна), происходящим от ’amàn, корень которого означает «поддерживать». Термин ’emûnah может означать как верность Бога, так и веру человека. Человек верующий приобретает свою силу, вверяясь в руки Бога верного. Играя на двух значениях слова, имеющихся также в соответствующих терминах на греческом (pistós) и латыни (fidelis), св. Кирилл Иерусалимский превозносит достоинство христианина, получившего имя самого Бога, оба названы «верными».[8] Св. Августин объяснит это так: «Верный человек полагается на обещания Бога, Бог верный дарует обещанное человеку».[9]

11. Последний аспект истории Авраама важен для понимания его веры. Из того, что слово Божие несет в себе новизну и неожиданность, вовсе не следует, что Патриарху оно чуждо. В голосе, который обращается к нему, Авраам распознает призыв, от века глубоко запечатленный в самом его сердце. Бог связывает свое обетование с той сферой бытия человека, что извечно подает ему надежды: это отцовство, зарождение новой жизни – : «Сарра, жена твоя, родит тебе сына, и ты наречешь ему имя: Исаак» (Быт 17,19). Тот Бог, что требует от Авраама полностью довериться ему, открывает себя как источник всякой жизни. Таким образом, вера устанавливает связь с Отцовством Бога, в котором берет начало всё творение: Бог, призывающий Авраама, это Бог-творец, который «не сущее нарекает сущим» (Рим 4,17), тот, что «избрал нас в Нем прежде создания мира… предопределив усыновить нас Себе» (Еф 1,4-5). Для Авраама вера в Бога озаряет глубочайшие основы его [бытия], позволяя ему распознать источник блага, лежащий в основе всех вещей, и подтверждая, что его жизнь возникает не из ничего и не по воле случая, но из личного призыва и любви. Бог сокровенный, призвавший его, не чуждый Бог, но тот, кто есть начало всего и кем все держится. Великое испытание веры Авраама, жертвоприношение сына Исаака, покажет насколько эта исконная любовь в состоянии гарантировать жизнь даже за пределом смерти. Слово, сумевшее зародить сына в его теле «как бы мертвом» и в «омертвевшем лоне» бесплодной Сары (Рим 4,19), способно исполнить обетование о будущем не смотря на угрозы и опасности (Евр 11,19; Рим 4, 21).

Вера Израиля

12. История народа израилева в книге Исхода идет по стопам веры Авраама. Вера снова рождается из первоначального дара: Израиль вверяет себя действию Бога, желающего освободить свой народ из пучины бедствий. Вера призвана к долгому пути, чтобы поклониться Господу на Синае и наследовать землю обетованную. Божественная любовь имеет образ отца, несущего сына своего на всем пути (Втор 1,31). Исповедание веры Израилем разворачивается как рассказ о благодеяниях Бога, его действиях по освобождению и наставлению народа (Втор 26,5-11), рассказ, передаваемый народом из поколение в поколение. Свет Бога сверкает для Израиля сквозь память о деяниях Господа, поминаемых и исповедуемых в культе, передаваемых от отцов детям. Так мы узнаем, что свет, исходящий от веры, связан с конкретным рассказом о жизни, с благодарной памятью о милостях божьих и последовательным исполнением его обетований. Это прекрасно иллюстрирует готическая архитектура: в просторных соборах свет проникает с неба сквозь витражи, где изображаются события священной истории. Свет Бога идет к нам через рассказ о его откровении и тем самым озаряет наш путь во времени, напоминая о божественных благодеяниях и демонстрируя, как его обещания исполняются.

13. В истории народа Израиля мы также встречаем искушения неверностью, в которые он неоднократно впадал. Противоположностью веры выступает здесь идолопоклонство. Пока Моисей говорит с Богом на Синае, народ не выносит тайны скрытого лика Божия, не выдерживает ожидания. Вера по своей природе требует отказаться от непосредственного обладания, как будто даруемого виденьем, она – призыв открыться источнику света, соблюдая собственную тайну Лика, желающего открывать себя персонально и в надлежащее время. Мартин Бубер цитирует определение идолопоклонства, предложенное раввином Коком: идолопоклонство имеет место «когда одно лицо благоговейно обращается к другому лицу, которое лицом не является»[10]; когда вместо веры в Бога предпочитают поклоняться идолу, чей образ определен и чье происхождение известно, поскольку он изготовлен нами же. С идолом нет риска, что последует призыв, заставляющий пожертвовать своей безопасностью, поскольку идолы «имеют уста и не говорят» (Пс 115,5). Следует понимать, что идол – это некий предлог для того, чтобы поместить самих себя в центр реальности, поклоняясь делу рук своих. Человек, утратив фундаментальный ориентир, дающий целостность его существованию, теряет себя во множестве страстей, не желая ждать обетованного часа, он дробится на тысячу мигов своей истории. Поэтому идолопоклонство – это всегда многобожие, нескончаемое движение от одного господина к другому. Идолопоклонство предлагает не путь, но множество тропинок, не ведущих к определенной цели и складывающихся, скорее, в лабиринт. Кто не хочет довериться Богу, должен слушать голоса многих идолов, вопящих: «Доверься мне!». Вера, в силу того, что она связана с обращением, противоположна идолопоклонству, это отторжение от идолов, чтобы вернуться к Богу живому посредством личной встречи. Верить означает предаться милосердной любви, всепринимающей и всепрощающей, которая поддерживает и направляет наше существование и во многом может выправить искривления нашей истории. Вера есть готовность снова и снова быть преобразованным призывом Господа. Вот парадокс: постоянно прибегая к Господу, человек обретает твердую дорогу, освобождающую его от беспорядочного движения, на которое обрекают идолы.

14. В вере Израиля выделяется также фигура Моисея, посредника. Народ не может видеть лик Бога, Моисей говорит с YHWH на горе и открывает всем волю Господа. Так, при участии посредника, Израиль научился двигаться как одно целое. Акт веры одного человека проникает в общину, в общее «мы» народа, который в вере является как бы одним человеком, «первенец Мой» называет Бог весь Израиль (Исх 4,22). Посредничество оказывается здесь не преградой, но открытием: при встрече с другими глаза открываются для истины более великой, чем мы сами. Жан-Жак Руссо сетовал, что не может видеть Бога лично: «Сколько людей между Богом и мной!»[11] «Разве это так просто и естественно, что Богу приходится идти за Моисеем, чтобы поговорить с Жан-Жаком Руссо?»[12] Исходя из концепции познания индивидуалистической и ограниченной, невозможно понять смысл посредничества, этой способности участвовать в видении других, невозможно знание разделяемое, свойственное любви. Вера - безвозмездный дар Бога, требующий смирения и мужества доверять и доверяться, дабы увидеть тот сияющий путь на котором встречаются Бог и люди - историю спасения.

Полнота христианской веры

15. «Авраам […] ликовал в надежде увидеть день Мой; и увидел и возрадовался» (Ин 8,56). Согласно этим словам Иисуса, вера Авраама была ориентирована на Него, была в определенном смысле предвидением его тайны. Так их понимал св. Августин, когда утверждал, что Патриархи спасены по вере, не вере в Иисуса уже пришедшего, но по вере во Христа, чей приход ожидался, вера влечется к грядущему событию [пришествия] Иисуса.[13] Христианская вера имеет свой удел во Христе, она исповедует, что Иисус есть Господь, коего Бог воскресил из мертвых (Рим 10,9). Все сюжетные линии Ветхого Завета сводятся ко Христу, Он становится решающим «да» для всех обетований, фундаментом нашего финального «Аминь» Богу (2 Кор 1,20). История Иисуса есть предельная манифестация того, что Бог заслуживает доверия. Если Израиль перебирал в памяти грандиозные проявления божественной любви, что образовывало центр его вероисповедания и создавало его представление о вере, теперь жизнь Иисуса является как бы местом решительного вмешательства Бога, высшим проявлением его любви к нам. То, что Бог возвещает нам в Иисусе – это не слово, одно из многих, но его вечное Слово (Евр1,1-2). Нет никакого залога более великого, какой Бог мог бы дать, чтобы заверить в своей любви, как напоминает св. Павел (Рим 8,31-39). Христианская вера есть, следовательно, вера в совершенную Любовь, в ее действенную силу, в ее способность изменить мир и озарить времена. «И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог» (1 Ин 4,16). Вера принимает в любви Бога, явленной в Иисусе, основу реальности и ее окончательное предназначение.

16. Высшее доказательство нерушимой любви Христа обнаруживается в его смерти за человека. Если отдать жизнь за друзей есть предельное испытание любви (Ин 15,13), то Иисус свою принес в дар за всех, даже за бывших ему врагами, дабы преобразить сердца. По этой причине евангелисты час Креста полагали вершиной, куда вера устремляет взгляд, поскольку в сей час воссияло величие и открылась глубина божественной любви. Св. Иоанн помещает здесь свое торжественное свидетельство, когда вместе с Матерью Иисуса взирает на Того, Которого пронзили (Ин 19,37): «И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили» (Ин 19,35). Ф. М. Достоевский в своем произведении «Идиот» заставляет главного героя, князя Мышкина, сказать при виде изображения мертвого Христа в гробнице, работы Ганса Гольбейна Младшего: «Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!»[14] Картина и впрямь весьма безжалостно изображает разрушительное действие смерти на тело Христа. И тем не менее, именно в созерцании смерти Иисуса вера укрепляется и наполняется дивным сиянием, когда она проявляется как вера в его неколебимую любовь к нам, которая способна пойти на смерть, чтобы спасти нас. В эту любовь, которая не уклонилась от смерти, чтобы показать, насколько сильно я любим, можно верить; ее тотальность побеждает всякое подозрение и позволяет нам полностью довериться Христу.

17. Именно смерть Христа в свете его Воскресения раскрывает абсолютную подлинность Божией любви. Будучи воскресшим, Христос – надежный свидетель, достойный доверия (Откр 1,5; Евр 2,17), надежная опора для нашей веры. «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна», – объявляет св. Павел (1 Кор 15,17). Если любовь Отца не воскресила бы Христа из мертвых, если бы не сумела заново вдохнуть жизнь в его тело, тогда она не была бы любовью, всецело заслуживающей доверия, способной рассеять даже мрак смерти. Когда св. Павел говорит о своей новой жизни во Христе, он ссылается на веру «в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Гал 2,20). Эта «вера в Сына Божия», несомненно, является верой Апостола народов в Иисуса, но подразумевает еще и надежность Иисуса, которая опирается, да, на его любовь вплоть до смерти, но также на его бытие Сыном Божиим. Именно потому, что Иисус есть Сын, поскольку он абсолютно укоренен в Отце, он смог победить смерть и заставить жизнь воссиять во всей полноте. Наша культура утратила восприимчивость к конкретному присутствию Бога, к его действию в мире. Мы думаем, что Бог находится лишь где-то там, на ином уровне реальности, далекий от наших конкретных нужд. Но если бы это было так, если бы Бог был неспособен действовать в мире, его любовь не была бы на самом деле могущественной, действительно реальной, и, следовательно, ни в коем случае не была бы любовью истинной, способной исполнить то счастье, что обещает. Верить или не верить в Него было бы тогда совершенно безразлично. Христиане, напротив, исповедуют любовь Бога конкретную и могущественную, которая поистине действует в истории и определяет ее конечную судьбу, любовь, сделавшуюся досягаемой, открывшуюся в полной мере в Страстях, Смерти и Воскресении Христа.

18. Полнота, которую Иисус приносит вере, имеет другой решающий аспект. В вере Христос – не только тот, в кого мы веруем, предельная манифестация любви Бога, но и тот, с кем мы соединяемся, дабы веровать. Вера не только взирает на Иисуса, но смотрит с точки зрения Иисуса, его глазами: это участие в его способе видеть. Во многих областях жизни мы доверяем другим людям, разбирающимся в чем-то лучше, чем мы. Мы доверяем архитектору, строящему наш дом, фармацевту, подающему лекарство для излечения, адвокату, защищающему нас в суде. Мы также нуждаемся в ком-то, кто был бы сведущ в вопросах Бога. Иисус, его Сын, заявляет о себе как тот, кто показывает нам Бога (Ин 1,18). Жизнь Христа, его способ постигать Отца, жить в тесной связи с ним, открывает новое пространство для человеческого опыта, и мы можем в него вступить. Св. Иоанн ясно выразил, насколько для нашей веры важны личные отношения с Иисусом при помощи различного употребления глагола «верить». Вместе с «верить», что истинно то, что Иисус говорит нам (Ин 14,10; 20,31), Иоанн использует выражения «верить Иисусу» и «верить в Иисуса». «Мы верим» Иисусу, когда принимаем его Слово, его свидетельство, поскольку оно правдиво (Ин 6,30). «Мы верим в» Иисуса, когда принимаем лично его в свою жизнь и вверяемся Ему, поклоняясь Ему в любви и следуя за Ним в пути (Ин 2,11; 6,47; 12,44).

Чтобы дать нам возможность познать его, принять и пойти за ним, Сын Божий принял нашу плоть, и тем самым его виденье Отца сделалось также человеческим, посредством пути и следования во времени. Христианская вера в Воплощение Слова есть также вера в его во плоти Воскресение. Это вера в Бога, который сделался так близок, что вошел в нашу историю. Вера в Сына Божия, ставшего человеком в Иисусе Назареянине, не отделяет нас от реальности, но позволяет воспринять ее высшее значение, открыть, насколько Бог любит этот мир и неуклонно направляет его к Себе, и это требует от христианина усерднее подвизаться на земном пути.

Спасение через веру

19. Опираясь на причастность мировоззрению Иисуса, апостол Павел оставил в своих трудах описание бытия верующего. Тот, кто верит, с принятием дара веры преображается в новое творение, получает новую, сыновнюю природу, делается сыном в Сыне. «Авва, Отче» – слово, наиболее характерное для жизни Иисуса, и оно занимает особое место в опыте христианском (Рим 8,15). Жизнь в вере, являясь бытием сыновним, есть признание дара изначального и абсолютного, лежащего в основе существования человека, и суть его резюмируется словами св. Павла к Коринфянам: «Что ты имеешь, чего бы не получил?» (1 Кор 4,7). На этом сосредоточена полемика св. Павла с фарисеями, дискуссия о спасении через веру или через дела закона. Что св. Павел отвергает совершенно, так это логику того, кто желает оправдаться перед Богом своими поступками. Даже если он послушен заповедям, даже если творит добрые дела, он ставит в центр самого себя и не признает Бога первопричиной блага. Кто так поступает, кто желает быть источником собственной праведности, видит, насколько быстро она иссякает, так что он не может удержаться даже в верности закону. Он замкнут, изолирован от Бога и других людей, поэтому его жизнь становится пуста, а дела бесплодны, подобно дереву в удалении от вод. Св. Августин коротко и метко выражает это так: «Ab eo qui fecit te noli deficere nec ad te», – «От того, кем ты создан, не удаляйся, даже идя к себе».[15] Когда человек думает, что, уходя от Бога, он найдет самого себя, его существование приходит в упадок (Лк 15,11-24). Начало спасения в том, чтобы открыться некоему предшествующему, исконному дару, который утверждает жизнь и сохраняет бытие. Только открывшись этому первоисточнику и признавая его, мы можем преобразиться, дабы спасение действовало в нас, наделяя плодотворной жизнью полной всяческого блага. Спасение через веру состоит в осознании первенства дара Божия, как резюмирует св. Павел: «Ибо благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар» (Еф 2,8).

20. Новая логика веры зиждется на Христе. Вера во Христа спасительна для нас, поскольку в Нем жизнь до основания открывается Любви, предваряющей и преображающей нас, действующей в нас и вместе с нами. Это очевидно явствует из толкования, которое Апостол народов дает на текст из Второзакония, толкования, выводящего на более высокий уровень понимания Ветхого Завета. Моисей говорит народу, что заповедь Бога не выше человека и не слишком далека от него. Не нужно говорить: «Кто взошел бы для нас на небо и принес бы ее нам» или «кто сходил бы для нас за море и принес бы ее» (Втор 30,11-14). Эта близость Слова Божия понимается св. Павлом как присутствие Христа в христианине: «Не говори в сердце твоем: кто взойдет на небо? то есть Христа свести. Или кто сойдет в бездну? то есть Христа из мертвых возвести» (Рим 10,6-7). Христос сошел на землю и воскрес из мертвых; своим Воплощением и Воскресением Сын Божий объял весь путь человека и обитает в наших сердцах посредством Святого Духа. Вера знает, что Бог соделался чрезвычайно близок нам, что Христос был нам дан как дар великий, который преображает нас изнутри, пребывает в нас и тем самым подает нам свет, озаряющий начало и конец жизни, весь ход жизненного пути человека.

21. Так мы можем понять новизну, к которой вера ведет нас. Верующий преображается Любовью, которой он открылся в вере, и, открываясь этой дарованной ему Любви, его бытие превосходит само себя. Св. Павел мог утверждать: «Уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал 2,20), и увещевал: «верою вселиться Христу в сердца ваши» (Еф 3,17). В вере «я» верующего расширяется, чтобы в нем обитал Другой, дабы жить в Другом, и так его жизнь возрастает в Любви. В этом и заключается действие Святого Духа. Христианин может иметь очи Христа, его чувствования, его сыновнюю приверженность, потому что сделался причастен его Любви, которая есть Дух. И в ней он получает в некотором роде то зрение, которым обладает Иисус. Вне этого строя Любви, вне присутствия Духа, вселяющего ее в наши сердца (Рим 5,5), невозможно исповедовать Иисуса как Господа (1 Кор 12,3).

Церковный облик веры

22. Таким образом, бытие верующего становится бытием церковным, экклезиальным. Когда св. Павел говорит с христианами Рима о том едином теле, каким являются все верующие во Христе, он увещевает их не превозноситься, наоборот, всякий должен оценивать себя «по мере веры, какую каждому Бог уделил» (Рим 12,3). Верующий учится видеть самого себя, исходя из веры, которую исповедует: образ Христа – это зеркало, в коем он обнаруживает собственный завершённый облик. И как Христос объемлет в себе всех верующих, образующих его тело, христианин осознает себя в этом теле, в изначальной связи со Христом и братьями по вере. Образ тела не желает свести верующего к роли безымянной части некоего целого, детали какого-то большого механизма, но скорее подчеркивает жизненное единство Христа с верующими и всех верующих между собой (Рим 12,4-5). Христиане суть «одно» (Ср. Gal 3,28), без потери своей индивидуальности и в служении другим каждый достигает полноты собственного бытия. Тогда становится понятно, почему вне этого тела, этого единства Церкви во Христе, той Церкви которая, по словам Романо Гвардини «есть историческая носительница всеохватного взгляда Христа на мир»,[16] вера теряет свою «меру», не находит равновесия, необходимого для поддержания самой себя. Вера имеет форму необходимо церковную, исповедуется внутри тела Христова как конкретной общины верующих. Именно из церковной среды вера открывает каждого христианина всем людям. Слово Христа, единожды услышанное, своей собственной силой обращается у христианина в ответ и само становится словом изреченным – исповеданием веры. Св. Павел утверждает: «сердцем веруют […], а устами исповедуют ко спасению» (Рим 10,10). Вера не является личным делом, индивидуальным концептом, субъективным мнением, но рождается из слушания и предназначена провозглашаться и стать вестью. Поистине, «как веровать [в Того], о Ком не слыхали? как слышать без проповедующего?» (Рим 10,14). Вера действует в христианине, исходя из полученного дара, из Любви, влекущей ко Христу (Гал 5,6) и делает его соучастником пути Церкви, странствующей в истории до ее свершения. У того, кто изменился подобным образом, открывается новое мировоззрение, вера делается светом его очей.

Глава вторая

Если не уверуете, не уразумеете

(ср. Ис 7,9)

Вера и истина

23. Если не уверуете, не уразумеете (ср. Ис 7,9). Так Септуагинта, греческий перевод еврейской Библии, осуществленный в Александрии Египетской, передает слова пророка Исайи, обращенные к царю Ахазу. Предполагается, что вопрос понимания истины должен быть ключевым вопросом веры. Однако в еврейском тексте мы читаем нечто иное. Там пророк говорит царю: «Если не уверуете, не устоите». Здесь имеет место игра слов с двумя формами глагола ’amàn: "уверуете" (ta’aminu) и «устоите» (te’amenu). Устрашенный мощью своих врагов, царь ищет безопасности в союзе с великой Ассирийской империей. И тогда пророк призывает его довериться той истинной скале, что одна лишь не пошатнется, Богу Израиля. Поскольку Бог заслуживает доверия, благоразумно ввериться Ему, основывая свою безопасность на его Слове. Это тот Бог, незыблемый фундамент верности завету, которого Исайя потом дважды называет «Богом истины» (ср. Ис 65,16). Можно подумать, что греческая Библия переводя «устоите» как «поймете» полностью изменила текст, передавая библейскую концепцию доверия Богу через греческое понимание. Однако этот перевод, хотя и несомненно устанавливает диалог с эллинистической культурой, не противоречит динамичному и глубокому смыслу еврейского текста. В сущности, несокрушимость, которую Исайя обещает царю, исходит из понимания деяний Бога и того единства, которое Он привносит в жизнь человека и историю своего народа. Пророк призывает постичь пути Господа, прозревая в верности Бога мудрый замысел, управляющий веками. Св. Августин обобщает значение слов «понимать» и «устоять» в своей «Исповеди», когда говорит об истине, которой могут довериться те, кому нужна почва под ногами: «Тогда я встану и утвержусь в Тебе, в образе моем, в истине Твоей».[17] Из контекста мы знаем, что желанием св. Августина было продемонстрировать, каким образом эта достойная доверия истина Бога – как это следует из Библии - означает его неизменное присутствие в ходе истории, его способность связывать времена, собирая рассеянные дни человека[18].

24. Прочтение в этом свете отрывка из книги Исайи приводит к следующему наблюдению: человек нуждается в понимании, нуждается в истине, потому что если истины нет, то ему не на что опереться, некуда идти. Вера без истины не спасает и не дает защищенности. Она остается лишь красивой сказкой, проекцией нашего стремления к счастью, и удовлетворяет нас лишь настолько, насколько мы хотим быть обманутыми. Или же сводится к прекраснодушию, конечно, приятному и утешительному, но подверженному перепадам нашего настроения, превратностям судьбы и не способному поддержать на дороге жизни. Будь вера такова, царь Ахаз был бы прав, не рискнув играть своей жизнью и безопасностью государства под влиянием эмоций. Но именно в силу своей связи с истиной вера способна привнести [в ситуацию] новый свет, превосходящий расчеты царя, поскольку она видит дальше и ведает деяния Бога, верного своему завету и своим обетованиям.